зимний молитвослов

умоляю, ебитесь потише.

дзен и искусство пользования огнестрельным оружием.

распухший язык обмазывал тёплый и мокрый рот. тошнота упоительно копошилась в глотке, бурля и закипая, шкварча и обжигаясь.  хван – это мясистое, но обескровленное, сердце. хван – это вздутые вены на руках от которых хочется кричать. хван – это селфхарм. хван в привкусе отдаёт кокаиновыми нотками и желчью. от хванового взгляда плачет богородица; от хванового взгляда хнычет ли ёнбок, срываясь на скулёж побитого щенка. хван – преступление против чести. хван – патронташ, запачканный густыми слюнями. хван – кошмар наяву. безобразная панелька, где обитают ли и хван, консервирует в стенах стоны, гоняет всхлипы по трубам, топорщится из-под земли, словно надгробная плита. стоя на поломанных костях, она разрезает порывы ветра. она же встревает вязким комом в чьей-то глотке. в глотке ёнбока? наверняка. смотреть на него, всё равно что смотреть на последнюю сигарету, упавшую в лужу. бесконечно печальный мальчонка с шеей-перкосетом и глазами-колодцами. патронташ хвана испачкан именно его слюнями, сердце белёсое – именно от его зубов. хван существует исключительно для ёнбока. хван – его селфхарм. полусухой, смертельный. зато выдержанный до совершенства. … искореженный рот укусами до крови, залитый доверху дешёвым энергетиком был обедом, ужином, завтраком и вечной молитвой. просвиркой служила сигарета, а господом был потрескавшийся желтушный потолок. так повелось и не изменится. окрестности комнаты воссияли зимним восходом. ужасное месиво белого света освежевало ресницы ли. веки липкие; чуть-чуть синеватые, а ниже – малиновые из-за недосыпа. лежалые мышцы полнятся молочной кислотой, жгутся как рвота в горле. приходится просыпаться и вставать по привычке, а не по желанию. в ванной мигает свет. лампа весит наперекосяк и обдает усталое лицо тусклыми вспышками холодного света. ли наклоняется над чугунной раковиной с разводами ржавчины и крови на дне. и чувствует за собой что-то на грани маньячного, но более садисткого. это хван. прижимающий, но не ластящийся никогда. всегда связывающий доминирующий. давление где-то в районе бёдер ощутимо до гематомных плеяд. заламывая феликсовы локти за спину, хвану необходимо всего пару минут, чтобы уложить его обратно в постель и воцариться сверху. он срывает одежду паршиво, затем кажется что срывает и кожу. хван тащится глазами по животу ёнбока наверх, – замечая губы, – впивается. поцелуй похож на каннибализм. рваные пасти полоумных щенков грызутся насмерть. на феликсову смерть. хван сжирает язык, пускает слюни по подбородку и зализывает глаза до глаукомы. а кисти цепляются за чужие запястья, наспех и накрепко стягиваются ремнем. кончики пальцев белеют. грудная клетка вздымается сигаретным дымом – вихревым узором по воздуху. вверх-вниз. вверх-вниз. животы полнятся кипящим безумием. хван стягивает с ли остатки одежды и разума. клапаны сердца разрываются феликсовым стоном. сердце каждый раз выходит из строя, оно наверное никогда и не знало покоя. хван терзает феликса вклочья. хван выкоречивает мякоть души сдавливая шею когтистыми кистями. хван перекидывает ёнбока на живот, цепляя с прикроватная тумбочки любимый ошейник и фиксируя его на только что измученной глотке. до упора. до крика и хруста костей. любовь измеряется в литрах спермы и слёз; в количестве синяков и пощёчин; в вывихнутых лодыжках, передавленных до посинения рук и громкости стонов ёнбока. хаотичные удары в унисон собачьему лаю утрамбовывались в трубы батарей и стекали по водостокам заплесневелого кирпичного склепа. хвана корежит от ласки и нежности, ровно как и ёнбока. прирождённые убийца и самоубийца. ей-богу, хван бы затянул на шее ли пуповину, ради сладости асфиксии. конопатый от сигаретного смола потолок грохочет над макушками одичавших влюблённых, норовит рухнуть на их гротескные плечи, раздавив и выдавив кровавый кашель. но феликсу хватает и хвана для этого: тот вбивается безмерно резко. от ужаса наслаждения ёнбок покрывается мурашками, а со рта течёт слюна на наволочку, как у бешеного пса. кстати, глаза хвана сверкают нездорово: пулеметные искры стремглав врезаются в затылок ли, пока того трясёт, как эпилептичку. хвану недостаточно видеть под собой связанного ёнбока, чтобы насытиться вдоволь. ему необходима жертва, необходима боль на грани потери сознания или полного его отсутствия. ему нужны: кровь, пот, слезы и крик. поэтому когда в очередной раз он выдавливает из феликса живое, – пломбы во рту плавятся, а зубы сжимаются в тошнотворной лыбе садиста. удары по бёдрам звонче колоколов, а кровоподтеки сродни кровостоку: вот-вот из-под кожи изольется океан красной слизи. хвану мало, он стягивает енбока с постели на пол, колени стираются как по асфальту, горло хлипкое и хлюпающее, будто застоявшейся блевотой. куда там – хван не остановится, пока у ёнбока не лопнет трахея. или пока хван не обомлеет в упор всадив, как пулю в лоб. удар за ударом, толчок за толчком сродни аккомпанементу болезненного безобразия психических травм. ёнбок так набивает желудок хвановой спермой, чтобы горечь и страдания досыта наполняли его всего. чтобы никогда не думать, ему хватает бесконечно ебаться до потери рассудка и чести. ему хватает быть пользованным и истерзанным. а хвану мало, всегда мало. поэтому он стискивает рёбра ёнбока до хруста и поднимает, тут же прижимая к холодной стене. ни в коем случае не думая, о том, как щёлкнули позвонки в шейном отделе. ни в коем случае не обращая внимания на подтеки спермы из феликсового рта. он просто вбивается, раз за разом, снова и снова. при этом полося пальцами на удивление нежную, но сероватую, кожу. и время от времени сжимая обеими руками шею для пущей сладости и более звонкого стона. бесконечно и вечно, безбожно и страшно. покрепче вдавливая лицо феликса в стену, он откидывает череп, голые ключицы светятся перламутром красивее, чем поталь на церковных пиках. бесовщина глазниц наполняется необузданной жаждой разорвать ёнбока на молекулы. он поддаётся самому себе. неизвестно куда сильнее могло быть, но предела не существовало никогда, а оттого феликса практически размазывает по стене в ацикличности толчков, нескончаемых шлепков и плотоядных укусов по всему телу. беспорядочно лапая, хвана таращит сытыми глазами в тот же конопатый потолок. а ёнбок чудом валится на постель, задев угол тумбы ногами. и теряет сознание, не понимая, как это возможно, ведь уже где-то год назад он потерял рассудок и себя.