местный бар в Питере.

Пьяное тело шатается по улицам, пока его под руку тащит другое тело, но, слава Богу, трезвое. На улице не холодно, но тихо, спокойно, однако пьяный возглас всю тишь собою глушит. — Миллионы, миллионы, миллионы алых роз!— распевает Роман почти во весь голос, слегка невнятно выговаривая слова. — Заткнись уже, бухарик,— смеётся младший, стараясь удержать пьяного шатена на месте. — Из окна, из окна, из окна видишь ты!— ещё громче поёт парень, навалившись на Антона всем весом, пока тот с кряхтением коленки подгибает. — Ты тяжёлый, сучонок!— скалится блондин, пытаясь взять силы в кулак. — Сам ты сучонок,— фыркает неразборчиво старший, — Хотя не, ты не сучонок,— и мотает головой, прикрывая глаза. — А кто?— улыбается Петров. — Тр-р..ты,— запнувшись, делает небольшую паузу, — Моя будущая жена,— и тут же ладонью вскидывает, — Ой, муж! — Если я муж, то ты — кто? — Я тоже муж,— указывает на себе ладонью, — Мы два мужа. — А наши жёны где?— и почти смеётся; пьяного Ромку он не видел никогда, и непонятно — радуется он, или жалеет, что вообще увидел. — Да бля, я твоя жена!— уже более громко говорит парень почти в лицо напротив, заставляя младшего поморщится от смрада перегара едкого, — Ой! То есть, муж! — А я тогда кто?— ему нравится выводить; вывести трезвого Романа невозможно, а вот пьяный тот ещё затупок. — Ты моя муж! — Твоя муж?— и уже сдерживать смех не может; коленки подгибаются, еле держаться от смеха безутешного, и парень хохочет голос, а после пропускает резкое «Ой, бля!», когда Ромка валится на землю. — Ты моя муж, а я — твой жена!— лёжа на земле, гордо произносит старший, вскидывая руками. — Вставай, жена, блядь!— протягивает руку Пятифанову, а тот ловко хватается за неё, но вместо того, чтобы встать, тянет Петрова на себя, от чего тот прям на него валится. — Я тебя люблю, моя муж,— обнимая упавшего на себя парня, с улыбкой, закрывая глаза, говорит бариста. — И я тебя, мой жена,— саркастично лепетает Антон, а после — встаёт с друга. — Ты меня любишь?— по пьяному разинув глаза в примеси удивления, рот приоткрывает. — Люблю,— кивает, — Но как друга,— и хватает чужую руку, поднимая старшего с земли. — Где это видано,— начинает Роман, пытаясь подняться, — Чтобы муж любил жену, как друга? Не понял. — Блядь,— со смеху слабого сыпется блондин, — Вставай, пьяница. И, с горем пополам, Пятифанов встаёт еле как, да снова на младшего валится, пока тот его тащит до подъезда. — А говорил, что пить много не будешь,— шипит Антон. — Я стёкл, как трезвышко, ой, то есть, наоборот. — Стёкл он, блядь,— фыркает с улыбкой Петров, — А ходит, как апельсин ебучий. — Я сладкий, как фрукт,— шатен кладёт руки на плечи младшему, двигаясь так, будто танцуя что-то на подобии стриптиза, — Попробуешь меня на вкус, малыш?— и улыбается пьяно. Антон смотрит на него долго, не отрывая взгляду; смотрит, как на тупого. — Ты идиот?— вздыхает. — Ну, попробуй,— тянет жалостливо парень. — Рома, ёб твою мать,— рычит младший, — Иди давай. — Я спелая ягодка, попробуй меня на вкус, мой господин,— со стоном сладким тянет Пятифанов; заставляет младшего покраснеть и одновременно выпасть со смеху. — Так я господин, или твоя муж?— улыбается Петров, складывая руки на груди. — Ты моя господин. — А ты мой рабыня, как я понимаю? — Да ясен хуй, дорогой,— довольно громко лепетает Роман, а Антон лишь вздыхает с улыбкой слабой. *** — Ляг, идиот,— толкая старшего на кровать, шипит младший; его уже раздражает пьяная неугомонность товарища, хотя даже забавляет в какой-то мере. — Не указывай мужу,— поучительно говорит старший, — Точнее, жене. — Мы, блядь, когда успели в брак вступить, дурень?— еле как сдерживая улыбку, вопросом отвечает Антон; да, улыбку сдержать сложно в случае, когда перед тобой лежит ещё более милый Пятифанов, хотя милоты в этом парне хватает и для трезвого состоянии. — А мы в браке?