местный бар в Питере.

Желанный выходной начинается с суеты; Антону не даёт покой сегодняшний день — к родителям ехать надо, всё-таки, деньги отдать стоит. — Тош, ну ещё ж рано,— вздыхает Роман, потирая глаза; вчера остался ночевать у друга, ибо тот его в дождь и слякоть домой не отпустил, — Иди поспи чуть. — Да какое рано?!— Антон не даст покоя; не себе, не Пятифану, — Надо уже ехать! — Почему именно утром? — Уже обед,— твёрдо цедит сквозь зубы, на что шатен лишь сглатывает, неловко отводя взгляд, — И вообще, деньги сами себя не отправят,— взгляд в окно переводит, — Поэтому скоро надо будет идти на электричку. — Хм-м..— Роман садится на стул, опуская задумчивый взгляд, — Может я с тобой поеду?— внезапно для самого себя выпаливает; он готов на что угодно пойти, лишь бы с Петровым подольше остаться, а после и сам себя материт в голове, ибо ему надоела эта не взаимность. — И чё ты там будешь делать?— устало вздыхает Петров, исподлобья глядя на Ромку. — Не знаю,— жмёт плечами, — Просто так, за компанию, чтобы скучно не было. — А с тобой прям весело!— широко руками разводит, тон едва повышая. — А что, не весело?— старший жалостливо скулит, брови вскидывая и губы выпячивая, по детски показывая, что недоволен. Антон усмехается, снова к окну поворачиваясь. — Ладно, если хочешь — едь со мной.— приподнимает уголки губ, да вздыхает; он уже не чувствует той тяжести в животе, что от веса кошек приходился; теперь там легко, словно бабочки порхают. — Спасибо,— на лице Пятифана улыбка появляется, — Только давай лучше вечером поедем, а? — Почему?— хмурится, брови к переносице сводя. — Потому-что, Тош,— вздыхает, — Так рано ехать — смысла нет просто. — Ладно,— закатывает глаза, — Тогда поедем в часов шесть вечера. Старший кивает, по прежнему улыбаясь; он и сам бабочки в животе ощущает; хоть и надоедает эта любовь, но быть рядом с Тошей — это лишь в одно удовольствие выливается. *** Уплетая яичницу, честно приготовленную Романом, над парнями виснет тишина; лишь звук вилок, ненарочно бьющихся о некрепкую сталь тарелок, и ветер за окном, да колёса машин. Первым решается подать голос Антон. — Ром,— пережёвывая, начинает, — А ты вообще сколько всего бабла на меня потратил? — В плане?— глотая пищу, хмурится. — Ну, бля, ты столько мне шоколадок накупил, так ещё и духи,— взгляд неловко отводит куда-то в сторону, — Думаю, тебе всё это недёшево обошлось. — Точно не помню, если честно,— языком по клыку проводит, задумываясь, — Ну, шоколадка в целом стоила рублей триста. — А сигареты?— зыркает точно в глаза напротив, — Ты же и их мне покупал. — А сигареты сто пятьдесят,— пожимает плечами; холодка по телу нет уже от глаз чужих, что в душу смотрят, — Бля, ну я столько раз к тебе заходил, что уже и сосчитать сложно. — Это да,— кивает, вставая со стула, — Ты доел? — А?— будто выплывая из мыслей, на сушу выходя, брови вскидывает, — А, ну, да. — Давай сюда.— безоговорочно берёт чужую тарелку, да ставит обе в раковину. — Давай я помою. — Ром, ты у меня, что-ли, домохозяйкой устроился? То пожрать мне приготовишь, то за меня посуду вымоешь.— и усмехается. — Для тебя могу быть кем угодно.— парень улыбается едко. Младший вздрогнул, будто одна из бабочек крылышком по печени прошлась — так и есть, наверное. — Не, посуду я сам помою,— и улыбается в ответ, — Всё-таки, я должен чё-то делать. — Никому ты не должен,— Ромка махнул ладонью, — Тут должен только я тебе. — Мне кажется, или тебя просто заводит мысль, что ты — мой раб? Шатен покраснел, тихо прокашлявшись, но уверенность вернулась быстро; — А если даже и так?— изгибает одну бровь в вопросительной форме. — Я не на такую реакцию рассчитывал, блядь...— шипит, отворачиваясь к раковине и включая воду. Пятифанов смехом слабым заливается, голову опуская. — Ладно,— вздыхает, отходя, — Тогда ты домывай, а я пойду. — Куда? — В магазин,— уточняет, — Сигарет купить надо. — А, хорошо,— взяв губку для мытья, наливает туда моющее средство, — Только бери Винстон, а не Мальборо свои! — Хорошо-хорошо.