местный бар в Питере.

Кровать жёсткая, неудобная, а от того в спине у Антона болью слабой отдаёт. Но ему уже всё равно — привык. Он смотрит какую-то скучную передачу; такую-же скучную, как и всё вокруг. Сейчас весь мир кажется серым, тусклым. Потому-что... А хуй знает, почему. Наверное потому, что Ромы рядом нет. Ха-ха, пидор, блядь. Скучно ему без Ромы. Нормальный мужик бы нашёл себе тёлку и развлекался, а не тосковал по какому-то обсосу. Тиканье часов, висящих на стене, слышится еле-еле, хоть звук у телевизора не на полной. Тяжко, очень тяжко, но терпимо. Младший готов был ударить себя по лицу, когда вспомнил — завтра придут хозяева квартиры, дабы младший заплатил за ещё один месяц проживания в ней. Он еле как эти три года здесь оттянул, и конец каждого месяца казался до ебени матери мучительным, словно пытка. Неохотно поднимаясь с постели, парень приоткрыл тумбочку, а там кошелёк — пыльный; пыльный, ведь тумбочка сама по себе пыльная; пыльная, как настроение Антона на данный момент. В кошельке всего жалкие две тысячи лежит без дела. Их точно не хватит, тем более на уплату за квартиру. — Блядство,— фыркая под нос, думает Антон, — И чё мне, на улице жить?— вздыхает. Бабочки, что после пробуждения, в сноведениях перед которым были утехи с Ромкой, сменяются на кошек — агрессивных, злых, что коготками за мягкую плоть сердца цепляются. Того, что в снах, не было, нет и не будет в реальности, хотя бабочки всё равно иногда оживляются, а моральные кошки — они есть моральные кошки — то-ли дикие, как звери лесные, то-ли мягкие, как домашние пушистики. И младший даже не задумывается, что моральные кошки — это либо о печали, либо о дружеской эмпатии, а бабочки — это уже что-то большее, чем обычная эмпатия. Ну да, когда к тебе завтра приходят хозяева хаты с желанием взять деньги за ещё один месяц твоего проживания в этой квартире — тут точно не до размышлений о том, кто там у тебя в животе сидит — кошки или бабочки, и что они вообще значат. Но рука едва тянется к телефону, а после ловко его берёт; пальцы по привычке клацают на кнопки, набирая нужный номер, а после — ладонь и вовсе устройство к уху прижимает, пока это самое ухо чувствует боль в барабанных перепонках от протяжных, тягостных гудков на конце того провода. — Да?— слышится на той стороне. — Пизда.— смеётся Антона, а после слышит громкое “блядь!” в трубке, от чего сыпится ещё больше. — Тош, ты бы мог и нормально ответить!— возмущается Роман. — Да ладно, не кипятись,— с лёгким смешком произносит Петров, — Чё, как дела у тебя? — Нормально,— по-доброму усмехается; по-доброму, как и всегда; твою мать, какой же он добрый, — Твои как? — Хуёво. — А чего так?— хмурясь, сводит брови к переносице. — Не буду вдаваться в подробности.— и улыбается саркастично. — Ой, бля, какой загадочный,— с выражением произносит старший, заставляя Антона хихикнуть в трубку, — Так что случилось-то? — Да не бери в голову,— отмахивается легко, надеясь, что больше подобных вопросов от Ромки не поступит, — Лучше ко мне приходит, чаю выпьем. — М-м-м... чай...— с саркастично томным, да пошлым тоном, лепечет Пятифанов. Блондин сыпется вновь; он так много смеётся, но никогда не думал, что будет долго жить; он так часто улыбается, но никогда не был добрым. Потому-что смех не всегда продлевает жизнь, а улыбка — не всегда бывает добра. — Так, давай тут без своих пошлостей, извращенец.— сменяя тон на строгий, говорит парень. — Ой, а ты прям святой. — Да,— невозмутимо так, будто ответ до одури очевиден, — Я вообще не знаю, что такое пошлость,— серьезный тон, но явно сарказм, — Вот ты спроси меня, что такое целомудрие, и...— делает паузу, протягивая последнюю букву, будто вспоминая что-то, — Ну и всё, больше я ничего тоже не знаю. — Хорошо,— слабо смеясь, — Что такое целомудрие?