зимний молитвослов

квартирант

хромая многоэтажка, оперевшись на ледяной костыль, покрывалась сизым инеем каждую зиму. и подозрительно мистично блестела в ночи. а на утро находила в своих покалеченных ногах мертвецов: вспоротых, освежеванных и расчлененных. в основном это были люди, намного реже – находились их души. их словно запечатывали в банку-склянку, чтобы повесить на острящиеся ветви ели. эту дурацкую кирпичную махину облюбовали и возненавидели совершенно все: кто-то находил тёмную поэзию в её несчастной судьбе, а кому-то приходилось обнаруживать близких в её почерневших ступнях. естественно, она никого не убивала; естественно, убийцу найти не могут. … пятиконечная звезда – как венок над изголовьем постели хван хёнджина. честно сказать, он ублюдок. и честно сказать, он обожает своё ублюдство. так уж вышло, что возвести в культ алкоголь повсеместно ему не удалось, хотя пытался! ещё с ранних лет, когда впервые попробовал прогнать спирт по розовой глотке. ему было около 14, ему понравилось. очень даже понравилось. в канун нового года набухаться среди друзей – то ещё веселье! тогда он валялся в пышных сугробах; делал ожоги на снегу; румянил свои щёки так, что казалось, будто он обмазался овечьей кровью. их было…где-то шестеро, или семеро, он точно не помнит, ведь все уже, давно, да недавно, мертвы. кто-то свернулся лебедем-оригами, скинувшись с крыши того дома; кто-то чудным образом был выпотрошен до последнего органа у того самого дома. кого-то раскидали по кусочкам в подъездах того-самого-дома. и нет, хван бухает как последний черт совсем не из-за этого, ему просто скучно жить без лишнего драматизма. и очень, очень скучно не видеть монстров из своей башки. ему на телефон давненько не поступали звонки от друзей, и, вот, кажется, все передохли, он же не помнит, ёб твою мать, сколько их там было. значит, он будет следующим. повелось так: без трупов зима в этом городе ебаная получится, не праздничная. … хван хёнджин обувается и напяливает прожженую парку, всю в пятнах крови или вина, или того и другого – христова, похуй. что-то нашептывает на мёртвый лад, как тарахтит у соседки холодильник, и запирает железную дверь, чтобы выйти на улицу за чем-нибудь спиртным, да подешевле. улица бархатистая и довольно спокойная, несолнечная, полутусклая, практически как недожаренный белок на сковороде. снег под ногами путается, хван спотыкается и на каждый нелепый шаг-прыг-скок приходится уверенно щепетильное “блять!”. блятьблятьблять и опять: блять! это что под подошвой? кошка? блять! вспоротая по нежному брюшку, словно игрушка. снегом набитая досыта: вместо плюша. хван её уверенно провожает плевком поодаль обледеневшей морды. не жаль породу уличных. в старом ларьке-шкатулке стены пожелтевшие, пятнистые – почти как шея жирафа со смертельными язвами. там дед заговаривает замки каждый вечер, чтобы не дай бог кто-то пробрался внутрь железобетонного чрева. а с людьми он немногословен – сродни замочной скважине: только смотрит и смотрит, порой даже кажется что пялится. он видел хвана разным, и белым, и синим, и тот и другой окрас, как ни странно, был следствием вечного пьянства и хуйни. хван думает, что так очистит свою душу. алкоголь в ларьке исключительно паленый, зато крепкий. хван захватил за пазуху бутылку водки, и спешно был изврежен на улицу. по ощущениям, с ног до головы покрытый плесенью. очень уж там грязно и неуютно. кошка торчала из невысокого сугроба на тротуаре так жалко и мерзко, хвану хотелось вырвать себе глаза или растоптать в пыль эту скомканную морду. но обошёл. и за кратким поворотом с разворотом в сто пятьдесят градусов, зашёл в подъезд. хван, кстати, живёт в этом проклятом доме и проклятье чует только выходя из него. нет-нет, какое может быть несчастье в пропитых серых стенах, кровавых лесеных просеках и картонных коробках близ мусоропровода с головами его друзей. какое тут несчастье? сплошное мясо на закуску, сплошная блевота по ступенькам вниз и вверх. в квартире живёт и он, и сатана, последний типо квартирант. сняв с задубевших ног обувь, хёнджин проходит на кухоньку. она страшная вблизи. там валяются бутылки, на полу почему-то капли крови (засохшие и не очень), на столешнице куски жратвы, на стенах беспризорные пауки размером с хвановы глаза, и брюхом толщиной с его мизинец. сатана играет с их лапками, скручивает в узелки, плетёт косички, бывает, просто вырывает их. открутив жестяную крышечку, хван