местный бар в Питере.

Антон глядит в окно, смотрит на деревья и знакомые улицы, мимо которых машина проезжает. И звук колёс глушит тишину, а на улице всего час дня стоит. — Ты, конечно, вчера знатно нажрался,— смеётся Катя, — И опять весь унитаз заблевал, блядь. — Я случайно,— упорно доказывает Петров, взгляд с окна на подругу переводя, — И вообще, во всём виноват Ян! —А он тут причём?— хихикает девушка. — Он меня на алкашку подсадил, блядота!— и по детски складывает руки на груди, хмурясь. — В этот раз ты решил сам пить,— улыбается Ромка, отбрасывая флэшбеки со вчерашней пьянки, хотя во рту всё ещё фантомный привкус алкоголя на чужом языке, — Сколько нам примерно ехать? — Ещё минут двадцать,— оповещает всех Димка; он сегодня не такой весёлый, ибо тоже вчера не мало выпил, — Не так много. А Петров себя ещё хуже чувствует; после пробуждения отказался сразу домой ехать, ибо тело ломило, а в глазах всё ещё плыло, и он успел пять раз пожалеть, что, вместо того, чтобы остановится на вине или виски, решил залить в себя ещё и водку с коньяком. — Давайте остановимся, покурим.— говорит Екатерина, на спинку стула откидываясь. — А ты куришь?— удивляется Антон, выпрямляясь. — Да,— вздыхает, — Так давайте остановимся, а? — В окно курите.— сурово бросает Дмитрий. — Так ты же не куришь,— начинаешь блондин, — Ещё задохнешься и мы въебёмся куда-нибудь. — Не задохнусь,— выворачивает на давно привычную трассу, — Я после вчерашнего дня еле запахи ощущаю. — Ты ещё цветочек по сравнению с Петровым!— говорит Смирнова, доставая пачку, — От этого до сих пор перегаром тащит. — Ой бля, иди ты,— закатывает глаза, цокая языком, младший, — И открой нам тут окно! — На отходняках курить не советую,— поучительно лепечет Роман, — Тошнить ещё сильнее будет. — А меня не будет.— утверждает Петров и, замечая, что окно открыто, достаёт пачку, а после и сигарету, да закуривает. Делает пару затяжек, изредка бросая взгляд на Катю, что также безмятежно покуривает в открытое окошко, пуская клубы дыма, и Диму, что упорно следит за дорогой, иногда морщась от запаха табака в салоне. И сам выдыхает облако; и вправду, легче не стало, но докурить стоит, да и смотря на засыпающего от сонливости Ромку, становится как-то скучно. Иногда блондин щурится от лучей дневного солнца, пронзающих глаза. — Э,— начинает парень, толкая друга в плечо; а тот в себя приходит, смотря на того, — Будешь?— и протягивает сигарету, с уголька которой волнистая тропинка из дыма по воздуху тянется. Старший кивает, принимая из пальцев сигарету; подносит фильтр к губам, а после затягивается; даже в этом случае он чувствует чужие губы на своих, ведь Антон этот фильтр тоже в рот брал; хоть языком и не касался, и зубами не обхватывал, но меж губ зажимал ведь. И вчерашний поцелуй где-то в уголок памяти впивается, хотя Пятифанов обещал, что забудет; он никогда не скажет блондину, что это было, но тот и сам всё помнит; помнит смутно, а потому думает, что целовал не Ромку, да и не парня вовсе, хотя этого высокорослого, статного шатена с крепкими руками, тяжко с девицей перепутать, но алкоголь, ударивший в голову, облегчает эту задачу. *** — Пока.— прощаются ребята, выходя из машины, на что получают и прощания Кати с Димкой. Антон и Рома в подъезд заходят; младший снова ноет, ведь ноги болят, так ещё и голова раскалывается, но шатен упёрто тащит его до двери. — Сука, ну за что ты со мной так?— вздыхает, воя и скуля, словно, блядь, пёсик. — Ни за что,— улыбается Ромка, продолжая пытаться подбодрить младшего, — Идём уже. И когда они заходят, то их снова встречает маленькое чудо, выходящее изо угла. Антон, разбуваясь, берёт Дину на руки, гладя и целуя, пока Пятифанов на кухню идёт, приговаривая, что будет готовить поесть. Петров лишь кивает, продолжая тискать кошечку, что, в принципе, далеко не против прильнуть к блондину. *** — Изверг ты, а не хозяин,— возмущается парень под тихое хихиканье старшего. Антон насыпает корма Дине в миску, — У тебя тут ребёнок голодный,— указывает на кошку, — А ты стоишь и лыбишься! — Да всё, Тош, не обижай меня.