— улыбается ехидно. — Это когда ты в целом мудрый. И тут сыпется уже Ромка; и непонятно, от чего — от буквальности ответа, от серьезно-саркастичного тона, или от всего сразу. — А ты в целом мудрый?— отходя от смеха, спрашивает Роман с лёгкой отдышкой. — Не думаю.— сдерживаясь, дабы не заржать в голос, почти сквозь зубы бормочет Петров. — Как не стыдно!— тянет шатен, — Непорочный! Зла на тебя не хватает! — Блядь,— наслаждаясь мелодичным смехом на конце того провода, шикает Антон, — Ты заебал, — и смеётся тоже, — Ну, ты прям натуральная дамочка из сороковых! — Так ты это,— начинает вновь блондин, — Придёшь, не? Я нахуя тебе звонил? — Не знаю,— пожимает плечами Роман, — Целомудрие и непорочность обсуждать, может? — Да блядь!— возмущается парень, — Рома, ты заебал! А старший не успокаивается — ржёт, как не в себя. — Да всё-всё, не злись,— с улыбкой на лице проговаривает, — Приду я. — Вот и хорошо,— бормочет младший, приподнимая уголки губ, — И цирк тут мне не устраивай. — А я устраивал?— с возмущением. — Ой, всё!— и звонок обрывается. Ромка усмехается добро, поднимаясь и спеша собираться к младшему, пока тот безмятежно на постели лежит, зная, что приятель точно придёт. А кошек будто и не было, как и хозяев квартиры, что завтра должны придти и забрать деньги. *** — Привет.— смотря на Ромку, первым делом говорит парень. — Привет, целомудренный,— с улыбкой переступает порог, за слова получая ладонью по плечу, — Да всё-всё, не дерись!— смеётся. — Надеюсь, ты не будешь меня доканывать этим целомудрием всю жизнь.— закатывает глаза, опираясь спиной о стену, да скрещивая руки на груди. — Ближайшую неделю точно буду,— разбувается, стягивая олимпийку, а после чует запах сладкий, знакомый, — Еба-ать,— тянет он, — У тебя теперь этими духами на всю хату несёт. — Да знаю,— пожимает плечами, — Но ничего сделать не могу,— держит паузу, а после — продолжает быстро: — И вообще, это ты выбирал эти духи, так что не мои проблемы. — Справедливо,— усмехается парень, — Ну чё, чай? — Ля, какой наглый,— цокает языком, пока старший улыбается по-чеширски, — Ну не стыда, ни совести!— и идёт на кухню, пока шатен стынет в проходе, — Чё встал?— оборачивается, выводя друга из транса, — Идём. А старший оклимается, да пойдёт; не будет говорить, что засмотрелся на, до дрожи в коленках, красивое лицо. Не будет говорить, что уделил также внимание глаз пухлым губам Петрова. Не будет говорить, что сердце застучало о рёбра в обезумии, когда в голове вспыли картинки, где младший позволяет трогать свою талию, целовать уста, касаться языка языком и пускать пальцы в мягкие локоны. Не будет — Антону это знать ни к чему. — Так...— бормочет под нос, газ на конфорке включая, да зажигалкой чиркая — она огонь распыляет ярко, над которым чайник тут же ставится, — Давай садись.— бросает взгляд на стоящего в дверном проёме Ромку. — Сажусь, сажусь,— безоговорочно, едва улыбаясь, присаживается на стул; привычный стул — он там ни раз сидел, и ни раз за этим столом ел, — Ах да..— будто вспоминая что, — А чего с делами то хуёво? Рассказывай давай, что случилось. И Антон вздыхает раздраженно — ненавидит такую любопытность, а старший, замечая это, лишь, в очередной раз, мысленно карит себя и свою навязчивость. — Блядь,— вздыхает снова, садясь на стул, что напротив, — Ну, короче,— тянет время, пока тишь глушит жужжание чайника над огнем, — Из хаты меня выселят. Роман губы приоткрывает, хмурясь. Что он только что сказал? — Всмысле?— поднимает взгляд; не боится в глаза чужие смотреть, потому что взор напротив кажется тёплым, — Почему? — Платить нечем,— вздыхает снова, да тяжко, — Две тысячи в кошельке, а хозяева завтра придти должны,— и опускает глаза в пол, — У меня итак долг три восемьсот, а они мне третью поблажку не сделают. И Пятифанов не отвечает, лишь утопает в долгих раздумьях; есть у него один вариант, как помочь другу, но вряд-ли тот на это согласится. — Слушай,— начинает тихо, да чувствует на себе взор пристальный, — У меня идея есть. — Валяй.