Ice Shards

      Утром двадцать четвертого декабря, в отличие от прочих утр последних нескольких месяцев, Мира просыпается не от мягкого сопения в ухо, не от тычущегося между ягодиц стояка, не от сонного Магиного бормотания, не от шороха постельного белья, когда он пытается незаметно выбраться из кровати, не от шума воды в душе и даже не от доносящегося с кухни шкворчания яичницы на сковороде, нет. Нет, Мира просыпается от блядского хохота блядского Маги, который, видимо, опять выспался слишком быстро и не захотел тревожить Мирин сон, но через пять минут сдался своей скуке и открыл тикток.       Мира морщится и с Магиной груди сползает, зарываясь поглубже в одеяло, чтобы не слышать этот гогот и постараться уснуть, но Халилов, едва заметив, что Мира проснулся, треплет его по голове, тянет к себе ближе и слишком довольно для двух часов утра произносит:       — Нас позвали на рождественскую вечеринку.       Мира смотрит на него из-под одеяла и думает, оправдают ли его в суде, если он скажет, что мотивом убийства послужило желание выспаться в третий день своего законного отпуска. От Магиной улыбки, довольной и радостной до безобразия, у Миры сводит скулы, пальцы и что-то в груди.       — Ты предпочитаешь, чтобы тебя похоронили или кремировали? — невнятно из-за прикрывающего пол-лица одеяла спрашивает Мира.       Мага фыркает и откладывает телефон, сползая с подушки пониже и забираясь в Мирин теплый кокон; тянет свои руки к коже, обнимает, прижимая к себе поближе и горячо и щекотно дышит Мире в грудь.       — Тусовка у Ильи. Будут сам Илья с Элей, Ярик с Дианой, Ден, Женя и мы с тобой.       — Получается все придут парами.       — Получается так, — возвращает Мага его же фразу, сказанную когда-то давно.       В теплых объятиях желания думать о чем-то, кроме почти забывшегося красочного сна, снившегося Мире всего несколько минут назад, не находится. Мага холодным носом тычется в шею, его руки по спине скользят, на ощупь пересчитывая родинки, а ноги змеями обвиваются вокруг Мириных, и вот они уже лежат, сплетенные вместе как две нити одного каната, и Мира чувствует, какие они вдвоем прочные, сильные, непоколебимые, способные выдерживать невероятные нагрузки.       — Так когда это будет? — спрашивает Мира, оплетая Магу в ответ.       — Сегодня вечером. Типа Рождество, но не Рождество, — потому что среди них ни одного католика, это ясно, а Мага вообще мусульманин, хоть и совершенно не ортодоксальный.       Мира кончиком носа перебирает темные пряди спутанных Магиных волос и чувствует, что готов вот так пролежать весь день, провалившись в сон снова.       — Ладно, давай сходим, — шепчет Мира в чужую макушку. — Я двадцать девятого улетаю, помнишь?       — Помню. Я думаю тоже съездить к семье, рассказать про поступление и всё такое.       — Ладно. Надеюсь, у тебя не будет с этим проблем.       Голос у Миры звучит ужасно тоскливо, и хотя он пытается скрыть тревогу за обыкновенной заботой, Мага все равно замечает и отрывается от его шеи, чтобы заглянуть в глаза.       — Все будет хорошо, — обещает он, и Мира за это благодарен, хотя и понимает, что любое обещание может оказаться ложью, когда отец имеет на тебя такое огромное влияние. — Я тебя не брошу.       Ласковые губы касаются подбородка, осторожно отцеловывают на бледной коже контур Мириного рта и замирают у самого уголка под родинкой. Целоваться с языком сейчас не хочется: не столько даже потому, что им бы сперва выбраться из постели и почистить зубы, сколько потому что атмосфера не располагает, в Мире ни капли возбуждения этим утром, только что-то нежное и трепетное, платоническое абсолютно.       — Чья сегодня очередь готовить завтрак? — спрашивает он, задевая сухими губами Магину проклюнувшуюся щетину.       — Твоя.       — Мне лень. Пошли в душ и поедим в Старбаксе.       — Опять оладьи?       — Снова.

