местный бар в Питере.

Первые лучи солнца бьют по закрытым векам; Антон глаза распахивает, трёт их слегка; нащупывает рукой место соседнее, а там никого, и на кухне звуки какие-то; видимо, Ромка уже с утра готовит что-то. Голова болела ужасно, хотя вроде не бухал вчера, и нос забит; тело как-то слабеет, что-ли, и болит во всех местах. «Сука» — думается Антону. «Заболел, что-ли?». И парень с кровати еле как встаёт, чувствует, как коленки подгибаются, ноги подкашиваются. Он еле как идёт на кухню, медленными шагами, и кожа горит жутко — температура, видимо. — О, доброе утро,— увидев младшего, приподнял уголки губ Пятифанов. — Доброе,— кивает; голова всё ещё болит, будто кувалдой по затылку ударили. — Ты…— тянет Роман, внимательно глядя на товарища, — Ты нормально себя чувствуешь? — Да, пойдёт,— врёт. Он чувствует себя просто отвратительно, это даже словами описать — труда составит. — Я вижу, что что-то не так,— старший делает шаг вперёд, — Ты красный весь. — Я…— не успевает договорить; земля из под ног уходит, а в ушах звон стоит. Младший опирается боком и дверной косяк, в попытке удержаться и не упасть. — Блядь, Тош…— тянет вздох Ромка, — Ты заболел, что-ли? — Не знаю,— вяло отвечает Петров, чувствуя, как к горлу мечится кашель, — Наверн…— и снова речь обрывается, ведь коленки начинают подгибаться ещё сильнее, когда приступообразный кашель достигает своей точки. — Бронхит, видимо,— шатен подходит вплотную; чуть нагинается, и берёт Антона на руки, да ловко так. Он его в комнату несёт, а тот кажется неописуемо лёгким, что даже руки до конца напрягать не обязательно. — Ты как пушинка, Тош,— усмехается парень, и дойдя, кладёт блондина на мятую постель. — Я бы и сам дойти мог,— ворчит Антон, ложась на бок. — Да, но тебе было бы тяжело,— Ромка хватается за край одеяла и накрывает им младшего, а тот на котёночка похож, ещё сопит при сне мило, словно мурчит, — Может тебе чая принести? — Было-бы неплохо…— бормочет куда-то в подушку. — Хорошо,— и улыбается, — Щас принесу. Я мигом,— убегает куда-то на кухню, а оттуда мельком слышно звук зажигающейся конфорки и поставленного на плиту чайника. И Антон вздыхает; мучается жутко. И не жарко, и не холодно, но тело горит, а одеяло еле греет. И с кухни слышатся шаги, возня в ванной, а после — Ромка в комнату заходит, а в руках его градусник на присвете солнца блестит. — Вот, Тош,— подходит, возле кровати становится, — Держи, температуру померяй,— и градусник протягивает младшему, а тот непоколебимо берёт его, под подмышку ставит. — Сколько его держать?— откидываясь затылком на подушку, спрашивает Петров. — Минут пять-семь, если не больше,— пожимает плечами Ромка, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — Кстати, кушать будешь? — Не, не хочу,— головой размеренно в отрицании мотает, — Мне бы покурить… — Нет,— твёрдо отвечает старший, тут же хмурясь, — Лучше поспи. Во время болезни курить неположено. — С чего бы это?— возмутился Антон, приподнимаясь на локтях; Ромка его оседает, опуская обратно; его прикосновение было тёплым, по телу младшего даже мурашки прошли. — С того бы,— раздражается Пятифанов, — Тебе отдохнуть надо, ты на ногах еле ходишь. — Ну хоть один раз за день я смогу покурить?