— бросает кратко, внимание зрачков уже полу уделяя. — Может тебе ко мне переехать?— видит расширенные глаза блондина, и тут же добавляет: — Ну, по дружбе. — Да понятно, что по дружбе,— более громко начинает Антон, — Но бля, я так не могу. — Почему?— хмурится, перебирая варианты в голове, по причине которых младший отказывается. — Ты итак дохуя для меня сделал,— пожимает плечами, почёсывая шею, — А тут, блядь, перебор немножко. — Ну, я же не одолжение тебе делаю. — Да как не одолжение? Ты же, типа, помогаешь, а это и есть одолжение.— разводит руками; если честно — хотелось бы переехать, да вот, причина отказа уже сказана была. — Считай, что это благодарность за прощение. — Нихуя себе благодарность,— нервно усмехаясь, вскидывает брови парень, — Да чтобы меня так бомжи у подъезда благодарили, за то, что я им мелочь в стаканы кидаю. — У нас тут нет бомжей... — Да я образно.— рукой кратко машет, да тут же слышит свист чайника, поднимаясь со стула. Выключает чайник, да разливает кипяток по кружкам. — Так что по поводу переезда?— не унимается, упёртый пиздец. И младший снова вздыхает; протяжно, устало, потерев глаза подушками пальцев, а после, садясь обратно, выдаёт: — Ладно,— откидывается на спинку стула, складывая руки на груди, — Сегодня соберу вещи,— облизывает губы задумчиво, — А завтра перееду. — Заебись,— улыбается; глупо, но мило — как и всегда, — Тогда завтра я за тобой зайду. — Не думаю, что тебе стоит заходить. — С чего это?— хмурится, сводя брови к переносице. — Ты сегодня, возможно, снова будешь у меня ночевать,— берёт кружку с чаем, — Хотя хуй знает, это уже как ты решишь. — Ну, я был бы не против остаться у тебя,— задумчиво тянет, — Но, я всё-таки домой пойду. Я же не жить тут у тебя буду, всё-таки. — Зато я у тебя, видимо, буду. — Ну, да,— усмехается, почти смеясь; по-доброму, как и всегда, — Покурим? На мгновение проскальзывают в голове обоих воспоминания из вчерашнего дня, но и один, и другой быстро выбрасывают их оттуда. — Покурим.— со вздохом тяжким. И парни идут на балкон, пока в руке у одного пачка винстона и зажигалка, а у другого — ноша на плечах, почти скинутая. Ещё пара минут, и Антон уже затягивается, прикрывая ладонями огонёк по привычке, что принадлежит зажигалке, которую обхватывают чужие руки; такие-же чужие, как родной цвет волос. Выдыхает парень дым, тут же в окно отворачиваясь; скользит глазами по давно знакомым окрестностям, делая одну за другой затяжкой. — Слушай,— первым законы тишины нарушает Пятифанов, — А ты бы хотел бросить курить? — К чему этот вопрос?— не глядит, поднося фильтр сигареты к губам. — Не знаю,— пожимает плечами, — Просто я бы хотел. — Я тоже много чего хочу.— усмехается — то-ли поникше, то-ли с насмешкой не злобной. — Например? — Очки новые, кошку,— перечисляет не быстро, но уверенно, — Кроссовки “kappa”.— со вздохом, выдыхая дым, рассеивающийся в воздухе. — А ещё? Антон долго мнётся перед тем, как сказать, а после выпаливает тихо: — Любви и ласки. Ромка молчит; переваривает услышанное — от такого холодного человека, как Петров, это было явно неожиданно услыхать, да и тем более в такой, казалось-юы, обыденной ситуации. — Понятно.— поджимает губы, да и сам наконец-то затягивается — И курить бы тоже бросил, если бы мог,— прикусывает щёку, — У меня силы воли нет, вот и всё. — Считаешь себя слабым? — Что? Нет,— усмехается; за улыбкой прячет правду, что перед глазами людей ярко-выраженно мелькает, — Я не слабый.