***

      В целях конспирации до Ильи они добираются в разное время: Мага уезжает к восьми, как и приглашали, а Мира нервно выжидает почти час, чтобы как обычно опоздать и прибыть последним, и почти весь этот час тратит на то, чтобы украсить и обмотать гирляндой елку, которую они с Магой днем притащили из магазина и потом два часа собирали, едва не поругавшись в процессе.       На пороге Илюхиной квартиры Миру встречает Ден: со стаканом какой-то голубой жижи в руках, уже изрядно подбуханный, розовощекий и омерзительно довольный.       — Че лыбишься опять? — первым делом спрашивает Мира, переступая порог и стаскивая кроссовки.       — Иду кинуть тебе палку, — ржет Сигитов и вручает ему бенгальскую свечу, которую тут же сам и поджигает, пока Мира тупо пялится на оказавшуюся в руках реликвию. Огонек резво и ярко сгорает, пока он одной рукой пытается выбраться из пальто и дать подзатыльник Денису, и в гостиную Мира заходит уже с отгоревшим металлическим пеньком.       В комнате выключен верхний свет, но от крохотных огонечков гирлянд и крупных светящихся шаров под потолком в ней ярко и светло, и именно в этот момент, в окружении этого торжества украшательских способностей талантливых женских рук, запаха еды с кухни и закусок, стоящих на столе, друзей, собравшихся в одном месте и Маги он наконец-то чувствует тот самый джингл беллс, о котором уже неделю воет весь инстаграм.       — Коктейль будешь? — тут же спрашивает Илья. В его собственном стакане что-то такое же синее, как у Дена, и Мира не стесняется взять его прямо из Илюхиных рук и попробовать, отпив глоточек. Во рту становится алкогольно, пепсикольно и лимонно.       — Это что, Лонг Айленд? — морщится Мира.       — Почти, — хихикает Ден, подходя со спины и почти вплотную прилипая к ней. — Мы назвали его «Адьёс паясос».       — Я вижу, что ты уже адьёс. А почему оно голубое?       — Тебя увидело, — выдыхает Ден, даже на носочки привстав, чтобы дотянуться до Мириного уха.       Колпаков закатывает глаза и падает на диван рядом с Женей, хотя хочется, конечно, с Магой, но он знает: стоит им только соприкоснуться коленями, и здравый смысл покинет головы моментально, так что лучше им держаться друг от друга на расстоянии, пока все остальные не накидаются до состояния, когда им будет уже все равно.       Мира хватает с тарелки какую-то сырную закуску и смотрит на Магу; тот улыбчиво смотрит в ответ, скрыв пол-лица за огромной кружкой.       — Мага, что пьешь?       — Глинтвейн. Будешь?       — Нифига, — вмешивается Ден. — Кто-то должен пробовать следующий коктейль.       — А что там дальше? — спрашивает Женя.       Илья берет со стола карточку, видимо, с какой-то алкогольной игрой или просто рецептами коктейлей, Мире отсюда не разобрать, и пробегается по нему глазами.       — Оранжевая хуйня с текилой, — резюмирует он. — Тут все с текилой?       Игнатенко подается вперед, нагло перегибаясь через Мирины колени, и тянет из колоды еще одну карточку.       — Не, что-то точно должно быть без.       — Но текилу мы уже открыли.       — И почти допили, — жалуется Сигитов.       В итоге они мешают в стакане текилу, гренадин и апельсиновый сок, причем пропорции явно идут нахуй, потому что текилу Денис заливает прямо из бутылки, не особо контролируя руку. Готовый лонг вручают Мире, и некоторое время он смотрит на получившееся безобразие с некоторой долей недоверия, но потом все-таки пробует.       — Сладенько, — выдает он.       — На что похоже?       — На твою маму.       — Ой бля, въебите ему кто-то, — просит Сигитов.       Мага все это время молчит, что, конечно, выглядит просто максимально подозрительно, но Мира старается не акцентировать на этом внимания, как и на том, что он сидит в худи, хотя в комнате невероятная жара. Мало ли что с ним приключилось по дороге.       — А че сам? — подзуживает Женя.       — Он не дотянется, полтора метра есть полтора метра.       — Сучка, — с ужасно довольной улыбкой бросает Ден.       Илья забирает у Миры стакан, прикладывается к нему — и больше не возвращает, так что Колпакову приходится стать жертвой нового эксперимента. К счастью, в новый коктейль налить бухло доверяют не в пример трезвому Маге, во взгляде у которого, правда, молчаливо пляшут черти.       — Нужен ананасовый сок, у нас такого нет, — читает Игнатенко с бумажки.       — Похуй, налей апельсиновый.       — Меня спросить не забыл? — встревает Мира. — Мне его пить вообще-то.       — А Маге сосать, но он не жалуется, — ржет Денис.       — Щас ты отсосешь, если не заткнешься, — подает голос Халилов, опрокидывая в стакан, кажется, один лишний джиггер водки.       — А можно никто не будет сосать хотя бы сегодня? — предлагает Ярик, заходя в комнату с подносом странных треугольных печений и двумя девушками по бокам.       