— тянет жалостливо Антон, вздыхая. — Нет, не сможешь,— ставит его перед фактом шатен, — Либо спать, либо есть. Выбирай из двух. — Ла-а-адно,— вновь протягивает блондин, закрывая глаза и утыкаясь лицом в подушку, — Щас домеряю температуру и лягу спать. — Вот и хорошо,— Ромка проводит ладонью по мягким волосам. — Эй, руки,— шипит младший; он колючий до одури, и старший видит, как он прикосновений боится; боится прикосновений или боится показаться каким-то не таким? А может, и всё сразу? — Не трогаю, не бойся,— выставляет ладони в защитном жесте, отходя назад, — Через минут семь зайду, ты пока не засыпай, ладно? — Ладно,— и на спину ложится, смотря в потолок и сглатывая. И шатен лишь прокручивает у себя в голове их разговор. Вчера Антон честно признался, что влюблён в него, а сердце по новой биться в обезумии начинает, как только воспоминания со вчерашнего вечера в голову лезут; ну Петров о таком точно не соврёт. Не любит — значит не любит, и смысла ему доказывать обратное нет. Хоть он и любит, но от прикосновений шугается; рычит, клыки показывает, шипит, прям как Дина, а ещё смотрит глазами, полными страха и агрессии. Он и вправду колючий, коснёшься хоть слегка — так сразу кровь с пальца, будто кактус потрогал. И Ромка яркими очертаниями видит страх; страх перед собой, перед своими чувствами; сука, как же сложно с этим разобраться. *** — На работу ты не пойдёшь, пока не выздоровишь,— на градусник смотрит; тридцать девять и восемь. — А ты мне кто, чтобы за меня решать?— огрызается, чашку горячего чая обратно на тумбочку поставив. — Никто,— тянет, вздыхая, — Просто не хочу, чтобы тебе вдруг плохо стало. — Пиздец ты заботливый,— и блондин отворачивается без лишних слов, закрывая глаза и укладываясь по удобнее; без Ромы неудобно, если честно. И Пятифанов вздыхает ещё раз, до сих пор винит себя после того случая; если бы не поддавался желаниям тела, то сейчас бы всё было по другому, а возможно он бы уже и вовсе с Антоном узами любви был связан. — Сладких снов,— говорит тихо, почти неслыханно, да уходит. Оставляет младшего в покое, ведь тому сейчас точно не до его нежностей; а может, и наоборот. Вобщем, как бы то ни было, касаться блондина не стоит пока что. Когда-нибудь Ромка вытащит из него те колючки, сорвёт с него те цепи, в которые его обвязало общество с родителями. Когда-нибудь. *** Роман заходит в комнату лишь спустя полчаса, слышит тихое сопение; оно, опять же, на мурчание котёнка похоже. И улыбка сама по себе на лице появляется, когда он видит блондина, мирно лежащего на постели и давно уснувшего. Подходит ближе, смотрит внимательно, а в глазах его огонёк любви пылает, как и всегда; он смотрит неотрывно, долго даже, а после — решает моментом воспользоваться. Хотя-бы сейчас. Поправляет упавшие на закрытые глаза Петрова волосы, они до сих пор шампунем яблочным пахнут. И он вниз опускает голову, а главное — тихо. Облизывая губы, смотрит на мягкие, желанные уста напротив; они кажутся тёплыми, и так хочется их поцеловать. А после — парень и вовсе приближается вплотную, невесомо соединяя свои губы с чужими. Делает это совсем аккуратно, стараясь не задеть сильно интенсивно. И отстраняется медленно, уходя; да, младший не узнает, что это было, и это хорошо, ведь если узнает — сломается ещё сильнее. *** После пробуждения лучше не становится; голова по прежнему раскалывается, тело слабеет с каждой секундой; хочется выть, но гортань способна лишь испустить рвущий глотку кашель. — Ты проснулся?