— смеётся Ромка, по доброму улыбаясь. — Это я тебя обижаю?!— и хмурится, кошку гладить продолжая, — А ты ребёнка моего не обидел?!— про Дину говорит, как и прежде. — Твоего?— и выпадает, смеясь ещё громче. — Да, моего,— возмущаться продолжает, ворчит, — Я мать, вообще-то! — А я кто?— опирается о край стола. — А ты..— и задумывается, — Ну, отец получается,— и щурится, — Хотя тут, скорее, папочка. И шатен округляет глаза, с удивлением смотря на младшего; теперь смеётся уже блондин, поднимаясь с пола. — Шучу, отец, блядь,— смеясь, — Я пойду, покурю.— и уходит на балкон, оставляя старшего в небольшом недоумении. *** — Я тебе говорю,— повторяется в который раз блондин, — Документалка про маньяков — лучше! — Да какая документалка?— упёрто продолжает твердить Роман, — Давай фильм какой-нибудь. — Нет,— строго цедит Петров, — Я хочу документальный фильм про маньяка! — Зачем оно тебе надо? — Я хочу знать, как у нас работает милиция!— продолжает твердить он. И который час они уже спорят, что лучше — документальный фильм про очередного кровожадного маньяка или какой-нибудь американский фильм про жизнь девятнадцатилетней порно-актрисы. — А тебя это прям так волнует?— усмехается Ромка. — Да,— твёрдо кивает, — Меня это пиздец как волнует,— вскидывает руками, — Прям спать без этой информации не могу! — Я в который раз тебе говорю,— вновь начинает парень, разводя ладонями, — Давай фильм. — Тогда Дина будет неделю спать со мной в обнимку! — Это ты у Дины спрашивай,— и улыбается, — Она тебе прям так и ответит.— эта улыбка теперь как-то раздражает младшего; раздражает в меру, а потому — разъебать всё вокруг — желания нет. Раздражает по дружески чисто, да негатива, в принципе, и нет. — А вот я и спрошу, заебал!— Антон берёт пульт и переключает каналы; на одном из каналов документальный фильм идёт, старый ещё. — Да включи ты другое.— вздыхает Пятифанов, отбирая пульт. Младший отдавать его не собирается; вытягивает руку в другую сторону, отходя. И так они ещё борятся немного, пытаясь занять место того, кто включит то, что ему по нраву; они вздыхают, в моментах смеются, матерятся, и эта борьба за пульт длится не более минут пяти. А в итоге — сейчас они лежат на кровати и смотрят какой-то американский фильм про девчонку, которая в девятнадцать лет решила стать порно актрисей и прославиться этим. — Бля,— матерится Антон, — Вот эта мечта у человека,— ворчит, как старая бабка, — Быть порно звездой! — А что такого, собственно? — Да странно это как-то,— хмурится, морщась, — Синоним к «Хочу стать порно звездой», это — «Хочу, чтобы мои сиськи и пизду видели все!» или «Хочу, чтобы все знали, как я ебу всех подряд!»,— и старший лишь хихикает на эти слова; уж слишком Антон забавный, — Ну не хуйня-ли? — Заметь, у многих из них есть жёны и мужья. — Вот именно,— кивает, — Если бы я знал, что моя жена трахается с каким-то чуваками на камеру, и это видят все, то у меня бы уже не было жены! У тебя итак жены не будет, Антон. Ты педик, тебе нравятся члены, мужики, но бабы, поверь, тебя уже не привлекают. Ты пидорнулся, а значит — тебе обеспечен максимум гражданский брак, ничего более. — А ты вот, порно смотрел? — Да, смотрю иногда,— пожимает плечами, — А что? — А ты бы без порно смог кончить, если-бы дрочил, а? — Ну..— и задумывается; на фантазию, в общем-то, дрочить можно; он бы точно кончил на грязные фантазии, связанные с Ромкой, — Нет, наверное. Смотря, о чём думать. — Но на порно ведь дрочить легче, да?— и вспоминает шатен, как не раз дрочил у себя в туалете, думая о том, как становится на колени перед Тошей и заглатывает его член, либо как толкается внутрь запыхавшегося блондина без остановки, пока тот умоляет ускориться и умоляет поглубже. — Ну, допустим. — Так если-бы не порно звёзды, то дрочить бы тебе в двое тяжелее стало.