— и улыбается, едва зубы белые оголяя; и как у курящего человека могут быть такие крепкие, белоснежные зубы? *** Время ближе к вечеру; небо уже желтеет постепенно, а птички на небе стаей движутся. Воздух приятно опаляет кожу, а та уже не столь металлическая; погода меняется быстро, но асфальт все ещё влажный от вчерашнего ливня. — Блядь, сколько там до этой ебаной электрички?— рычит младший, суетясь; суетясь также, как и утром. — Ещё минут десять,— утешает его Рома, — Скоро приедет, не кипишуй. — Да как тут не кипишовать?..— раздражённо вздыхает, руки на груди складывая. — Как-нибудь,— Роман плечами пожимает, — А ты, кстати, маму предупредил? Блондин застывает, а после ладонью по волосам проходится. — Бля-я-я,— тянет, скуля, — Точно!— и руку в карман пускает, трепетно ища телефон, — Спасибо, что напомнил. Пятифанов кивает; а для кого — неясно; и это “спасибо„ от младшего до сих пор тепло слышится, да будто акцент на себе самом ставит. Младший отходит в сторону, набирая Карину; ещё пара гудков, и на конце голос женщины слышится — родной такой — мама, как никак. — Ало?— негромко произносит Петрова. — Ало, привет, мам,— суетливо тараторит Антон, — Ты как? — Привет, сынок,— интонация Карины, вроде, спокойна, — Я - нормально. А ты чего звонишь? — Вобщем,— вздыхает, решаясь сказать, — Я к тебе с другом еду сейчас. Женщина на конце трубки охает — то-ли восторженно, то-ли удивлённо. — Правда? Сынок, а чего сразу не сказал? — Да забыл просто,— неловко чешет затылок, — Вобщем, деньги есть. Сорок восемь тысяч. — Господи, Антон, как ты так быстро насобирал их? — Да мне как раз друг и помогал,— улыбается слабо, а бабочки вновь оживают, крыльями быстро размахивая и летая где-то в животе, — Тридцать тысяч насобирал он, а я только восемнадцать. — Боже, какой хороший друг,— Карина улыбается, а голос почти дрожит — слёзы радости, что-ли, наворачиваются? — Это ты с ним едешь сейчас? — Да, мам,— кивает, — До электрички ещё десять минут. — Вот и прекрасно!— повышая тон, ещё более радостно воскликает Петрова, — Тогда когда будете подъезжать — позвонишь! — Хорошо, мамуль,— уголки губ выше приподнимаются; невесомо так, что даже сам Антон этого не замечает, — До встречи, люблю тебя. — Я тебя тоже,— со вздохом, — До встречи. И звонок снова обрывается — в принципе, как и всегда. Блондин с улыбкой возвращается к Роману, вставая рядом и смотря по сторонам — мало-ли, электричка раньше приедет? — Ну что, как там?— интересуется Пятифанов, смотря куда-то вдаль. — Мама рада,— выбрасывает кратко — как отрезал, — Ждёт нас. — Ты сказал, что не один?— руки в карманах штанов прячет. — Да,— делает свежий вдох; воздух сладок, а ещё более сладким кажется сочетание духов Антона и духов Пятифана, — Она не против. — Хорошо,— улыбается; улыбка такой свободной кажется; она уже давно не раздражает младшего — только умиляет, разве что, — До электрички уже пять минут осталось. — Так быстро время прошло, что-ли?— блондин хмурится, на мгновение глаза расширяя; глядит на часы — и вправду, — В натуре, бля. — Ебать у тебя лексикон,— смеётся слабо, — Через каждое слово мат. — Говорит тот, кто в начале вставил “ебать”.— закатывает глаза под ещё более заливистый смех друга; слушая смешки Пятифана, и сам выпадает. *** — Вид красивый,— подпирая подбородок рукой, скользит взглядом по деревьям, — Согласись, а? — Да, красивый,— шатен также в окошко смотрит, — Только его хуй разглядишь — электричка, как, блядь, Молния Маккуин. — Реально,— кивает, соглашаясь, — И куда гонит, водила? — Хуй знает,— Пятифанов откидывается на спинку сиденья, — Но это лучше, чем как улитки ползти. — Ну тут и не поспоришь,— ёрзает на диванчике, — Сука, сиденья такие... холодные. — Прям как ты.