— тут же прозвучал голос Ромки, что копошился где-то в тумбочке. — Нет, блядь,— огрызнулся младший, — Умер. — Не говори так,— нахмурился Пятифанов; неспешными шагами подошёл ближе к блондину, нагнулся, подогнув коленки; смотрит неотрывно, чуть щурясь, — Могу я твой лоб потрогать? И Антон свёл брови к переносице, сглотнув. — Ну трогай,— слегка пожимая плечами, тихо выпалил он. Шатен сомкнул его лоб и тыльную сторону своей ладони. Был в ужасе, когда ощутил, как горяча чужая кожа. Как младший с такой температурой ещё под одеялом умудряется лежать? — Тебе не жарко? — Холодно,— вздохнул Петров, — Ну и жарко немного,— отвёл взгляд в сторону, хмурясь, — Блядь, не ебу, короче. Вроде и жарко, вроде и холодно. Я хуй знает,— сказал — как отрезал, да грубо так, растерянно в какой-то мере, будто котёнок, загнанный в угол. — Ясно,— на губах протянул вздох Роман, — Ты не голоден? — Да чё ты доебался?— резко вспылил Петров, разводя руками, — Как пчёлка вокруг цветочка, ебать. «А ты ещё скажи, что на цветочек не похож» — думает Ромка, приподнимая уголки губ. — Чё лыбишься?— локтём пихает старшего в живот, от чего тот делает пару шагов назад. — Не лыблюсь я,— отмахивается Пятифанов, — Ладно, я пойду, в аптеку схожу за лекарствами. И у Антона бьётся бешено сердце; он не хочет в таком ужасном состоянии лежать тут один, а точнее — лежать тут без Ромы. Ему и самому признать это сложно, но, как ни крути, без Пятифана он тут со скуки помрёт. Собрав все силы в кулак, он, отводя взгляд, лишь тихо отчеканивает: — Не уходи. А в ответ лишь напряжённое молчание. Тишина иногда удовлетворяет, но тут она способна лишь угнетать, ведь бархатный голос — это лучше, чем гробовая тишь, действующая, словно удар в солнечное сплетение. Ромка понять пытается, правильно ли он расслышал. „Не уходи” ведь, да? Он не уйдёт, если Петров его об этом попросит или даже прикажет не уходить. — Что?— осмелился спросить парень, чуть щурясь и делая шаг вперёд. — Тебе, может, на слуховые аппараты скинуться, а?— тут повышает голос младший, поворачиваясь и пронзая взглядом собачьим, — Не уходи, говорю. — Почему?— нервно усмехается Ромка, пока к горлу ком подбирается. — Потому, что я так сказал,— хозяйским тоном произносит Антон, — Или тебя что-то не устраивает? — Тиран мелкий,— треплет чужие волосы, на что Петров шипит, — Ладно, не уйду. Но лекарства всё равно куплю. — Вот и не смей никуда съебываться, недорос ещё,— и тут же отворачивается в другую сторону, ложась на бок. — Я старше тебя. — Похуй вообще. И старший улыбается, выдыхая и глядя на светлую макушку; Антон хоть и не готов к отношениям, но Пятифанов уверен, что скоро будет. *** И снова младший в сон провалился, пока лежал; состояние угнетающее до одури, хоть рядом и стоит Роман, что хотя-бы чуть-чуть его улучшает; своим голосом, своими словами или своим присутствием? Неважно, в общем. Меланхолия всё равно до дрожи пробирает, заставляет ёжиться под одеялом и тут же переступать порог царства Морфея. И пока Антон вновь дремлет, Пятифанов пятится на балкон, из пачки сигарету доставая; конечно, небольшое чувство вины есть за то, что он вот так просто курит, оставляя блондина без желанной никотиновой дозы, но курить, так-то, вредно, и лучше пусть Петров здоровье не гробит. В кармане внезапно завибрировал телефон; Ромка быстро вынимает его, зажимая сигарету меж губ; смотрит на имя — „Сестрёнка” — ярко выделено на экране. Он приподнимает уголки губ, нажимает на кнопку, прикладывая телефон к уху. — Ало, привет,— с улыбкой на лице произносит, поднося край фильтра к губам. — Привет,— девичьи голос на конце трубки звучит не близко к высокому; у Вероники возглас был всегда низким, хмурым довольно. — Ник, ты чего звонишь так рано?