— мотает головой, будто самому себе это доказывая. И шатен молчит, ещё довольно долго находясь в своих раздумьях. *** Антон просыпается с болью в спине, а помнит он почти всё, а конкретно то, что сегодня они просто покурили с Ромкой на балконе, собрали его вещи к завтрашнему переезду, а после — старший ушёл к себе. И снова бабочки в животе, вызванные новым сном. — Тош,— сладко шепчет на ухо, — Ты такой красивый. — М-м..— мычит, не отвечая. — И чего ты молчишь, котёнок?— опускает руку на талию, обвивает нежно, поглаживая невесомо; блондин даже не вздрагивает, лишь наслаждаешься прикосновениями. — Я имею право хранить молчание.— игриво улыбается, будто провоцируя нарочно. — Так я, значит, мент?— также с улыбкой, да томным голосом. — Да,— отстраняется слабо, полностью откидываясь на кровать, ложась во весь рост, — Арестуйте меня, офицер. — А ты совершил преступление?— ухмыляясь, поддаётся вперёд, нависая всем телом. — Да. — Какое-же?— гладит по плоскому животу. — Возбудился от Вас,— без капли стеснения, рукой скользя по чужой шее, — Вы должны это исправить. Это Ваша работа.— игривый, как котёнок. — М-м,— опускается к чужому уху, кладёт ладонь на бедро гладкое, а после нежно шлёпает, — Плохой мальчик.— томно, сладко и безумно горячо. — М, да..— почти стонет, — Я плохой мальчик,— выгибается, когда чувствует тёплые руки под своей футболкой, — Накажите меня. — С радостью,— проводит подушкой большого пальца поперек пухлой губы, — Я сделаю тебя хорошим, не волнуйся. — Да,— также стонет, — Умоляю~... А дальше лишь скрещенные руки, быстрый ритм, толчки в упор, твёрдый член внутри, сладкий запах разврата, вздохи и выдохи, перемешанные со стонами, и контроль с подчинением, что идеально подходят друг-другу. И Антону даже немного грустно становится, что сон этот закончился, что не реальностью был, но он эти мысли отбрасывает быстро. Младший на часы глядит украдкой — уже вечер, темнеет слегка. И так не хватает чего-то, а чего — неясно, но Петров лишь ходит по квартире около десяти минут. Уже скоро магазины закроются, надо бы купить что-то. А что — непонятно. Еда вроде есть, но купить что-то хочется. — Ладно, похуй,— идёт в прихожую, захватив те две тысячи, — Чё приглянется, то и куплю.— ну да, самый лучший выход в ситуации нехватки денег на проживание — это растратить последние бабки. Хотя, какая разница, раз он, считай, тут уже не живёт? *** Ветер снова опаляет кожу, как и ранее; машины езжут с фарами врубленными, ведь стемнело почти. А младший идёт медленно, не спеша, иногда ногами пиная камни; пиная камни, прям как Рома вчера, когда шёл к дому Петровых. Блондин уже почти к магазину подходит, как тут — знакомый голос слышит. — Тош, ты?— удивляется Роман, стоящий впереди. — О,— Антон подходит ближе, — А ты что тут делаешь? — Я?— усмехается, — Я в магазин зайти хотел, вот только вышел недавно. — Вот это совпадение,— хлопает в ладоши, — Значит вместе пойдём, получается? — Ну, получается так.— и улыбается; также глупо, легко и свободно; так, как младший не сможет улыбаться никогда. *** Парни говорят тихо — в общественном месте ведь. Магазин закрывается через полчаса, а значит — времени ещё полно. Пятифанов ходит неспеша, ища то, что надо, а Антон ходит за ним, ведь у него нет точного продукта, что купить надо. И проходя мимо холодильников с алкоголем, блондин останавливается; с прищуром лёгким глядит на стеклянные бутылки пива, за стеклом прячущиеся. А те так и манят к себе, манят ладонь обхватить себя — развратники; такие-же развратники, как Антон во снах; он тоже манит к себе Ромку, умоляя прикоснуться. А Рома берёт его полностью — берёт не буквально; берёт — в смысле —трахает; трахает жёстко и до упора; жёстко и до упора, но по одной лишь тихой просьбе, скрывающейся с искусанных губ, готов остановиться и с обеспокоенным взглядом спросить „всё в порядке?”, смотря на запыхавшегося блондина, со лба которого пот течёт; жёстко и до упора, потому-что так хочет Тоша; жёстко и до упора, потому что страсть — это любовь, а любовь — это нежность — эти двое слились в одной лишь этакой любви; нежность — в отношениях, а вот в постели — нежности не всегда есть место. Только страсти. Ромка зыркает на Антона в непонятке, видит пристальный взгляд того на бутылках. — Ты чего это там разглядываешь?