Поднос гордо выгружают прямо посреди большого стола, батарею бутылок с алкоголем снимают на пол, закрутив поплотнее все крышки, и вместо них Эля расставляет тарелки, а Диана — салаты. Мира думает: вот если бы они собирались у него, он бы просто заказал пиццу, или, может, какой-нибудь кейтеринг, но точно не стал бы заморачиваться с готовкой, чем убил бы половину этой теплой семейной атмосферы.       — Печеньки с предсказаниями? — оживляется Мага, отставляя кружку с пряным вином.       — Предскажите мне бросить Доту и стать садоводом, — просит Илья и ломает первый треугольник. — Увы. «В Новом Году ты выиграешь Инт». Эля, кто это писал?       — Ярик. Я вообще только духовку включила, — оправдывается она.       — Вообще-то было бы славно, — говорит Женя. — Не то чтобы я на что-то намекал…       — Прямым текстом говоришь, — подтверждает Ден, приобнимая Игнатенко за плечи. — Ломай ты теперь.       — Я хочу, — перебивает Мага и первым хватает печенье, тут же разламывая его пополам, а когда глазами пробегается по тексту, то лицом то ли бледнеет, то ли краснеет, то ли все сразу.       Мире становится пиздец как любопытно, и он выдергивает из бледных пальцев записку, подозревая, что озвучивать ее содержание самостоятельно Мага откажется.       — «В этом году ты обязательно научишься играть на Бруде». Бля, Мага, эту точно специально для тебя написали.       Все смеются, а у Маги краснеют кончики ушей, и Мира думает: а нормально ли ему вообще во всем этом? В окружении бывших тиммейтов, с которыми он уже никогда не сыграет, говорящих только о Доте, победах и достижениях, живущих теперь совсем другой жизнью, которой Халилов оказался навсегда лишен. Нормально ли Маге быть с ним, в конце концов, зная, что после Нового Года Мира уедет на турнир, потом, может, ещё на один или два, потом будет пропадать на тренировках к Инту.       — Ниче страшного, Женёк тоже не умеет, — вставляет Илья, и атмосфера налаживается.       Следующие несколько часов они пьют, едят, шутят, смотрят видео на ютюбе, рубятся в Фифу и на су-е-фа решают, кому в очередной раз идти на кухню за новой дозой алкоголя. Мага с Мирой держатся друг от друга поодаль, стараясь по минимуму пересекаться даже взглядами, но в итоге уединяются в комнате Ильи, устав просто молча играть в гляделки и терпеть бесконечные гейские шутки Дениса, которые, блядь, уже и не шутки вовсе. Мага уходит первым, скрывшись из гостиной под предлогом ограбления холодильника на новую бутылку вина, но в итоге пропадает на десять минут, и никто ничего не замечает, даже сам Мира внимания не обращает, пока ему в телегу не прилетает очевидно недовольное «Ну и долго тебя еще ждать?»       Мира сваливает под таким же благовидным предлогом: берет в руку пустую тарелку из-под чипсов и как бы между делом бросает:       — Пойду принесу еще.       Вот это талант, думает Мира, бросая тарелку на кухне и сворачивая прямо в спальню, актеры Большого бы позавидовали, увидев, как непринужденно он слинял от толпы людей. Едва он заходит в спальню, осторожно прикрыв дверь, не рискнув защелкнуть замок, Мага прижимает его к стенке рядом и целует: резко, порывисто, так, что Мира и вдох сделать не успевает, так и сгорает от бескислородного горения в легких и Магиного безумного напора.       — Полегче, — выдыхает Мира едва слышно, чуть толкает Халилова в грудь, заставляя отстраниться хоть на пару секунд, чтобы в самом деле не задохнуться и не свалиться в обморок. — Ты чего?       — Не знаю, — шепчет Мага. — Смотрю на тебя и башню сносит.       Его дыхание щекочет шею, и Мира решает, что раз они уже тут, всеми забытые и нужные только друг другу, то можно расслабиться и дать Маге то, что он хочет. Себя.       — Пошли, — так же шепотом произносит он и тянет Халилова за руку вглубь комнаты: к кровати, заправленной мягким плюшевым белым покрывалом.       Они падают в нее, и Мира чуть не стонет от того, как хорошо ощущается этот плюш на коже, как сладко становится от Магиного тепла, когда он забирается к нему на колени, и как по-праздничному блестят на чужом лице отсветы маленьких огоньков двух гирлянд, развешанных над окном. Мира залипает, с минуту просто смотрит, наслаждаясь тем, какой Мага невыносимо красивый, какой по-особенному прекрасный именно сейчас, чуть разморенный глинтвейном и тремя шотами Егеря, напяливший слишком большую ему Илюхину футболку (потому что приперся в гости в одном худи, кто так вообще делает, блин), чуть растянутую у горла и открывающую чудесный вид на разлет ключиц и эту блядскую впадинку между ними, в которую хочется сползти языком, облизав кадык. Боже. Мира бы его всего облизал, но нельзя, не здесь, их скоро хватятся, и тогда…       — Ты выглядишь как дорогая шлюха, — шепчет Мага, краснея щеками.       — Нихуя себе комплимент.       — Извини, — еще сильнее смущается он. — У тебя просто губы красные от коктейля и глаза такие черные, как будто реально демон-искуситель какой-то…       — Так демон или шлюха? — со смешком уточняет Мира.       