— округляет глаза удивлённо, приподнимаясь. — Нет,— пуская гортанный смешок, лыбится Антон, — Спи уже, заебал. — Я тебя ещё не ебал. — И не надо,— выставляя руки в защитном жесте, — Давай ложись, завтра на работу тебе. — У меня завтра выходной! И Петров хмурится, изгибая бровь. — В плане? — Ну, я два через два работаю, просто тогда рабочий день отменили, хуй знает почему,— неразборчиво объясняет парень, откидываясь головою на подушку. — Везёт,— усмехается младший, — Ладно, похуй,— отмахивается рукой, — Спи давай. — Да без «б»,— и тут же закрывает глаза, на бок ложась. «А уложить его спать оказалось не такой сложной задачей» — думается Антону, что уже пачку сигарет прихватывает, шагая на балкон. — Ты куда?— с лёгким возмущением оклимается Ромка, голову поднимая. — Курить. — Я тоже хочу!— пытается подняться на локтях, но успевает “словить вертолёты.” — Спать,— твёрдо отчеканивает Петров, пока шатен выставляет руки в защитном жесте и ложится обратно. А куря на балконе, Антон лишь думает о словах Ромы. Не зря ему говорили о том, что пьяный человек делает то, что хотел бы сделать, будучи трезвым. Но, действительно ли Роман до сих пор его любит? Хотя, это было сложно не заметить. Но, всё-же, странно это слегка. Петров всё ещё хочет выть о мыслях, что с Ромкой встречается, но сердечко именно этого желает, именно от этого стучит бешено. Одновременно так хочется, так тянет, так душа от любви горит, ярким огнем вспыхая, но это ведь неправильно, неестественно, против природы, против всего в принципе. И Петров сигарету докуривает с мыслями о том, что ему со своей привязанностью и любовью делать, а ещё — что ему делать со своей неправильностью. А потом он идёт мыться и, проходя мимо комнаты, слышит пьяный храп; Ромка не храпел никогда, и в этой ситуации это даже забавно смотрелось, ну и мило в какой-то мере. А искупавшись в душе, блондин — весь такой чистый и с ароматом яблочного шампуня, идёт спать; засыпает в объятиях старшего, которого несколько раз пытался от себя оттолкнуть, ведь от того перегаром отвратным несло за километры, ну и уснул под тихий звук фильма из телевизора, и под совсем не тихий храп товарища. *** На следующий день, Антон, с горем пополам, собирается на работу, да заставляет старшего слушать его нытьё о том, как он устал, а тот его поддерживает, приговаривая, что обязательно придёт и разбавить всю обстановку, хотя иногда жалуется на слабую тошноту и боль в голове, ведь алкоголь в голову ударил и по пищеводу скребёт коготками, вызывая желание нависнуть над унитазом и засунуть два пальца в рот. А Петров лишь бросает «ой, да мне и без тебя нормально» в саркастичном тоне, хотя знает, что нет; сам себе врёт, ведь без Ромки ему будет тяжко, а придя домой, он захочет шатена крепко обнять, расцеловать всего, а потом лечь на кровать и посмотреть какой-нибудь ужастик, поглаживая мурчащую на коленках Дину. — Я уже заебался, честное слово,— вздыхает Антон, надевая толстовку синюю. — Не переживай так, Тош,— Роман кофе мирно попивает, — Я к тебе в пять зайду. — Коньяк будешь бухать, алкашонок?— протянув вздох усталый, вскидывает брови Антон. — Нет, бухать не буду,— отчеканивает парень, глотая кофе сладкое, — Просто у барной стойки посижу. — У нас там и сок дают, если что,— упоминает младший, а тут резко застывает, сводя брови к переносице и смотря в одну точку взглядом, полным непонимания и тупости, — Так, стоп,— вдруг прикрывает глаза, ладонями вскидывая, — Ты собрался там четыре часа торчать? — Всмысле?— хмурится Пятифанов. — Ну, у меня смена в девять заканчивается,— пожимает плечами, — А ты туда в пять прийти собрался. — Ну, ничего страшного. Посижу, не состарюсь. И Антон, не задумываясь над тем, что говорит, резко выпаливает: — Ты настолько сильно меня любишь?— улыбаясь, а только через пять секунд осознавая, что сказал; но этого времени хватает, чтобы Ромка сидел со вскинутыми бровями и приоткрытым ртом, — Я имею ввиду, как друга,— быстро находит отмазку, хотя произнес дрожащим голосом, а ещё явно растерялся, что не осталось скрытым от серых глаз. — Ну да, люблю,— всхлипывает тихо, сглатывая. — Как друга, надеюсь?