— хмурится. — Ром,— начинает Петров, — Может по пивку? — Да я, как-то, не планировал...— чешет затылок, замявшись слегка. — Да ладно тебе!— подходит ближе, а в глазах его огоньки, — У меня дома бахнем. — Ну,— вздыхает, — Ладно, бери. А после, Антон радостный идёт к себе домой с Ромкой, держа в руках четыре стеклянных бутылок пива; пришлось скинуться деньгами, чтобы этим счастьем закупиться. А после, они напиваются; не до потери пульса и не до гона, а просто до томных взглядом, в которых лишь туман, словно дым сигарет, рассеивается, до заплетающихся языков и тупых диалогов, которые вызывают тёплые ощущения в уголке сердец, и до излишне громкого смеха, сопровождающимся матами и другими шутками. — А ты это,— вот-вот проглотив остатки некрепкого напитка, начинает младший, — Как вообще понял, что ты гомик? И шатен смеётся слабо, даже поникше немного. — Просто начало как-то к парням тянуть, вот и всё,— пожимает плечами, — Я, в принципе, к девчонкам особо не тянулся, просто по малолетке гормоны играли,— шмыгает носом, — А потом уже начал как-то себя принимать. — Всмысле “принимать”?— хмурится, переводя туманный взгляд на задумчивую физиономию. — Да обычно,— выдыхает шатен, морщась от собственного перегара, — Просто сначала я думал, что это ебаный позор, когда мужик с мужиком сосётся,— жмёт плечами снова, всхлипывая тихо, — Ну, а потом — я понял, что тут ничего такого нет. — То есть,— без злобы усмехается блондин, — Гомики могут себя не принимать? — Конечно. И таких случаев миллионы,— отпивает чуть из бутылки, — Некоторые вообще с собой кончали от непринятия ориентации. — Пиздец. — Ну, знаешь, я тебе так скажу,— Роман ставит подбородок под руку, — Те, кто больше всего кричит о том, что это ебаное позорище и пидорство, тот, с большей вероятностью, и сам один из них,— ставит бутылку на стол, глаза отводя в сторону, — Взять к примеру тех же гопников, живущих по понятиям “улицы”. Большинство из них же больше всего орёт о позоре и ебланстве, хотя сами, скорее всего, являются заядлыми пидорами. — Эй,— едва перебивает его Антон, — Ты их сам только что назвал пидорами, хотя когда-то наезжал за это и на меня. — Я могу так говорить, потому что сам им и являюсь.— откидывается на спинку стула, устало вздыхая; устало, тяжко. Антон задумывется над его словами о гомофобии. Если честно, они даже больше похожи на правду. А после ещё получаса бессмысленных разговоров, шуток и заливистого, пьяного смеха, парни заваливаются спать на твёрдой, жёсткой кровати; под дозой алкоголя она кажется мягче, словно облачко. Роман обвивает талию младшего, кладя голову ему на грудь, и закрывая глаза. — С чего такие нежности?— с улыбкой, да чуть запинаясь, говорит Антон. — Я по-дружески.— слабо смеётся. — Ебать у тебя дружба,— сначала лежит около нескольких секунд, а после и сам обвивает рукой чужую шею, задевая короткие волосы; а они не такие жёсткие, какими кажутся, — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, целомудренный.— язык еле как выговаривает последнее слово, а Ромка смеётся ещё больше, и снова получает лёгкий удар за слова. Ещё пара секунд, и парни смеются уже вдвоём, пока по комнате витает запах перегара, вперемешку с тем сладостным одекалоном и смрадом сигарет, веющим от одежды, лежащих на кровати, друзей.