— и взгляд вновь на экран переводит, задумчиво разглядывая то, что на нем там происходит. — Да, но...— и тянет букву, замолкая; ответить нечего, — Всё, иди нахуй!— ворчит, тоже к экрану поворачиваясь. Пятифанов усмехается; его снова позабавил этот парень, и он, кажется, никогда не перестанет смотреть на него с, горящей в глазах, любовью. И они фильм смотрят дальше, пока блондин изредка поглядывает в окно от скуки кино, а потом украдкой на старшего, что с сосредоточенным лицом глядит в экран телевизора. А вскоре, вновь отворачиваясь к виду из окошка, Антон слышит стоны — женские стоны, исходящие из телевизора. Он сначала хмурится, брови сводит к переносице, а потом резко переводит взгляд на экран, который отдавал красным и оранжевым присветом. Парень сглатывает, когда видит там незамысловатую, постельную сцену той самой девятнадцатилетней порно-актрисы и ещё одной порно звезды. Кривится, стискивая зубы; в области живота неприятно тянет, и чувство омерзительности где-то в области горла стынет. Не делая хлёстких движений, глядит на Ромку исподтишка; и какого было его удивление, когда вместо озадаченной мины он увидел смущённо отведённый в сторону взгляд, вспыхнутые алым оттенком щёчки и дёргающийся кадык. — Эй,— не умея не ставить людей в неловкое положение, говорит блондин; шатен слегка растерянно смотрит на него, — Всё нормально? И парень ещё сильнее краснеет, понимая, что младший заметил; заметил его румянец и то, как он нервно сглотнул, желая спрятать барабанные перепонки от женских стонов, словно маленький ребёнок; он не переносит «традиционную» порнуху, когда женщина с мужчиной обжимаются и целуются по долгу. Может, в лет семнадцать он и проявлял минимальный интерес к девицам своего возраста, по типу намёков на перепихоны, но чтобы смотреть на это со стороны — никогда. Он до сих пор помнит, как его мать кричала, лёжа под этим уродом; кричала о помощи, пока он рвал на ней одежду; кричала, чтобы Рома ей помог, а ему всего пять лет, и он в уголке забился, всхлипывая безутешно и дрожа. А потом слышит звук хлёсткий — удар по щеке; этот торчок посмел ещё руку на неё поднять — сучий потрах. И женщина кричала ещё сильнее, а потом рычание отца, нависающего над ней, хлопки бёдер и её жалкие хрипы; хрипы, ведь голос сорван. А потом то, как она спивалась до потери пульса, посылая десятилетнего сыночка нахуй из своей комнаты и желая ему смерти. У шатена до сих пор начинают дрожать руки, бешено колотиться сердце и вставать ком в горле, когда он вспоминает это всё. — Чё застыл?— блондин щёлкает перед его лицом пальцами, выводя того из моря воспоминаний. — Я...— тянет Роман, — З-задумался. Петров держит паузу, с невозмутимым выражением лица на Пятифана глядя, а после хрипло выдаёт: — Чё-то ты подозрительный, Ромэо,— и щурится, приближаясь к чужому лицу, — Скажи, ты что-то скрываешь от меня? Пятифанов лишь улыбается, хихикая; опускает на долю секунды взгляд, но эти губы, что вчера коснулись его уст, отпечатались в памяти на долгие годы; он столько раз на них смотрел, что уже запомнил их точный оттенок, каждую вмятинку на них и множество ссадин, ведь блондин часто губы кусает — то-ли от нервов, то-ли ещё от чего — неясно, в общем-то. — Не скрываю.— с улыбкой отворачивается. — Смотри мне,— подозрительным тоном произносит, отстраняясь, — Динку принеси. И старший выпадает, вскидывает брови, поворачиваясь вновь к Петрову. — Ты обалдел?— без мата говорит, ведь, в последнее время, сложно на Тошу бранится — недостоин он этого, ведь только тёплые слова в ответ получать должен; только тёплые, и только от Ромы. — А чё сразу обалдел?— возмущается в ответ, — Тебе что, сложно? — Да,— кивает, — У меня ножки болят.— с саркастично жалостным тоном лепечет, губы выпячивая. — А у меня ручки,— активно влияет ладонями, пародируя интонацию шатена, — Ну принеси. — А волшебное слово? И младший замолкает, вздыхая и опуская взгляд. — Ну, типа, пожалуйста? — Нормально попроси.