опрокидывает бутылку горлышком вниз к стакану, раздаётся звонкий удар стекло о стекло. такой игривый и дрожащий – даже сердце ластится и облизывается, предвкушая горечь и тепло спиртного. хван выпивает где-то половину стакана: ровно столько, сколько наливал. до дна! празднично. а сатана шагает на кухню голыми ступнями по дощатому полу и позже – по грязной-грязной кухонной плитке. мурашками кроется бледная тощая спина, словно у сутулой псины. хван до конца и не понимает: это его галлюцинация или кто-то правда живёт по соседству в его комнате. но точно знает, что дьявол временами вселяется в него такими тонкими манерами, такими горькими поцелуями, и плотоядными жестами, что даже ад угасает огнищем в сравнении. сатана повсеместно сатана. а в квартире хвана – ли ёнбок. сатана немногословен и вечно полугол, откровенно озабочен и даже в кромешной тьме ослепительно красив. ослепительно и чужеродно. присмотревшись к его лицу может показаться, что из зрачков вылетают пули, – такие глаза немыслимые, ужасающие красотой и безумством, смотря в них через призму страха, хочется плакать и выгрызать их из глубоких червивых глазниц. хвана всегда это совращает, ровно как скулы и плечи; ключицы и, – господи помилуй! и дьяволу они даны! – рёбра. не просто даны – а подарены: точёные, лезвийные, рёбра. красивее, разве что, жесты. в голове у хёнджина месиво останков сознания и бессознания. исконно ублюдок с пентаграммой над головой; исконно одержимый, то ли водкой, то ли дьяволом. он опирается двумя жилистыми руками на край деревянного стола, передавливая кисти рук, пальцы краснеют и немеют. сатана смотрит в сторонке, ритмично стучит по дверной раме указательным пальцем, вслед за мелодией сердца хвана, и прикуривает сигарету. – я пью из-за того, что вижу тебя, или чтобы видеть тебя? – не знаю, джинни. – стелется тихий ответ с отголоском дешёвой драмы. – и я не знаю. и знать не надо. знание – страх. хван наливает второй стакан вновь для себя. хватается за него и опрокидывает себе в рот залпом. стекляшка летит в стенку. свихнулся или не свихнулся хвану глубоко похуй; даже если он трогает галлюцинацию, то хотя бы испытывает немного счастья, когда это делает. а счастье выдуманное, или нет, одинаково на вкус. только послевкусие разное. но чтобы его ощутить, нужно вывернуть то наизнанку. попялившись в точеную фигуру из костей и спирта, ли усаживается на стул в углу, и той рукой, что держит сигарету, подпирает свой подбородок. пройтись по осколкам стакана стоило распоротых стоп. на пол истошно капает. один из свободных пальцев руки терзается в клыкастой пасти. ему интересно наблюдать. наблюдать за тем как медленно и верно его крохотная жалкая любовь сходит с ума под действием алкоголя. любовь швыряет вилки и ножи в стену, вырывает с корнем ящики из столешниц, ворошит свои вены осколками, и успокаивается, когда слышит капание крови на плитку. симфония вспоротых рук и протёкшего крана. на предпоследнем этаже слышится эхо крыши – подвывающая мелодия зимней смерти. как интересно. хван словно заматывает себя в атласную ленту чёрного цвета – как вихрь, нессясь по двушке, сбивает шкафы и плафоны. затем трепещет над кухонным ножом; ластится к нему – как к богу. чёртов сумасброд. вверяя нож к люстре на кухне, будто сердце свое, он корчит тупое лицо. и в сердце его, в феликсово сердце, вонзает насквозь его. и с ножиком в сердце, дьявол, выглядывает в деревянное окно, примеревшись, упрямо, кидается напрочь с него. кухня перевернута и вывернута. хёнджину почудилось. с острым лезвием в руках, и осточертевшим лицом от ужаса, он слышит босые шаги по дощатому полу. переливчатый смех, ублюдские манеры. сатана является вновь. и вновь, и вновь, и вновь. послевкусие – железо. ёнбок – сатана; изводящая тварь в черепной коробке маньяка, чьи руки в липкой крови. ёнбок – кара. ёнбок – шагает медленно и уверенно, и встав вплотную к психопату, помогает ему сжать в кулаке рукоятку ножа. затем методично направляет острие к животу, и идя на него, помогает вонзить нож внутрь. когда хвановы ноги упёрлись в подоконник, а затылок почувствовал холод улицы, лезвие ножа пересекло границу его души и продырявило печень, тело свалилось на подоконник; голова свесилась с окна, так легко раскачиваясь на ветру, словно игрушка на ёлке. сатана протолкнул тело в окно. у подножия многоэтажки рядом со вспоротой кошкой, валяется вспоротый ублюдок. словно игрушка, водкой залитый досыта, вместо плюша.