— усмехается — то-ли грустно, то-ли поникше — а может и так, и так. Петров замирает, опуская взгляд; хмурится, внимательно разглядывая пол, будто там ответ написан; переваривает слова товарища, шмыгая носом. Тишину глушит лишь звук электрички, по рельсам идящей. — Всмысле?— нарушая тишь, не шумно подаёт голос младший. — Да забей,— махнул рукой Роман, — Не бери в голову. А Петров из головы его слова не выбрасывает; пытается понять, что старший имеел ввиду; может, это что-то завуалированное? — Чё, блядь?— думает Петров, — Он меня, типа, холодным назвал?— хмурится, брови к переносице сводя, — Та ну, ебать, он точно не это имел ввиду,— усмехается еле заметно, всхлипывая, да взгляд снова в окно переводя, — Не такой уж я и холодный. *** В груди отдает слабой болью; сердце бьётся размеренно, но, кажется, совсем скоро ускорит ритм; кожу обдувает холодный ветер — да, в этом месте всегда холодно — даже летом. — Эх, ностальгия,— с сарказмом, вздыхая, протягивает Антон, — Аж в сердце закололо. — Я тоже тут жил,— начинает Пятифанов, пиная один из камней носком кроссовка; глаза младшего выпячиваются, — До двенадцати. — Чё, реально?!— вздрагивает на секунду — то-ли от холода, то-ли от удивления. — Да,— кивает, щурясь от ветра, — Тут ещё мент неподалёку живёт. — Не Тихонов, случаем?— усмехается блондин. — Он самый,— кивает, — Постоянно меня, малолетку, в отделение забирал. — Так ты, что-ли, распиздяем был? — Тем ещё,— вздыхает тяжко; воспоминания волнами хлынут, под кожу, словно мороз, забираясь, — То пьяным меня спалит, то с сигой за гаражами словит, то после драк. — Пьяным?— хмурится, — В двенадцать лет? — Ну да,— смеётся, — С моим батей там не то, что пьяным, а и под травой можно было быть. — А чё с батей?— не открывает взгляду от задумчивого Ромки; тот таким безмятежным, таким спокойным кажется, что даже обнять хочется. Но младший не обнимет — нельзя. Эх, и до чего же ты пидорас, Тоха! Обнять ему захотелось... Тьфу, блядь. — Батя сидел,— опускает взгляд, смотря в землю, — Сначала за убийство семь лет отсидел, ещё когда мне около трёх было,— пересказывает монотонно, — Он и до этого шнырялся. То героином, то мефа нанюхается,— делает паузу, прокашлявшись, — А когда мне пятнадцать было, так его вообще на пожизненное за продажу мефедрона загребли. — Разве за продажу могут на пожизненное посадить?— сводит брови к переносице; на друга уже не смотрит, взглядом лишь по земле скользя. — Конечно могут,— усмехается, — Ты, видимо, в статьях не разбираешься. — Я такое и не изучаю,— улыбается грустно, — А ты сейчас с ним общаешься? — Нет,— башкой мотает в отрицании; во взгляде уже нет той живности, кажется, лишь пустота мелькнула; воспоминания неприятны до дрожи в коленках, до бешеного ритма сердца, до нескончаемого адреналина и желания забыться, — Уже вот, семь лет не виделись. — Пиздец,— вздыхает блондин, а после голову поднимает, — О! — Что?— Пятифанов резко поднимает взгляд, осматриваясь по сторонам. — А вот и дом, “милый” дом.— указывает вдаль; там стоит двухэтажное жильё, обшарпанное на вид, деревянное какое-то, что-ли. — Нихуя себе домишко,— усмехается Роман, — Там целая стая коров поместится. — А то! Парни ускоряют шаг, точно бредя к тому дому; иногда смотрят вокруг, слушая шуршание листьев; деревьев так много, ведь жилище в лесу стоит — стрёмно, конечно. Ещё более тревожно ночью тут ходить, а потому Петровы никогда по ночам из дому не выходили — в принципе, и незачем тут в тёмное время суток бродить — только если ты маньяк или какое-то дикое животное, проживающее в лесу; хотя, сова — она не дикая, но по лесу всё равно по ночам ходит; сова.. хах.. Антон до сих пор помнит, как младшая сестра к нему спать просилась, аргументируя это словами “Там опять эта сова!” А утром, за семейным столом, Борис тихим басом на эти слова объявлял: “А ты не пробовала подружиться с ней? Вымышленными