— улыбается ехидно, не отводя взгляда с мины чертовски привлекательной. — О, мой повелитель,— тянет руки к потолку, — Соизвольте послать Вас на огромный, жирн...— и недоговаривает, ибо получает слабый подзатыльник. Ромка где-то в сердце чувствует покалывание — не физическое, даже. Получает подзатыльник Антон, а больно — Пятифанову. — Пожалуйста, принеси кошку сюда,— твёрдо, будто нехотя говорит парень, — Заебал. — Ладно, щас принесу.— вздыхает, вставая с кровати, а Петров смотрит благодарно — так, как ни на кого никогда не смотрел; казалось-бы, просто кошку принесли, а уже такие блики яркие в светло голубой радужке. И Ромка устало с кровати поднимается, пятясь в зал, где Диночка под пледом укуталась, слушая тишь, что иногда глушилась голосами Антона и хозяина из соседней комнаты. Шатен берёт кошку на руки, пока та сначала аккуратно прикусывает его за руку, а потом зализывает рану шершавым языком; он улыбается, несёт её в комнату, готовым увидеть, как в Петровом снова та ласковость оживёт. Старший, в такие моменты, Динке завидует — она кошка, пушистая и милая — её Антон любит, обласкивает, целует и называет «Диночкой». И Ромка бы продал душу дьявола, чтобы хотя-бы один день прожить в теле своей кошки, почувствовать себя любимчиком Антоши и ощущать, как тёплые руки гладят его по голове и спине; на удивление тёплые — тёплые лишь для котов, а для Ромки — холодные, ведь Петров к себе старается шатена близко сильно не подпускать, именно поэтому трезвый и пьяный Антон — это два разных человека. Поэтому Пятифанов в какой-то мере даже рад, видя, как блондин вливает в себя очередной бокал вина; а хотелось бы, чтобы младший сказал «Я тебя люблю» чётко и хорошо слышно, когда в его глазах нет тумана, на щеках — румянца, а губы не растягивались в пьяной улыбке, и после этих трёх слов не добавляли «по дружески», а с гортани стекал хохот не трезвый. Хотелось бы, чтобы все было по настоящему, но этого не будет, и старший это прекрасно знает; хотя, после вчерашнего сомневается. Очень сильно сомневается. — Держи,— кладёт зверушку на коленки младшему, — Она меня уже покусать успела.— и хихикает. — Моя школа.— лыбится Петров. — Она и до тебя так делала. — И что?— вскидывает брови парень, — Всё равно моя школа. — У тебя школа есть?— смеётся слабо. — Конечно есть,— активно жестикулирует руками, пока кошка поудобнее на его коленках устраивается, — Называется «Как правильно послать нахуй?». — Меня Дина ещё нахуй не слала.— говорит задумчивым тоном, вверх взгляд поднимая. — Значит скоро пошлёт,— опускает руки вниз, кладя их на спину и приятно ощупывая шерсть серую, — Я её лично попрошу. А Пятифанов не злится, не бесится, не раздражается; смотря на Антона, раздражаться невозможно; хоть язык его и не благороден, зато личико аккуратное, вполне без проблем с кожей, а мешки под глазами только и подчёркивают голубой взгляд, особенно когда он исподлобья глядящий. — Не надо никого просить,— и усмехается, — А то я тебе попрошу по лбу пару раз. — Фу, садист,— фыркает Антон, — Бьешь людей, как тебе не стыдно? — Не стыдно,— стыдно; до жути стыдно, когда блондин взглядом окидывает ледяным; сразу ощущение, что сделал что-то не то, сразу вина в уголке сердца просыпается, — А должно быть? — Конечно.— саркастично заносчивым тоном произносит, гламурно поправляя прядь волос. И старший смеётся, взгляду не отрывая. В который раз понимает, что влюбился по уши, и готов на всё, даже к ногам припасть с умоляющими глазами и жалостливым тоном, лишь-бы хотя-бы ласки невесомой заполучить. *** — Пиздец,— вздыхает парень, дымом затягиваясь, — Мне завтра на работу, а я ещё от алкашки отхожу еле-еле.— и кривится, вспоминая, как блевал в туалете; вспоминая смутно, но вполне чётко. — Да не переживай ты,— гладит по плечу друга, а после руку резко отдёргивает, будто обжигаясь, — У меня завтра тоже работа. — Ты работаешь?