— ласковым тоном интересуется Пятифанов; ему сестра обычно по вечерам звонит, рассказывая о сегодняшнем дне. — Мама ушла, и есть время позвонить,— явно с улыбкой говорит девчонка. — Ушла?— хмурится Ромка, — Куда ушла? — К хахалям своим, наверное,— вздох усталый роняет, сглатывая. — Вероник, не говори так,— утешает Пятифанову старший, — Она просто по делам ушла, скорее всего. — Ром, мне уже не пять,— вспыльчиво фыркает шатенка; она уже не младенец, в чушь эту про «дела» не поверит, а Пятифанов всё уберечь её от суровых реалий мира пытается, хоть и знает, что неправильно это, — Она пошла к своим мужикам, у неё дел других, кроме как набухаться и в кровати покувыркаться с кем-то, нет. И старший хмуро вздыхает, ведь сестрёнка права. — Я знаю,— в груди болью слабой отдаёт, словно удар в солнечное сплетение поставили, — Ты не переживай, я тебя заберу, как только возможность появится. — Правда? — Да, Ник, правда,— кивает, да непонятно, кому, — Я тебя обязательно заберу. — Спасибо,— девчонка слегка оживляется. — Только я с другом живу сейчас,— вздыхает парень, — Ты не против? — Нет конечно,— Вероника усмехается, — А точно ли друг он тебе, братец?— и ехидно смеётся. — Вероника, блядь,— нахмурившись, раздражается Пятифан, — Он точно мой друг!— и самому больно от этих слов становится. — А жаль,— сквозь смех продолжает младшая, пока Ромка глаза закатывает, цокая. *** Пятифанов быстро набрасывает на себя олимпийку, неспеша обувается, и бьёт ладошками по карманам, а там купюры шуршат. Пока Антон спит, есть возможность сбегать в аптеку, купить таблеток и прочего, ибо в доме старшего такой хуйни точно не лежит. И тихо, дабы не разбудить, шатен распахивает дверь, и холод подъезда его собою окутывает, словно верёвками. Он быстро бежит вниз, по ступенькам, надеясь, что блондин не проснется не вовремя, ведь когда он домой придёт, то получит пизды за то, что ушёл; но он ведь за лекарствами, так? Впрочем, это уже не особо важно, ведь ему сейчас остаётся лишь добежать до ближайшей аптеки, пока на часах уже около пяти вечера. «Хоть бы, блядь, не проснулся» — тяжко дыша, думает Пятифан, когда он дверь подъезда открывает. И смотрит вокруг; улицы те же самые, ничем не меняются за года. Глазами пробегаясь по дорогам, он на ускоренном шаге следует по тротуару; игнорирует всевозможные звуки, ведь в голове лишь одна задача — купить Антону лекарства. Но незнакомые голоса выводят его из мыслей; — Эу,— кричит какой-то парень вдали, на что старший оборачивается; к нему подходят какие-то два незнакомца, — Сигаретки не найдётся?— в бестактном тоне произносит один из парней с каштановыми локонами. Пятифанов кривится еле заметно, ведь от незнакомцев исходят запахи палёных одекалонов; едкие, слащавые запахи, что режут нюх. — Чё с ебалом?— усмехается второй парень в чёрной кофте, — Тебе вопрос задали. — У меня ничего нет,— низким голосом произносит шатен, не растерявшись особо. — А может мы щас поищем?— каштановолосый подходит ближе; на лицо ему лет девятнадцать, если не меньше. — А вы, ребята, школу хоть закончили, прежде чем так со старшими разговаривать?— не пугается, делая пару шагов вперёд и глядя хищно. — А мы тебя тут раньше не видели, баклан,— сплёвывает незнакомец, стоящий рядом, — Свой? — Допустим. — Ну так давай проверим,— и заносит кулак, но шатен его останавливает; — Двое на одно — метод крыс. Может, один на один попробуем?