мышами покормить?” — и до сих пор не ясно — то-ли это сарказм и едкая насмешка над детским страхом, то-ли утешение и поддержка была; скорее всего — первое. А мама, то и дело, что отвечала: “Не подначивай ребёнка! Просто малая ещё, и спать одна боится.” Воспоминания из детства— они тёплые, прям как мягкий плед и сладкий, свежий чай. Тогда Антон ещё не знал, до чего же жестока бывает взрослая жизнь. Антон ударяет костяшками по твёрдой двери; стук очень тихий получается, а потому Петров стучит ещё раз — кулаком, да погромче. Ещё пара секунд, и за дверью слышатся быстрые шаги, а после ручка опускается вниз. — Мальчики, вы уже пришли?— женщина отворяет дверь, с ног до головы осматривая обоих парней. — Привет, мам.— младший сразу лестится в объятия Карины; Петрова целует его в щёчку, а после — Антон отстраняется. — А ты его друг, да?— вежливо произносит женщина, разглядывая Пятифанова, что скромно стоял рядом с блондином. — Да,— кивает, — Рома.— протягивает руку. — Карина,— отвечает на рукопожатие, — Вообще, женщинам руку не жмут, но ладно.— улыбается приветливо. — Извините, растерялся.— улыбается в ответ. Антон мнётся, копошиться в карманах, в поисках денег; вынимает купюры, сложенные пополам. — Держи, мам.— протягивает Карине накопленные. — Ой, сыночек...— женщина вздыхает, принимая деньги, — Спасибо тебе,— ещё раз обнимает сына, а после поворачивается к Роману, — А тебе, Ромочка, ещё больше спасибо.— и улыбается счастливо, пытаясь слёзы радости сдержать; тянется вперёд, да в знак благодарности обнимает и шатена. — Да что Вы, не стоит!— скромен, но на объятия всё равно отвечает. Спустя ещё несколько секунд Карина уходит в комнату — деньги надо положить в укромное место, дабы отец не нашёл. — Ну, с мамой ты моей поладил,— чуть покачиваясь на месте, складывает руки на груди Петров, — Надеюсь, с сестрой тоже поладишь. Парни взглядами сталкиваются; смотрят долго, неотрывно; младший давно не боится увидеть в серой радужке разочарование, а старший не боится холодка, что ранее по телу пробегал. Они так и глядят долго, на лицах обоих улыбка медленно появляется, а после — они и вовсе заливаются смехом; всё-таки, долгие переглядки способны заставить посмеяться. — Так, мальчики,— выходя из комнаты, заявляет Карина, — Разбувайтесь, проходите, чаю попьём! — Ой, мам, ну ты чего...— скулит Петров. — Так, Антон, не выпендривайся!— снимает с сына его кофту, — И ты, Рома, тоже! Роман кивает, покорно разбуваясь, пока Антон также нехотя стягивает с себя куртку. — Ой, сынок,— женщина принюхивается, слегка приближаясь к шее сына; склонять голову не надо — Карина итак в двое ниже младшего — вымахал, как никак, — У тебя духи новые?— да, запах того одеколона довольно сильно в нос ударяет; он сладок и нежен, хоть и мужской. — Ага.— Петров смутился, пока Пятифанов, в попытке сдержать смех, прыскает в руку. — По запаху, вроде, дорогие,— произносит женщина, не унимаясь, — Ты сам купил, или подарили? Петров врать не собирается — это не в его случае; тем более, если это связано с подарками и помощью Ромки. — Подарили...— молится, чтобы Карина не спросила, кто подарил. — А кто?— блядь, ситуация - дерьмо... — Кхм,— Антон краснеет, а после — тихо бормочет, — Рома. — Ой, правда что-ли?— охает русоволосая, — Так вы, с Ромой, очень хорошие друзья, да?— да, ебать, настолько хорошие, что аж трахнулись по пьяни. — Да, хорошие,— неохотно цедит Петров, судорожно пытаясь перевести тему разговора, — А этот еблан где? — Сына!— раздражается женщина, хмурясь, — Не матерись! Пятифанов по прежнему смех сдерживает, хотя, зная ситуацию с отцом младшего, ему не совсем до смеха становится. — Так где он? — Спит.— вздыхает тяжко. — Опять бухой? — Ну, а какой ещё?— смотрит, как сын стягивает обувь. — Сучий потрах...