Мага наклоняется, прячет лицо у него в шее и целует там, руками обхватывая Миру за талию.       — Все вместе. А еще я, кажется, пьяный и очень сильно тебя хочу.       Что хочет, Мира чувствует и так; Маге, похоже, столько горячего пряного вина пить не стоило, а может, он притворяется просто, чтобы оправдать этот свой неожиданный порыв похоти — Мире все равно, на самом деле, потому что такого Магу не любить нельзя, потому что у него такого все предохранители срывает, и Мира знает, что будет дальше, знает, что чужие руки сейчас задерут на нем футболку, а горячие губы будут целовать живот над самой резинкой трусов, пока длинные пальцы будут сжимать его бока до красных отметин, а сам Мага будет умирать в своем жаре, пока Мира наконец не раздвинет перед ним ноги.       — Нельзя, — обрывает Мира, ловя чужой подбородок пальцами и заставляя Магу посмотреть ему в глаза. — Дома — все, что захочешь, но пока что надо потерпеть.       Новый поцелуй — отчаянный и нежный; Мира вкладывает в него всю свою любовь, но старается не переборщить, чтобы не завести Магу еще сильнее и не открыть случайно коробочку с собственным возбуждением раньше времени.       — Так нечестно, — жалуется Халилов.       — Я же вам говорил! — раздается сбоку, и они оба моментально подскакивают, хотя Маге не хватает трезвости ума, чтобы додуматься слезть с Мириных коленей, и он только сильнее сжимает его бедра ногами, впиваясь пальцами в плечи.       — Бля-я-я, вы че, охуели? На моей кровати!       — Это единственное, что тебя смущает? — ржет Денчик, и Илья, выглядывающий из-за его спины закатывает глаза.       За ними появляются еще три головы: две женские и одна мужская, а потом перед Деном высовывается Женёк, который уже кусает кулак, чтобы не смеяться в голос. Мира, от испуга схватившийся за первое, что попалось под руку (за Магин зад), наконец, осознает, что произошло, и чувствует, как изнутри поднимается паника: такая сильная, какой он не испытывал даже в тот день, когда понял, что Мага его игнорирует.       — Это н-не то, чт… — начинает он, но Сигитов вваливается в комнату и падает на кровать рядом с ним. Мага, придурок, вместо того, чтобы слезть, жмется ближе, и Мирины руки просто на автомате скользят по его спине вверх, прижимая к груди.       — Да завали, — обрывает Ден. — Мы давно уже в курсе. Но ваще вы лохи, конечно, я триста баксов выиграл на том, что вы спалитесь.       — Что, больше никто не верил? — неожиданно весело включается Мага, отрывая руку от Мириного плеча и со всей силы ударяя Дениса куда-то в область селезенки.       — Я верила, — говорит Диана. — Но Ярик запретил ставить.       — Жена-лудоман — горе в семье, — подтверждает Найденов.       — Так она тебе еще не жена, — встревает Эля.       — В дурке живу, в дурке умру, — бормочет себе под нос Мира. Но наконец-то понимает, что, кажется, никто тут их осуждать не собирается, никто не будет бить им с Магой морды и ссаными тряпками выгонять с праздника, что команда не развалится из-за внезапного откровения, что его дружба с Ильей не кончится из-за одного поцелуя в неправильном месте в неправильное время.       — Мы решили, что вам не хватит наглости тут поебаться, — говорит Ден, — поэтому зашли проверить. Но, смотрю, были близки к провалу.       Женя наконец сдается и проваливается в неудержимый ржач, который заглушает Мирин глубокий вздох. Мага по старой привычке толкает Сигитова в грудь, перегибаясь через Миру, но цепляясь за него коленями для опоры, и уже через несколько секунд все втроем они валятся с постели: Ден задыхается от смеха, Мага следует за его ускользающим телом щекочущими пальцами, а Мира летит на пол просто за компанию, потому что все еще держится за Магу, как за последнюю ценность в жизни, что, в общем, не так уж и далеко от истины.       Как герой какого-то дурацкого ситкома, он смотрит, как два тела, сцепившиеся в принципиальной схватке на жизнь, катятся прямо в горшок с несчастным фикусом, и Эля, которая, видимо, осознает это за секунду до трагедии, успевает только вскрикнуть:       — Цветок! — а когда фикус все-таки падает, тяжелой веткой ударяя Дена по голове, договаривает: — Не разъебите цветок…       Фикус, к счастью, оказывается гораздо крепче, чем даже непробиваемый Ден, и Мага, успевший поймать его до того, как ветки обломятся от столкновения с полом, ставит его на место, учинив всего лишь небольшой бардак.       — Нет, я ебал на это смотреть, — сдается Илья. — Пылесос в кладовке!       Илья скрывается за пределами комнаты, за ним же уходят Эля, Диана и Женя, а Ярик, которому, очевидно, становится совестно за тиммейтов, через пару минут возвращается с ручным пылесосом и гордо впихивает его Сигитову в руки.       — Давай, сосать ты умеешь.       — Ярик! — обиженно вопит Ден.       — И в чем он не прав, — философски изрекает Мира, поднимаясь с пола, и уходит вместе с Найденовым, оставляя двух идиотов разбираться со срачем, который они устроили.