— показательно говорит лишь «надеюсь», а, на самом деле, наоборот; наоборот, не надеется; надеется лишь на взаимные чувства, хотя от этого тоже слёзы безысходности наворачиваются. А Пятифанов тянет вздох — тяжкий, длинный вздох — и отвечает тихо: — Как друга, конечно,— хотя врёт; врёт Антону, но сердцу он уж точно не врёт, ведь переубедить себя в обратном не пытался никогда, не пытается, и пытаться не будет. А младший лишь кивает, отворачиваясь. — Так, мне уже идти пора,— глядя на настенные часы, говорит озадаченно. — Иди,— ласково улыбнувшись, коротко пролепетал шатен. — Пока, Ром. — Пока,— выбрасывает, отпивая чуть из кружки, а когда младший уже собирается идти, то вдруг начинает говорить, — Тош, стой,— Антон остановился, посмотрел на Романа вопросительно, — Могу я тебя обнять? И блондин пару секунд в замешательстве; вроде, ничего такого, просто обнять, по дружбе. Но, чёрт, в контексте всех взаимодействий Пятифанова и Петрова, как-то странно это. — Да, конечно,— через недолгое время отчеканивает, и наблюдает, как Ромка встаёт изо стола и к нему подходит. Шатен пару секунд мнётся, а после поддаётся вперёд, обхватывая руками талию младшего и нежно прижимая к себе; Антон тает в этих прикосновениях, хотя слёзы снова наворачиваются, но быстро уходят, ведь он вспоминает, что это лишь дружеские объятия. Он обвивает спину старшего, кладя голову на плечо. Роман вдыхает запах, и снова этот одекалон сладкий приятно в нос врезается, вместе и со смрадом дыма сигарет, что в сочетании с духами этими кажется божественным. А ещё он чувствует свежий аромат шампуня яблочного, и вспоминает, как спросонья пьяного слышал звук воды из душа, и улыбается невольно. Парни так ещё стоят около секунд пятнадцати, пока Петров не глядит на часы и не подрывается с места, прощаясь, обуваясь и выходя быстро. «Белая лошадь», ведь, находится не то, чтобы близко, да и не то, чтобы далеко; пройти одну улицу и выйти в людное место, где ходят толпы, где большие качелы в центре стоят, где магазины ночью со светящимися вывесками стоят, и где смех молодых людей слышен по вечерам. И там, среди всего этого, стоит этот двухэтажный бар, пользующийся популярностью в Санкт-Петербурге. Его и по названию не всегда называют, довольно сказать просто «Местный бар в Питере», и на выбор падёт всего три — «Птица в цепях», «Якорь» и прекрасная «White horse». И Антон доходит быстро, за минут десять, да заходит в бар, как к себе домой уже; точнее не к себе, а к Роме. *** — Как с Даней дела у тебя?— интересуется парень, на стойку опираясь. — Я ему знаки внимания оказывать потихоньку начинаю,— девушка поправляет свою долговязую косу, — Он, кстати, романтик. — Подъездный? — Всмысле?— хмурится Катя. — Ну, типа гопническая романтика,— пожимает плечами, — Цветы с клумбы, сигарета, песни под окном, не? — Цветы у него не с клумбы,— пихает парня в плечо напарница, — Где ты на клумбе лилии найдёшь? — А сигареты и песни под окном? — Сигареты да,— кивает, — Часто курим с ним в подъезде. — Ну а про песни что?— не успокаивается младший. — Поёт иногда,— вдумчиво смотря в потолок, говорит, — Ночью обычно, всех соседей будит. — Ну он малолетка ещё. — Да знаю,— кивает, — А ты знал, как малолетки любить умеют? Они влюбчивые, пубертатные, но всё-же,— разводит руками, — Если полюбят по настоящему, то вряд-ли разлюбят! У них же чувства, и пиздец какие. — Да знаю, сам таким был,— понимающе кивает, в пол глядя, — Хотя, не,— и тут же отрицательно мотает головой, — Я толком и не знал, что такое любовь. — Как это — не знал? — Не умел любить. Если и влюблялся, то чувства через неделю угасали. Со всеми девчонками так было,— и вздыхает протяжно. — А к парням как? И младший входит в ступор; смотрит в пол неподвижно, лишь глазами хлопая раз за разом; этот вопрос его врасплох застаёт; а ведь, сколько он помнит, было дело — рядом с одним парнем, у которого были