зимний молитвослов

обескровленная ночь.

психодискотека монстров, чьи бошки взрывались в одночасье с поцелуями в дёсна. в ушах поселился нескончаемый шум, хвана таращит как последнюю суку от кристаллов. в его глазах блестит безглазая луна и порезы на венах говорят о нём намного больше, чем знает он сам. вокруг макушки восходят звёздные плеяды, каймой света наряжая густые черные волосы. а копья снега впиваются в оцелованный смертью белый лоб. он мальчонка, битый отцами в детстве – и родным, и небесным; а рядом с ним вьётся дурнушка, чьи рёбра вмещают внутрь себя более, чем тысячу рук, и менее, чем живое сердце. эту дурнушку зовут ли ёнбок, в обществе обезглавленных ублюдков он просто ли. из нарывов под его шеей вытекает алая кровь, из порванного рта выскакивают коренные зубы вперемешку с трупьими фразами, из высохших глаз торчат слипшиеся гноем ресницы. они поселились в ловушке многоэтажки единственным днём своей посмертной жизни, чтобы вдоволь настрадаться и отдаться бытию. чтобы блёстки и конфетти наполнили их скукоженное чрево досыта, а глотки были вымыты досуха выпитыми водкой и бензином. … плесень в углах комнат, дырявые шторы, гниющие кошки. волосы ли свалялись в комки, лежалые мышцы только опомнились как танцевать, и время недавно за 12, то есть небо порвется нескоро. хван прилегает к ржавым ставням балкона и мажет огромными зрачками чёрный горизонт, ли крошится рядом на табуретке, грызя ментоловую сигарету бессмысленного назначения – ведь табак так не вставляет, как раньше, когда он впервые пробовал курить. за стеклопакетом балконной двери долбит музыка, что то в духе “mакsим – трудный возраст”, её включили чокнутые друзья, аляписто слепленные из разложившейся плоти. – хуёвое место, – выковыривает из онемевшего рта хёнджин. – иначе и не скажешь. чокер бездарно прикрывает порез на шее, скорее даже подчёркивает сочащуюся рану, что пульсирует и брызгается кровью, когда ёнбок пытается говорить. – и всё вообще хуёвое. ли морщится побеленным носом. язвы хванового рта кислые, как шипучки из школьного буфета, а губы до той степени сухие, что висят ошметком на уродливо красивом лице. хван скользит кончиком языка по ранам, словно по электродам батареек. – куда лучше общество червивых скелетов и плотоядных жуков. сколько повешенных мечт скрипят под советскими люстрами? сколько юных душ беспризорно разгуливают по многоэтажным склепам? не счесть. как звёзд на небе, – и в пузырях глазных дыр хван хёнджина. … в углу балкона икона. феликс при жизни был гундосой меланхолией, с его приходом воздушные колокольчики издавали неземную музыку. а с каждым его приходом – он сублимировал в эту музыку. феликс присмерти покусывал нательный крестик. феликс при смерти кусает гнилыми зубами синюю шею хвана. без жалости и страха, без презрения глаз над ним. они убивают друг друга, жаждой и горем. убивают. в то время как нежный глупый голос за дверью напевает что-то до того ангельское, красивое, что даже ощетинившиеся трупы подростков-самоубийц желают любить.

“помнишь как мы умирали в прощании

сердце застыло

уже не мечтаю…”

время далеко за 12: тик-так. с неба неуверенно капает: с перебоями, как у электричества: кап-кап. в углу икона феликс на коленях. не перед ней. у ли плечи не покатые, совсем нет. они гротескные. возвышенные к потолку, и далее – к небесам, – до того неприступные, что даже непристойные. часы отбивают иглами хода по остроконечностям вольхвовых звёзд. вернее, одной звезды. там, в небе, чудится святое и бессмертное. что-то, что в феликсовых передышках является богом. богом, воцарившимся над ним, в лике великомученного, истерзанного до самых недр души, хван хёнджина. в коленях колокольный звон отчаяния, созвучного чем-то с капанием ржавой воды из крана. хван целует феликса так погано, что бабочки в животе дохнут вновь. погано не от того, что плохо, а скорее наоборот – слишком хорошо, чтобы такое было. разило запахом мокрого цемента с горьким привкусом наркотического осадка на дне душевных ран. ли отбил затылок в кровь в голодном приступе одиночества; и залил весь цементный пол балкона ликвором, когда наконец насытился хваном. внезапно исчезли все ангелы за стеклопакетом. внезапно затихло. … время около четырёх. ночь кажется одубевшим телом с множеством ножевых ранений: до того голубая; до того больная и до того холодная. на крышах соседних домов острятся антенны, почесывая небесные язвы. они громоздкие до ужаса. железные и громкие. на их пики нанизаны кольца-колокола, чтоб бьются под ветром звонче всякой капели. они печальные. ластящиеся у висков минором. хвану нехорошо. со звёзд капает на землю. запёкшаяся кровь на ресницах стискивает глаза до помутнения рассудка. бельмо бессонницы обволакивает полуиссхошие веки, зрение рассеянное и чуточку беспорядочное; кажется, будто комнаты крутятся и выворачивают крошащиейся внутренности, будто потолок пухнет и лопается, а пол дышит разлагаясь и испуская посмертные жуткие выдохи сквозь щели скованных между собой древесных пластин. под склепом хранятся неупокоенные даже не души, а плоть и кости, а в стенах шкрябают одубевшими пальцами острые когти и тихо постанывают в исступлении мясистые рты. рука тянется к стеклянной бутылке, дезинфицировать гниющую глотку бестактно и глупо, а напитывать пузырь желудка покуда тот не лопнет внутри бездыханного тела – вполне себе классно. и хван глотает без запивки, кожа щиплет и пузырится, он вливает остатки в порезанную пасть белобрысой меланхолии и сжимает её плечи со снежным хрустом. под балконом земля продрогла от снега и ищет лишь тепла, на балконе два полудурка грязнут во смерти и мажут друг друга недолюбовью. арматурные швы и сопряжения цементных деталей трещат без надéжно, в расщелинах тонкости кошачьих царапин виднеются капельки восходящего солнца. хван тянет за руку феликса и указывает взглядом на бестолковый бетонный парапет. тот обескровлен. ступни вжимаются в пористые, сколотые, засечки ограждения. хван воцаряется над землёй и не отпускает протянутую и манящую руку к ли. усилие – и оба обожествились не под козырьком дурацкого балкона, а над леденелыми сугробами ниже. холодные руки сжаты до боли; сухожилия, литые лавой, обжигают пространство внутри ручного замка. тела сизые, полумерклые и полумёртвые, а в отголосках рассвета продираются лёгким сиянием на прозрачной коже. общий шаг вперёд. сиюсекундное падение в зимнюю бездну. мёртвые тела зарываются в снег, кулаки не разжимаются ни в жизнь, ни в смерть; циркониевая земля пробирается чрез кристаллы льда к побеленным носам и свёрнутым шеям. согревается.