— тихо, под нос шипит младший, окончательно разбуваясь; разбуваясь или разбиваясь — неизвестно; детская надежда на исправление отца всё-же в уголке души витает, хоть младший и давно уже вырос, и не столь наивным быть должен. — Сынок, я не глухая,— уточняет Карина, — Подбирай выражения, хотя-бы в этом доме. — Хорошо-хорошо. Внезапный звук открывания одной из дверей, а после громкий бас, что невнятно проговаривает неразбериху всякую. — Чё тут, блядь, происходит?!— все сразу оборачиваются на источник звука; сучий отец. — Борис, иди в комнату!— строго цедит Карина, злобно зыркая. — Не указывай мне!— глотая буквы, почти кричит, — О, я смотрю, у нас гости!— смотрит то на сына, то на его испуганного друга, что явно растерялся — не такого он ожидал, когда младший про отца рассказывал, — Явился — не запылился, пидорас!— невнятно цедит Борис, теперь уж чётко глядя на Антона. — Ты чё, потерялся?— и капли страха в глазах голубых не видно, а ноги лишь смело проходят вперёд; младший почти вплотную к отцу становится. — Ты как со мной разговариваешь, сука?!— отвратная вонь чужой пасти ударяет в нос — перегар, это точно перегар. — А ты уже без бутылки жить не можешь, да?— усмехается ехидно; глаза злые, до одури злые, как у быка, на красную тряпку смотрящего. — Ты чё, ахуел, пидорок?!— Борис толкает сына, но тот и бровью не ведёт — почему-то привычно уже, — Страх, блядь, потерял?! — А ты, я смотрю, по ебалу давно не получал, уёба?— младший подходит ближе, но рука женщины его останавливает. — Сынок, не стоит...— Антон опускает взгляд, и наконец-то видит — на предплечье Карины синяк, и явно не от падения. — Ах ты сука..— шипит младший, переводя глаза на отца, — Это твоих рук дело, гандон?!— кивает на фиолетовый след. — Ты как с отцом разговариваешь?!— почти замахивается, но получает толчок в грудную клетку. — Ты, сука, как смеешь на мою мать руку поднимать, алкаш ебаный?!— чувствует, как сзади его держат — мама, судя по всему. Шатен лишь глазами хлопает, тяжко дыша; наблюдает за всей картиной, и искренне надеется на спокойствие друга — но тот, кажется, не спешит утешаться. Борис пару секунд молчит, а после замечает испуганного Ромку, да вновь глядит на Петрова. — Так ты ещё и друга привел, да?— смеётся мерзко; настолько мерзко, что аж наизнанку воротит, — Или это твой любовник?— улыбается противно, а в горле младшего ком, — Небось в задницу долб... Хлопок; тихий, но отчётливо слышный; звук падения громким басом по комнате раздаётся. Блондин не чувствует боли в кулаке, что только что впечатлся прямо в пьяную физиономию отца. Зато Борис чувствует тягостную боль в носу. Крови на полу много — она с лица мужчины хлестает рекою. Антон хочет ударить ещё несколько раз, хочет забить до полу смерти, но его удерживают крепкие руки сзади— Рома. — Да что-бы тебя трамвай переехал, сука, недоделанный бухарь, уёбок!— душераздирающе крики Петрова, что пытается вырваться из крепкой хватки друга, — Ненавижу тебя, пидрила конченная!— рычит почти; кажется, попадает ногой по челюсти на полу сидящего отца, — Пробухал полжизни, нихуя не зная даже о своём сыне!— орёт; орёт, что есть мочи, — Сдохни, блядина! Не замечает, как уже оказывается на улице — пелена гнева замылился всю видимость, а сейчас перед глазами лишь лицо Романа. — Тош, Тош, спокойно...— ведя отдышку, почти шепчет Пятифанов, — Это я, видишь? Всё хорошо. Антон постепенно успокаивается, но та злоба не уходит; он даже не обращает внимание на то, что на холодной земле стоит босиком, как и Ромка. — Блядь,— вырывается, отталкивая Пятифанова, — Я уже заебался! — Я знаю,— вздыхает; видит, как тяжело Петрову; это правда тяжело, это правда унизительно, это правда очень обидно. Но старший находит в себе силы лишь со спокойной душой произнести тихое: — Покурим? В его руке пачка сигарет, а одну он протягивает другу. Антон долго смотрит на сигарету в руке напротив, но, всё-же, берёт её, зажимая меж губ, пока шатен ищет зажигалку. — Покурим.