— удивляется Петров, округляя глаза. — А как ты думаешь, на что я тебе шоколадки покупал?— приподнимает уголки губ; блядь, такое ощущение, будто он улыбается всегда и везде; да, на самом деле, так оно есть; всегда, когда есть Антон, и везде, где есть Антон. — А за хату тоже платишь сам? — Квартира в наследство досталась от деда.— вздыхая дым, говорит размеренно, взглядом деревья, из окна видные, очерчивая; подмечая, что они качаются трепетно, а значит — на улице ветрено; качаются также трепетно, как бьётся сердце Ромки рядом со светлой макушкой. — А с дедом что, если не секрет?— как ранее и было сказано — Антон не умеет не ставит людей в неловкое положение, а ещё — не умеет не давить на больное и держать язык за зубами. — Снаркоманился,— вздыхает, сглатывая, — Нашли мёртвым в этой же квартире. В ванной.— и не упоминает, что рядом с дедушкой шприц, наполовину опустошённый, с дозой, лежал, а его предплечье на внутренней стороне было в пятнах от иголки тонкой. — Блядь...— лишь робко срывается с губ блондина, когда он переводит слегка ошарашенный взгляд в окно; подносит сигарету к устам, зажимает меж, и затягивается, вздыхая. — У него вся семейка, что-ли, ебанутая?— думается Антону, — Надеюсь, что хоть мать адекватная,— и хмурится, вспоминая, что Ромка, вроде бы, говорил что-то про маму, что ездил к ней; не подозревает, что это был пиздёж, — Удивительно, как с таким дедом и батей, такой более-менее нормальный Ромка вырос.— и про себя снова думает, что «более-менее» — это мало сказано, учитывая вполне точную адекватность старшего, если выкинуть из головы тот случай на первой пьянки — о нём бы и позабыть пора, шатен достойно извинился. *** На улице вечер уже, темнеть начинает, а парни в почти полной тиши сидят, телевизор глядя. У обоих глаза слипаются, но спать особого желания нет; просто скука и не более, вот и всё. Звук, как телефон у кого-то звонит, глушит молчание, и блондин озадаченно берёт телефон с тумбы. Видит по номеру — мама звонит. — Ало?— прикладывая телефон к уху, говорит блондин; Ромка внимательно в разговор вслушивается, пытаясь уловить хоть часть слов на том проводе, — Привет, мам. — Привет, сынок,— говорит женщина; радостно так, воодушевленно; так, как последние четыре года не говорила, — Как дела? — Всё хорошо,— улыбается мягко, — А твои как? — Прекрасно! — Мам, что уже случилось? Чего счастливая такая?— и хихикает тихо, ожидая ответа. Старший уже готов был улыбнуться; подозревает, с чего Карина радостная такая. — Операция прошла успешно, сыночек,— почти визжит русоволосая, — Оленька теперь здорова! — Правда?— младший рад не меньше; он обещает, что Ромку точно отблагодарит за это, ведь если-бы не он, то вряд-ли бы это случилось. Вообще, много с чем он ему помог. — Да, сынок!— восторженно говорит женщина, — Спасибо тебе и Ромочке!— даже имя запомнила, хех. — Обязательно передам. И блондин ещё парой фраз перекидывается с мамой, а после звонок обрывается, и Антон с улыбкой поворачивается к старшему. — Ром,— начинает он, и, замечая на себе взгляд, продолжает: — Спасибо.— улыбается тепло, мягко; не так, как ранее. — Да не за что...— дохуя скромно, опуская глаза вниз. — Да не, правда спасибо,— и лыбитс счастливо, — Выручил, братан. Это «братан» отзывается где-то в уголке сердца — то-ли болью, то-ли теплом дружеским; нет, Роман никогда к младшему дружбу не почувствует, только привязанность. «Братаном» старшего только лучший друг называл — Игорь — он в город уехал к матери, сразу же после того, как Антон первый день в баре отработал. Воспоминания о первом дне тоже ударили по уголку сердца — это было ещё то время, когда Пятифанов даже не любил, когда хотел лишь секса, и думал, что Антон подложиться под него, не хотя никаких дальнейших планов на жизнь. И не знала его ветреная башка о том, что полюбит по настоящему, по взрослому; полюбит в тысячи раз сильнее, чем Полину. *** Ромка не справляется; ему и вправду