— щурится Ромка, вынимая руки из карманов. — А ты смельчак,— не добро усмехается быдло в чёрной кофте, — Я первый. — А чё это ты первый?— возмущается каштановолосый гопник. — Потому что я старше,— и пихает друга в плечо, подходя к Роману и разминая кулаки; недолго думая, заносит кулак, а тот попадает в нос Пятифану; алая кровь по асфальту растекается, но шатен заднюю не даёт, наносит ответный удар в челюсть; быдлан пошатывается чуть назад, держась за больное место. — Ахуевший ты паренёк,— фыркает второй парень и налетает на Романа с другой стороны; старший не теряется — по малолетке в драках был очень часто, а там и не такие случаи бывали; он быстро перенимает хватку, вспоминает, как его дедушка учил на прогиб кидать; выгибает спину вперёд, поднимая на себе весь вес гопника, а тот с хрипом падает на землю, держась за спину, — Ай, с-сука...— скалится, шипя сквозь зубы. И не успевает шатен сплюнуть кровь, что с носа в рот попала, как ему прилетает несколько ударов по губе. Та вдребезги, и юшка алая с неё рекою, но Пятифанов успевает ответку бросить. Кулаком наугад махнув — попадает куда-то в бровь парня в чёрной кофте; рассекает, судя по всему. Но этого мало; он незнакомца валит на асфальт, ударяя с ноги куда-то в печень. За это время каштановолосый придти в себя успел, встаёт с земли, сзади в крысу набрасывается, также бросает на землю. И старший далее лишь хрипит, ведь ногами ему по рёбрам множество раз попадают, а там и в печень, и в область бедра; а ещё за шкирку поднимают, бьют в бровь, прям как он второму парню. На асфальте кровь, на лице кровь, на руках кровь, и смутно можно увидеть две фигуры, что, пошатываясь, отдаляются. И смотрит на свои костяшки пальцев; на них пару ссадин и царапин от земли. А когда обезумевшая боль еле как уходит, оставляя лишь грубые, интенсивные осадки, Роман поднимается на ноги, пока коленки дрожат, ибо предвещают подкоситься. И, уверенно дойдя до аптеки, он сплёвывает сгусток неугомнно текущей крови, открывая дверь и заходя внутрь. В помещении никого, но женщина-продавец охает, заметив состояние парня. — Молодой человек, Вам чего?— резво поднимаясь со стула, поправляет очки аптекарша. — Дайте, пожалуйста, «Мукалтин», «Бромгексин», и «Ибупрофен»,— с тяжкой отдышкой произносит, пока женщина достаёт всё, что ему нужно. *** Возвращается старший где-то в пол седьмого вечера, с хлопком двери. Слышит шаги резвые, размазывая безутешную кровь по губе, и тут же кривясь от боли, а после — фигура Петрова, что к нему подходит. — Ты где был?— с явным наездом цедит Петров, — Я тут со скуки чуть не сдох,— и тянется к включателю, а как только щёлкает, так глаза его до пределов расшириваются, — Твою мать, Рома! — Я…— шмыгает носом, — Лекарства тебе купил,— и пакетик с таблетками протягивает. — Спасибо, конечно,— принимая покупки, кивает, — Но что с твоим еблетом случилось? — Не только с еблетом. — А с чем ещё?— сводит брови к переносице, хмурясь. — Рёбра, бёдра, пальцы. — Бля-ядь,— вздох гортанный издает, — Почему болею я, а лечить надо тебя? — Не знаю,— пожимает плечами, — Но зато купил лекарства! — Да ты заебал со своими лекарствами,— берёт старшего под руку, ведя его к комнате, хотя и сам еле ногами шевелит, — Пошли обрабатывать тебя, дурень. А старший вновь шмыгает носом, чувствует, как от Антона ароматом табака несёт, и сглатывает; младший, всё-таки, курил. Хотя, сейчас это было не особо важно.