***

      Когда они наконец оказываются дома, на часах уже пять утра, Мага совершенно счастливый, а Мира выжат разговором с Ильей на тему «Хорошо ли ты подумал?» Не то чтобы на этот вопрос у Колпакова существовал ответ; не то чтобы он мог рационально думать хоть о чем-то, когда дело касалось Маги. Ложиться спать после пережитого эмоционального всплеска не хочется, мысли в голове крутятся, цепляясь в хоровод одна за другой, и вид Маги, снимающего толстовку и остающегося полуголым и неприлично растрепанным, тоже не способствует сну.       Мира проходит на кухню, достает рождественский кекс, который сам же и купил днем по дороге из Старбакса.       — Ты чего такой грустный? — спрашивает Мага, падая прямо на стол.       — Не знаю, — пожимает плечами Мира. — Просто внезапный каминг-аут в мои сегодняшние планы не входил.       — А это и не каминг-аут, — говорит Мага, и Колпаков по одному только голосу догадывается, что дальше последует охуенно неожиданная умная мысль. — Это называется аутинг. Когда ты не хотел, но кто-то рассказал.       Мира включает чайник, оборачивается, опершись на столешницу, и вот они стоят на расстоянии вытянутой руки, совершенно одни во всей квартире, близкие, уже почти родные, — и Мира внезапно осознает, что ему страшно к Маге прикоснуться. Чувство поднимается откуда-то из глубин сознания, приходит из той части личности, которую Мира всю жизнь старательно прятал ото всех, в первую очередь от себя самого, и поглощает его, будто голодное дикое животное, впивается острыми клыками в мышцы, парализуя болью все тело.       — Мира, — зовет Халилов, и приходится поднять на него свой больной взгляд.       Мага ничего не говорит, но отталкивается от стола и обнимает крепко-крепко, так, что у Миры почти хрустят ребра, а потом в шутку приподнимает его над полом и кружит вокруг своей оси, заставляя мир вокруг размываться абсолютно неважным блюром.       — Я блевану так, — смеется Мира.       Мага ставит его на место, но из объятий не выпускает, и от этого почему-то так щемит в сердце, что аж дышать сложно. Темный, чуть пьяный, теплый взгляд касается Мириных губ, а поцелуй, который следует дальше, выходит таким же сладким, как рождественская карамель, которую Мага выиграл в конкурсе «Разъеби Дениса Сигитова по фактам», а потом сгрыз в такси по дороге домой.       — Ничего страшного не случилось. Знают и знают, похуй, — шепчет Мага.       — А если узнает кто-то еще? Родители? Коммьюнити? Вообще все?       Мира понимает, что нагоняет панику, что сложно заподозрить их с Магой в чем-то теперь, когда они даже не играют в одной команде, не постят совместных фоток, не стримят вместе, вообще никак не пересекаются на широкой публике и по большому счету живут в разных странах. Но ведь ребята поняли, хоть и не видели их рядом уже несколько месяцев, значит, и другие могут, а раз могут, значит обязательно однажды поймут и…       — Мира, успокойся. Больше никто не узнает, если только ты не захочешь этого.       Колпакову неожиданно хочется стать маленьким, раствориться в чужих объятиях и больше ни о чем не думать; он опускается на колени, утыкается лицом в Магин голый живот и шепчет:       — Мне охуеть как страшно.       — Я знаю, — шепчет Мага в ответ. — Если кто-то из дома узнает, я уже никогда не смогу туда вернуться.       Сложно. Как же это все сложно. Мира вспоминает сегодняшнее утро, такое далекое сейчас, словно было в прошлом году, вспоминает, как тепло и уютно ему было в Магиных объятиях, каким сильным и крепким казался ему их тандем, какое глубокое чувство уверенности Мира испытывал. Но сейчас все неожиданно кажется слишком хрупким, будто первый осенний лед, и осколки этого льда впиваются Мире в сердце и под ногти. Больно. И страшно. И ужасно хочется проснуться и понять, что это был всего лишь кошмарный сон, что Мага все еще сопит рядом, и никто не знает об этой их маленькой карманной вселенной на двоих.       — Ты уверен, что хочешь этого? — спрашивает Мира, сам не до конца понимая, о чем. Но зато понимает Мага, берет его лицо в ладони, отрывая от живота, смотрит прямо в глаза, зарывается пальцами глубоко в волосы, чуть давит на виски.       — Я хочу. Слышишь меня, Мира? Хочу. Чего бы мне это ни стоило.       — Как ты можешь такое говорить? Мы вместе три месяца.       — Мы знакомы три года.       Даже дольше, думает Мира. Намного дольше. Он прикрывает глаза, пытаясь успокоить свои разыгравшиеся нервы, прокручивает в голове Магины слова, укладывает их ровными рядочками на полочки своей тревожной души. Действительно, они так давно знакомы, что знаю друг о друге практически все: привычки, повадки, реакции, предпочтения. Мира знает, что Магу никогда не пугали трудности, что Мага никогда не был из тех, кто пасует после первой же неудачи, так почему должен сейчас?       — Ладно, — шепчет Мира, снова заглядывая в чужие глаза. — П-прости, я…       — Все хорошо. Я знаю.       Щелкает чайник. Мага опускается на пол, оказываясь на одном уровне с Мириным лицом, тянет его на себя и целует: осторожно и мягко, обдавая теплым дыханием губы и нежно перебирая волосы. Мира обеими руками его обнимает, растворяясь в этой близости без остатка, и просто дышит запахом чужого парфюма.       — Чайник вскипел, — тихо говорит он. — Кекс будешь?       Мага улыбается прямо в губы и кивает. А Мира наконец понимает: все будет хорошо, пока они вместе.