страшно становится от собственной любви — он по тихому смылся из дома, а на дворе поздний вечер — десять часов. Он только что глядел на мирно спящего Петрова, что сопел аккуратно на его подушке; рука тянулась то-ли к паху, то-ли к щеке блондина, и старший себя отдёрнул. Он не знает, что с этим делать. Смирился ведь давно, что любит и лелеет, но чтобы так сильно — это ещё надо постараться. Помешанным он себя ещё не чувствовал, но это, кажется, именно тот случай. Он знает, к кому идти. Знает, кто его поймёт и поддержит лучше всех. Не лучше, чем Антон, конечно, хотя даже Тоша вряд-ли поймёт это; не вряд-ли, а точно не поймёт. И шатен стучится в дверь обшарпанную, шмыгая носом. Слышит шаги не шумные, и наконец-то — дверца распахивается, а на пороге давняя подруга — Анфиса. — Привет.— говорит Ромка, не стесняясь проходя внутрь. На девушке, как обычно, белая футболка мешковатая надета, да чёрные шорты по колено — это у неё пижама такая. — Привет, братишка,— Анфиса никогда его братаном не называла, только «Брат» или «Братишка», — Чего так поздно?— каштановолосая опирается о стенку, скрещивая руки на груди. — Короче, я к тебе за советом и поддержкой.— разбувается, стягивая олимпийку. — Ну, давай, проходи на кухню и говори,— невозмутимым тоном говорит Ле́бедева, — Там как раз чайник закипевший. И парень кивает, идя внутрь; заходит на кухню, садится за стол, пока подруга ему чая наливает. — Ну,— начинает девушка, поставив перед ним кружку; и воспоминания, как ему Антон также чай перед лицом ставил; чёрт, и снова Тоша в голове, — Давай, вываливай мне свою душу.— со вздохом, садясь напротив; также, как Антон садился. — Я люблю парня.— твёрдо говорит он. Девушка достаёт из пачки две сигареты; одну протягивает другу, а сама на слова его кивает, чиркая зажигалкой и покуривая. — И что дальше?— затягивается. — Ну, вобщем,— делает тоже самое, ещё из кружки горячего напитка отпив, — У нас не совсем всё взаимно,— вздыхает, — Он живёт со мной по причинам, и вчера, когда мы были на даче с ребятами, он меня по пьяне поцеловал. — Ебать,— нервно усмехается Анфиса, — А ты что? — Я был не против, но он, кажется, нихуя не помнит,— и вздыхает в очередной раз; тяжелее, — И, я его прям очень сильно люблю,— чешет затылок, — И он это знает, просто уже не обращает внимания. Я не думаю, что у нас что-то выйдет, но скажи — что мне с этим делать? — Ну, слушай,— девушка стряхивает пепел в баночку, — В большинстве случаев, пьяные люди делают то, что хотели бы сделать по трезве,— сглатывает, отпивая чуть из кружки, — Возможно, что он и хотел это сделать. Но есть и случаи, когда просто дичь творят по пьяни. Но я думаю, что тебе стоило бы делать первые шаги. — Но он ведь... гомофоб в какой-то мере. Он знает, что я гей, но он какой-то странный гомофоб... — Я поняла, о чём ты говоришь,— кивает Лебедева, — Помнишь, о чём мы говорили ещё очень давно?— вскидывает брови, а парень напротив хмурится, — Почти все гомофобы — это латентные геи и лесбухи,— и делает затяжку, — И это всем адекватным людям ясно. Думаю, что не стоит на него давить, ведь, скорее всего, он не сможет себя принимать, если окажется геем. Ты постарайся ему помочь, поддержать его, дать ему почувствовать себя лучше. Постарайся немного переубедить его, завести с ним отношения, а потом начни помогать, — объясняет точно, чётко, — Главное не целуй сразу, не обнимай и старайся сильно резких движений не делать, не дай Бог спугнешь ещё,— выдыхает дым, — Делай всё медленно. И старший над словами подруги задумывается; она правильно говорит — Петрову помогать надо в этом случае, ведь сам он не вытянет, а помощь нужна всем. А приходя домой, он видит, что блондин до сих пор спит, мирно посапывая в подушку; ложится рядом, невесомо проводит ладонью по талии и отворачивается на другой бок, сдерживая желание крепко обнять эту лапочку и прижать к себе, а сейчас — остаётся лишь в голове слова подруги прокручивать.