кудрявые, золотистые локоны и светло-болотные глаза, сердце билось, словно от испуга сильного. И краснел он, когда этот парень, по имени Эдик, на него в ответ глядел, и улыбался смущённо, когда какие-то комплименты слышал. Но мысли об ориентации нетрадиционной из головы выбрасывал, хмурясь тут же и пытаясь себя убедить, что ничего не чувствует, и точно также плакать хотелось от мыслей об отношениях с этим кудрявым, но когда этот парнишка уехал из посёлка, пообещав, что вернётся, то блондин перестал от него получать звонки, а перед тем, как начать работу в этом баре, узнаёт, что Эдик женился на девчонке, что за Петровым бегала всё школьное время, хотя Эдуард молодой совсем. И в сердце закололо на секунду, хотя чувства, вроде как, угасли, но что поделать, когда даже спустя пять лет может сильно ранить? И вообще, о каких чувствах речь идёт? Это ведь неправильно. — Эй, ты чего?— девушка щёлкает пальцами перед лицом младшего, а тот оклимается сразу же. — А? — «Б», нахуй. Ты чего застыл? — А я...— тянет официант, — Задумался, просто. — Ясно,— усмехается Екатерина, отводя взгляд. И снова звук двери, и снова фигура мужская на пороге; Ромка заходит неспеша, на него никто в баре внимания не обращает, и он, по поднимая уголки губ, проходит к барной стойке, на стульях у которой ещё несколько человек сидят, общаясь между собой; шатен садиться рядом с Антоном, уже не просто с приподнятыми уголками губ, а вовсе улыбаясь. — Привет, алкаш,— Петров усмехается, а глаза его на секунду блестят, ведь видеть Романа он рад всегда, особенно, когда тот скрашивает серые будни в баре, несмотря на то, что в помещении светодиоды неоновым присветом отдают. — Сам ты,— пихает его в плечо Пятифанов, — Я, между прочим, только один раз перед тобой пьяным показался. — Ты пьёшь?!— округляет глаза Катя, вскидывая брови. — Ну да,— пожимает плечами шатен, пока младший на Смирнову оборачивается. — Ахуеть,— почёсывает затылок девушка, — Я тебя вообще пьяным ни разу не видела. — И не советую,— утверждает Петров, — Он меня вчера заебал со своей любовью. — Я тебя ещё не ебал,— в какой-то мере возмущается Ромка. — Вот точно также ты мне вчера ответил, бухарик! И старший закатывает глаза, а потом и Димка "в свет" выходит, ведь на корточках под барной стойкой сидел, разыскивая ещё одну бутылку виски. — О, Ромыч,— вставая с согнутых в коленях ног, говорит медно-русый, — А ты чё, за женихом пришёл? — Дима, ёб твою мать!— злиться младший; если-бы были силы дотянуться, то пихнул бы в плечо и Новосёлова. — Ах, да,— вспоминая что-то, внезапно отчеканивает татуированный, — Вы знали, что у меня теперь тоже напарник будет? — Так,— начинает Екатерина, — А вот тут по подробнее,— явно вникающая в тему, заинтересованно произносит девушка. — Ну, вобщем, как я наслышан, Стас его зовут,— бармен затылок чешет задумчиво, — А ещё ему девятнадцать лет. — О, а ты любишь по-младше, кстати?— лыбится Смирнова, с прищуром глядя на Дмитрия. — Кать, иди ты, бля,— фыркает Новосёлов, принимаясь делать какой-то коктейль. — А он хоть красивый?— опираясь локтем о стойку, строит глазки девица. — Не знаю,— жмёт плечами Дима, — А тебе эта информация зачем? — Мне же надо тебя с кем-то свести,— невозмутимо вскидывает руками блондинка, — Вот, первая сладкая парочка уже есть,— указывает на Ромку и Антона, — Осталось тебя а этим пацаном свести, и готово! — Кать...— тянет вздох татуированный, — Мне двадцать три. — А ему девятнадцать — идеальная пара, я так считаю!