***

      Мира ходит по комнате, не в силах успокоить собственные ноги. Сколько он ни пытается сегодня привести себя в чувства с помощью сигарет, кофе, энергетика — нихрена не получается, нервозность становится только сильнее с каждой новой итерацией попыток ее унять. Все потому что Мага должен к вечеру прийти на «серьезный разговор перед отъездом», и Мира к нему абсолютно, тотально, категорически не готов. Да, всего несколько дней назад Халилов пообещал, что не бросит, что обязательно вернется, что они будут вместе несмотря ни на что, но. Миллионы этих «но» проносятся у Миры в голове весь день: но что, если он передумает; но что, если отец решит все за Магу, а тот не сможет ослушаться; но что, если в конечном итоге Мага просто не вернется, не объяснив причин? И что это за «серьезный разговор»? Зачем вообще Маге понадобилось говорить о чем-то серьезном именно сегодня, когда у Миры через пять часов самолет?       Боже. Божебожебоже. Мира буквально чувствует, как сходит с ума, как скользкие щупальца паники обхватывают его шею, сдавливая и мешая дышать. Кажется, ни до какого вечера он не доживет, скорее поймает сердечный приступ от количества употребленного кофеина и никотина, и Мага, открыв дверь своими ключами, найдет где-нибудь на полу его бездыханное тело.       Руки дрожат, когда Мира набирает сообщение: Мира: Ты скоро? Мага: Да, я уже в такси       Десять минут. Всего десять минут. Когда Мага наконец заходит в дом, Мира сидит на полу в коридоре в полутора метрах от входной двери и тянет очередную ебучую одноразку.       — Тебе опять рот занять нечем? — спрашивает Халилов, скидывая кроссовки и куртку. А потом поднимает взгляд, смотрит пристально несколько секунд и подходит ближе, укладывая руки Мире на плечи. — Ты чего? Что-то случилось?       Ты случился, думает Мира, но молчит, только взгляд поднимает вверх, смотрит в эти глубокие антрацитовые глаза и носом тычется Маге в живот. Мира чувствует себя, как пес, которого слишком надолго оставили одного, и не понимает, как ему пережить десять оставшихся дней своего несчастного отпуска и не сойти без Халилова с ума.       — Мира? — шепчет Мага; пальцами ласково трет виски, нежно растирает и так истерзанные губы.       — Если ты решил меня бросить, скажи сразу.       — Что? — во взгляде у Халилова удивление такое искреннее, что Мира в него мгновенно верит; несколько секунд наблюдает, как у Маги в голове работает сложный механизм, обрабатывая поступившую информацию, а потом он озадаченно спрашивает: — С чего ты это вообще взял?       — Ты хотел о чем-то серьезно поговорить.       Мага смотрит, приподняв брови, несколько мгновений, а потом улыбается и закатывает глаза.       — Королева драмы. Успокойся, я пришел не за этим.       — А за чем?       — Пошли, — говорит Мага и тянет Миру наверх, поднимая на ноги; за руку ведет в гостиную, там из рюкзака достает какой-то зеленый веник на самодельном проволочном крючке и вещает на перекладину дизайнерской люстры, которой впору оскорбиться от таких движений.       Рюкзак летит в угол, и Мага оборачивается к Мире, внимательно изучающему новый элемент декора.       — Что это?       — Омела. Я хочу, чтобы ты меня под ней поцеловал.       — Рождество уже прошло.       — Кому не похуй, — выдыхает Мага еле слышно, и Мира переводит на него неуверенный взгляд. — Целуй давай.       В Мире будто переключают тумблер; тело в мгновение охватывает таким спокойствием и умиротворением, будто он принял таблетку Атаракса, и Магина улыбка внезапно перестает казаться угрожающей и обещающей трагедию. Теперь на его губах Мира видит только след легкой неуверенности в искусанной коже и мягкость и теплоту его любви в мягком изгибе рта.       — Харам, Мага, — шутливо выдыхает Мира и все-таки целует.       У касания губ вкус мятного леденца и банановой электронки, поцелуй выходит глубоким и нежным, но голодным немного, будто они сто лет не виделись, будто расстаются не на неделю, а на год. Мира чужие губы ласкает своими, не замечая, как его руки на автомате скользят под Магину толстовку, как ложатся на его тело второй кожей, как сам Мага к нему прилипает вплотную и даже на цыпочки привстает, чтобы смотреть глаза в глаза.       — А еще хочу, чтобы ты меня под омелой трахнул, — тихо-тихо выдыхает Халилов.       Мира чуть отстраняется, всматриваясь в потемневшие глаза; пальцы на горячей коже сжимаются сильнее, в пах мгновенно приливает кровь, а дышать становится так сложно, будто из комнаты весь воздух откачали вакуумным насосом.       — Прямо сейчас? Мне скоро в аэропорт выезжать, — неуверенно оправдывается Мира.       Мага, у которого лицо принимает совершенно лисье выражение, отступает на шаг и улыбается так, что Мира чувствует себя добычей; его руки мягко скользят по прикрытой футболкой Мириной груди, приподнимают подол и замирают на голой коже у резинки домашних штанов. Место, где Мага прикасается, горит, как ожог, но гораздо сильнее и глубже Миру обжигают его слова:       — Это будет быстро. Я уже готов.       Жар тут же расползается по всему телу, рот приоткрывается от удивления, и Мира уверен, что со стороны сейчас выглядит, как идиот. Мага опускается на пол на колени, но вместо того, чтобы уже привычным жестом ткнуться носом в пах, схватив за пояс штанов, тянет вниз и Миру тоже, толкает его в грудь, заставляя распластаться прямо на пушистом ковре, и садится на его бедра сверху.       — Это и есть твой серьезный разговор? — вдруг понимает Колпаков.       — Да. Проблемы?       — Никаких. Раздевайся.       Черное худи слетает с Магиных плеч в одно движение; Мира ладони на его талию укладывает и чуть раскачивает на себе, будто пробует новую позу, и Мага неожиданно громко вздыхает — липко, влажно и очень возбужденно.       — Хочешь так?       — Пиздец как хочу, — подтверждает Халилов, опираясь руками о Мирину грудь. — Я ебнусь, если еще раз на это подрочу.       — А сколько уже было?       — Много.       Мире от такого Маги хочется застонать в голос, хотя они вообще ничего еще не делают. Потребность его раздеть — буквально вопрос выживания, и Мира тянет завязку на его штанах, ослабляя пояс, а потом приспускает штаны вниз, оголяя член.       — Ты что, пришел без белья?       Мага в ответ мычит и краснеет, вытаскивает из кармана собственных штанов маленький тюбик смазки и бросает на ковер рядом с Мириным плечом; потом приподнимается, вынимает из штанов сначала одну ногу, потом вторую, и Мира замечает, как блестит кожа между его ягодиц, и просто не может удержаться: тянется вниз рукой, трогает, ощущая под подушечкой пальца скользкий шелк смазки и бархат нежной кожи.       — Охуеть, — выдыхает он.       — Я очень тебя хочу, — полушепот-полустон.       Мага бедрами толкается ласкающему пальцу навстречу, и Мира на автомате проталкивает его внутрь. Тесно. Жарко. Скользко. Невыносимо.       — Сколько?       — Четыре, — шепчет Мага, отворачивая к плечу стремительно краснеющее лицо. — Ты большой.       Мира кусает губы, чтобы не застонать; вынимает палец, прижимая Магины бедра к своим, прокатывая его вперед-назад, давая почувствовать, какой он из-за него твердый и горячий. Халилов дышит через раз, ресницами своими хлопает почти невинно, но взгляд сверху вниз такой, что под ним заходится мурашками кожа.       — Раздень меня.       — Нет. Давай так оставим, — шепчет Мага, чуть приподнимается на коленях и просто стаскивает Мирины штаны с трусами до середины бедер, а потом падает мокрой задницей прямо на член. — Просто… хочу так. Ты такой красивый сейчас, пожалуйста…       Мира улыбается и ловит себя на мысли, что даже и не подумал обидеться на эту Магину просьбу, хотя раньше, если бы кто-то сказал ему, что не хочет видеть его голым, он наверняка загнался бы на пару дней минимум. Но Мага просто… просто Мага, прошептавший Мире в постели уже столько ласковых хвалебных слов, что сейчас не возникает даже мысли, что он делает это из-за неприязни. Скорее просто неожиданно ловит кайф от того, что он сидит совершенно голый на абсолютно одетом Мире.       — Ты грязный мальчик, Мага, — со смешком выдыхает Колпаков.       — Да, — эхом отзывается Халилов. — Выеби меня. Хочу тебя всего внутри, до конца, чтобы весь твой огромный чле…       — Тише, — обрывает Мира. Отчасти потому, что хочется немного покомандовать, отчасти потому что слышать эти слова невозможно, сдохнуть хочется от того, как ноет от них в груди. — Смажь меня и садись.       Мага хватает бутылек и выдавливает густой холодный гель прямо на член. Колпаков шипит, охваченный ощущением прохлады, и хватает Магу за голые бедра, впиваясь пальцами в бледную кожу до красных пятен под подушечками. Мага приподнимается, размазывая по Мире смазку, пристраивается и замирает на несколько секунд, глядя прямо в глаза.       — Медленно, — выдыхает Мира, придерживая его, не давая опуститься резко и сделать себе больно.       — Я хочу быстро. Целиком.       — Нет, — шепчет Мира и осторожно тянет Магу вниз, насаживая на себя буквально по миллиметру.       У Халилова глаза распахиваются широко, голова откидывается назад, пальцы сжимают и натягивают Мирину футболку. Из раскрытого рта рвется вибрирующий на низких частотах стон. Мира чувствует, как чужое тело жаром охватывает его член, как сжимается на нем с такой силой, что на секунду темнеет в глазах.       — Боже, — выдыхает он. — Какой ты горячий.       — Я знаю, — шепчет Мага лихорадочно. — Ты такой же. Я каждый раз умираю, когда вхожу в тебя, это так…       — Да замолчишь ты сегодня или нет? — шутливо выдыхает Мира и резко опускает его на член, не слушая голос собственного разума, который уже и не слышно почти за возбуждением и похотью.       Мага почти кричит, таким громким выходит стон. Он прижимается бедрами ближе, будто хочет еще больше, еще сильнее, хотя Мира чувствует, как хаотично на нем сжимаются мышцы, и делает первое движение: неловкое, неудобное, но нужное им обоим настолько, что тянет под ребрами. Мира толкается вверх, натягивая Магу на себя со всей силы, и спрашивает:       — Ты как?       — Сейчас сдохну, Мира, пиздец, двигайся, умоляю…       Двигаться, пока Мага всем весом прижимает его к полу, почти невозможно; Мира чуть приподнимает его, сам сгибает ноги в коленях для упора и толкается вверх, с оглушительным шлепком сталкивая бедра. Мага стонет, переносит вес тела на руки, мешая Мире дышать, и отталкивается, двигаясь навстречу. Комнату заполняет влажное хлюпание, стоны и Магин сбивчивый шепот:       — Так глубоко, блядь, сильнее, хочу сильнее.       — Если ты не заткнешься, я кончу за минуту, — предупреждает Мира.       — Нет, — просит Мага, наклоняясь так низко, что их губы того и гляди столкнутся в поцелуе, — не смей, выеби меня, я хочу та…       — За-мол-чи, — хрипит Колпаков, на каждом слоге вбиваясь в горячее вредное тело.       Мира разгоняется, двигается на пределе своих возможностей, натягивая Магу до упора, и ловит губами его бесконтрольные стоны. У Халилова на лице брови заламываются домиком, влажный язык скользит по пересохшим губам, яростно хватающим воздух на вдохе, чтобы выдохнуть очередной вмазанный вопль, в котором с трудом угадывается чужое имя.       Мире жарко, мало воздуха и очень хочется кончить, но Мага такой невыносимо красивый на нем, такой распаленный, окунувшийся с головой в свое безграничное удовольствие, утонувший в объявшем его желании, что прерывать его сейчас — преступление, и Мира терпит, сжимает зубы и пытается думать о червяках, змеях, слизнях — о чем угодно, лишь бы не кончить за секунду, едва вмазанные черные глаза открываются и смотрят прямо в его собственные.       — Мне… мало, — выдыхает Мага.       — Сучка, — шипит Мира и, прижав его вплотную к себе, переворачивается, накрывая голое тело всем собой, руками подхватывает раздвинутые колени и раскрывает их еще шире, почти к самым плечам прижимает. А когда толкается снова, теперь как будто бы еще глубже, спрашивает: — Достаточно? — Еще толчок. — Теперь тебе достаточно?       Мага стонет — почти плачет, — и Мира вбивается в него еще сильнее, теряя дыхание и ощущение реальности; все вокруг сливается в бесконечный поток звуков, издаваемых их телами, и от того, как грязно и прекрасно это звучит, сознание отлетает в цветной эйфорический транс.       Откуда берутся силы, Мира не знает, но он продолжает втрахивать Магу в ковер, сдирая нежную кожу с его спины, до тех пор, пока Халилов не вздрагивает под ним и не хватается за плечи с такой силой, что едва не вгоняет под кожу ногти. Мира делает еще несколько движений, хватает своими губами Магины и кончает, вжавшись в него так, что ни молекулы воздуха между ними не остается.       Тела слипаются, грязные и потные, и Колпаков с трудом приподнимается, слыша жалобный стон и тихое:       — Блядь, ты прямо в меня кончил.       — Прости. Я вообще забыл про резинки.       — В смысле «прости»? — хрипит Мага, глядя из-под влажных ресниц довольно и удовлетворенно.       Мира усмехается и садится, осторожно выходя из растраханного тела. Мага так и лежит, раздвинув ноги и пытаясь отдышаться, натертые края покрасневшей дырки подрагивают, выплескивая наружу густые белые капли.       — Пиздец.       — Что?       — Ты, — улыбается Мира, цепляя одну капельку пальцем. А потом, совсем, видимо, отключившись от реальности, тянет его в рот, облизывая подушечку пересохшим языком. Мага смотрит на это молча, и только лицо багровеет окончательно.       — Придурок.       — Да, я, — подтверждает Колпаков и целует чужое колено, волосками щекочущее губы. На душе становится легко и спокойно, и Мира прикрывает глаза, отдаваясь этому ощущению полностью.       Спустя пару часов, когда Мире уже полчаса как пора сидеть в такси по пути в аэропорт, они стоят на улице, неловко обнимаясь на прощание. Мире уезжать не хочется ужасно, как и отпускать Магу в Россию, откуда он может совершенно случайно не вернуться. Но выхода нет, расстаться придется, хоть и всего на пару недель.       — Я буду тебе звонить каждый день, — говорит Колпаков, оставляя у Маги над ухом незаметный поцелуй.       — Ужас.       — Буду проверять, что ты жив и хорошо покушал.       — Кошмар.       — Если хоть раз не возьмешь трубку, я приеду в Дагестан.       — О нет, — комично ужасается Мага, хотя и знает, что последнее — действительно просто шутка.       Мира усилием воли отцепляет себя от чужих плеч и заглядывает Халилову прямо в глаза, прежде чем абсолютно серьезно сказать:       — Я люблю тебя.       Мага улыбается своей самой теплой улыбкой и осторожно касается кончиками пальцев Мириной ладони, лежащей поверх ручки чемодана. Это касание — нежное, ласковое и невесомое, — безмолвным обещанием ложится Мире на грудь.       — Я тебя тоже, — шуршит любимый голос.       Мира садится в такси и чувствует на щеках воду всех ледяных осколков, давным-давно застрявших в его душе и наконец растопленных жаром Магиных поцелуев. Больше никакого холода. Только яркое Дагестанское солнце.