— уже более шумно говорить Смирнова, и Дмитрий лишь закатывает глаза, цокая языком раздражённо. *** На часах уже семь часов, а на улице слегка темнеть начинает; не то, чтобы поздно, но и не рано совсем. Молодые люди продолжают так в баре сидеть, общаясь, а Катя и Антон друг-друга заменяют по заказам, и по очереди относят их. В помещения также заходят ещё двое; две рыжие макушки видны издалека — Мария в голубой джинсовке, и её хмурый братик — Даня, чей спортивный костюм «Adidas» виден издалека. — Шапку сними, идиот,— Маша срывает с брата его черную шапку-бини, кучерявые рыжие локоны на волю пустив. — Мах, ну отдай,— тихо протягивает младший, пытаясь забрать у сестры шапку. — Нет,— твёрдо отвечает бариста, кладя шапку в карман к себе, — Ты как додик в ней выглядишь. — Сама ты,— обиженно надувает губы Данил, отводя взгляд. И Снегирёвы подходят к барной стойке, а Мария видит знакомые лица; Ромка и Катя, за которой её братик бегает уже почти месяц. — Привет, ребят,— садится рядом с Романом, — Пятифан, а ты чё тут делаешь? — Я с Тошей,— и берёт Петрова за руку, пока тот смотрит непонятливо, а у рыжеволосой улыбка на губах появляется. — Сладкая вы парочка, да? — Что?— вскидывет брови парень в очках, — Нет!— вырвать руку не пытается, лишь отрицает слова Маши. — Ка-а-ать,— с улыбкой тянет Данил, проскальзывая ближе к объекту воздыхания и улыбаясь, как дурак, — Как дела?— играет бровями. — Нормально,— вздыхает девушка, — Ты что тут забыл? — Я с сестрой пришёл,— невозмутимо пожимает плечами Снегирёв, — И вообще, почему Маха общается с этим чуваком? — С Ромкой?— окидывает взглядом Пятифана и старшую сестру Дани. — Не ебу, как его зовут, но он меня уебал,— и после этих слов, Екатерина сыпится, смеясь. — Когда?— сквозь хохот произносит. — Когда я этому белобрысому там... поугрожал немного,— указывает на мирно сидяшего Антона. — Кому ты там уже угрожать успел?— вдруг хмурясь, складывает руки на груди блондинка. — Кать, у тебя такая коса красивая,— явно съезжая с темы, говорит рыжий, протянув руку к долговязой косе девушки. — Руки,— ударяет парня по ладони, а тот её отдёргивет, будто обжигаясь, — Ты кому и почему угрожал? — Ну, типа он к тебе клеится,— и тут Смирновой хотелось снова рассмеяться в голос, но она подавила к горлу поступающий смешок. — Он?— указывает на Петрова, — Ко мне? — Да,— кивает, не понимая, что тут не так. — Ты совсем идиот? — Да чё идиот то сразу?!— возмущается гопник, — Я тебя люблю, вообще-то. — Ага, я тебя тоже,— отводит взгляд, вздох протянув тяжкий. *** Дома, стоя на балконе, парни раскуривают по сигарете, выпуская дым в окно. И Роман слова Лебедевой помнит; надо переубедить Петрова; переубедить мягко, чтобы не спугнуть. Надо переубедить его, что геи — это не срам и ужас, а вполне адекватные люди; а ещё, не в коем случае ему нельзя рассказывать, кого он по пьяне на самом деле поцеловал. — Тош,— внезапно начинает говорить Роман, на что блондин взглядом его окидывает вопросительным, — А ты вот, на самом деле, что думаешь о геях? И Антон в окно взгляд отворачивает, выдыхая дым задумчиво. — Ничего, если честно,— морщится, неохотно на вопрос отвечая, — Но меня с детства учили, что это просто женоподобные ебланы, и что их гасить надо. Но, пообщавшись с тобой, я даже отпустил эту точку зрения. — Это тебе родители и общество навязало,— вздыхает Роман, делая затяжку, — Говорю-же, сам таким был. — Да знаю,— кивает понимающе, — Просто тяжело себя принять даже. — В плане?— Роман хмурится, сводя брови к переносице. — Я и сам гомик ведь,— взгляд опускает в пол; он никогда слово «гей» не произнесёт, — Ещё, кажется, тебя люблю,— к глазам снова подступают слёзы. — Серьёзно?— кажется, что сердце даже побаливать начало от сильного биения о рёбра, а глаза невольно, сами по себе, разинулись. — Да,— прикусывает внутреннюю сторону щеки, — Но я когда думаю о том, что мы с тобой в серьезных отношениях, то мне, блядь, плохо становится... — Тош,— перебивает его старший, — Посмотри мне в глаза, пожалуйста,— и берёт его за подбородок, обращая на себя его внимание. И он чётко видит по глазам напротив; не готов младший. Не готов, неокрепшая у него психика для отношений серьезных. Рано ещё; надо просто ждать; надо дождаться момента, когда тот будет спокоен, когда тот будет придерживаться хоть чуть-чуть другого мнения; а сейчас — это лишь непринятие себя, подкреплённое тяжким биением сердца, учащённым дыханием и подступающим к краю глаз слезам.