(Без) тактильный контакт

в зелёном цвете я нашёл покой, твои глаза - как самых ярких

звезд мерцанье, поверить не могу, что так

легко случился сбой, что так смотрю, с глухим

безмерным обожаньем. мне страшно только делать шаг, боюсь, что не сумею, отступлюсь, но вижу глаз твоих сиянье

и поднимаю белый флаг почти готов слепо поверить,

что вновь с пути я не собьюсь.

            Что? Ох блять.       Арсений почти подрывается под локоть Антона схватить, руки тянутся подсознательно. Сантиметра три, два. Нет. Заставить себя не может, смотрит своими расширенными зрачками как парень на пол опускается и вопрошает что-то, Антон молчит, глазами-изумрудами своими хлопает, да взгляд такой расфокусированный, что непонятно - видит ли. Арсений сглатывает, руки непроизвольно лёгкая дрожь охватывает. Он рядом опускается, взглядом чужой поймать хочет. Не получается.       Тут же с места подорвавшись, Попов хватается за тряпку, смачивает водой и мигом в комнату возвращается. Антон красный весь и дышит так тяжело-тяжело. На лоб ткань ложится, остужая горячую кожу, а туманный взгляд прекращает по помещению бегать, веки опускаются смиренно, словно только и ждали спасительной прохлады.       Дыхание тяжёлое, губы мелкими трещинками покрыты. Арсений всматривается так, словно подсказку на чужом лице ищет: а дальше что? Ну положил тряпку, ну сидит рядом. Даже подушку под голову подложить не может. Очнётся, а шея затекла, голова болит, позвонки хрустят. И всё из-за Попова.       Взгляд молния цепляет, почти под подбородок застёгнутая. Арсений считает до трёх. Решается. Дрогнувшими руками хватается за собачку и тянет вниз так медленно, словно одно неверное движение и мир рухнет. Непонятно чей, но рухнет точно. Пол пути пройдено.       Шастун жмурится, хмурит брови и резко на бок перекладывается, лицом к Арсению оказываясь. Ткань спадает на ковёр. Попов от него как от огня отскакивает, к дивану за спиной прижимается, от руки чужой увернувшись будто в самом настоящем бою не на жизнь, а на смерть. Дышит часто-часто и прилипает взглядом к окольцованным пальцам. Да блять.       Отвратительно. Почему просто нельзя подойти, расстегнуть дурацкую куртку, поправить прилипшую прядь, как нормальный человек? Просто коснуться. Просто..       Арсений жмурится, кусает губу. Почти прокусывает.       Раз, два, три.       Двигается ближе. Медленно, на пробу. Через ткань не страшно, правильно? Конечно. Вдох, выдох. Пальцы снова цепляют собачку, тянут вниз и, победа, расстёгивают.       Арсений выглядит так, словно пережил смерть.       Блядский Антон, и почему пока он лежит в отрубе, Арсений должен вторую мировую с самим собой вести?       Шастун снова дёргается во сне, пальцы подрагивают, кольца тихо бьются друг о друга. Нижняя губа поджата. Арсений уже не злится. Двигается ближе. Сколько прошло времени? Он не считает. Обнимает колени и уговаривает себя сделать хоть что-то. Кончики пальцев покалывает холодом, Арсений уже не уверен что именно его пугает.       Рука тянется ко лбу с львиной дозой аккуратности и скоростью ленивца. Просто прядь волос, просто человек. Человек в отрубе, ну же, ничего это и не страшно, правда, Арсений?       Нихуя не правда.       Рука замирает в сантиметре от цели.       Со времени как Попов намеренно пытался коснуться другого человека прошло порядка полутора года. Это был его последний психотерапевт, улыбчивый и добрый мужчина, средних лет, с большим стажем работы и с ещё больших размеров душой. Арсений знает, у него за спиной не один врач и далеко не каждый имел такой безграничный запас терпения. Тогда впервые захотелось побороться с самим собой, попробовать сделать хоть что-то. Янтарные глаза смотрели подбадривающе и Арсений попытался. Не вышло. Либо не получалось совсем, либо при малейшем контакте - потеря с реальностью, дикий ужас и скачок к двери кабинета. Полная безнадёга. Сеансы прекратились после двадцать первой попытки и прогресса в ноль целых ноль десятых. Мужчина не расстроился, тепло улыбнулся и пожелал найти того, кто сможет помочь. На душе почему-то было паршиво.       Арсений больше не искал.       Мышцы потихоньку начинали побаливать, не имея опоры, рука так и висела в воздухе, в паре сантиметрах от золотистых вихров.       Арсений жмурит глаза и.. Нет. Снова. Он прижимает руку к себе, утыкается носом в колени и подумывает вызвать скорую. Пока он занимается самоедством, Шастун тут, возможно, умирает.       Взгляд цепляется за ещё подрагивающую руку. Арсений сжимает её в кулак, стараясь унять дрожь. Снова рассматривает Антона. Да блядская хуета блять. Попов в одно движение садится ближе и протягивает руку резко, дёрганно так, словно на слабо взяли. У самого лица замедляется. Подушечки пальцев слегка щекочат взлохмаченные волосы и Арсений открывает глаза, закрывшиеся без его ведома. Смотрит на представшую картину как на восьмое чудо света. Даже не прикосновение, легкое щекотание отдельных прядок, но внутри взрывается целый фейерверк эмоций. Такому даже новогоднее празднество позавидует.       Попов в своей радости забывается совсем, а Антон словно почувствовав не случившееся, тянется навстречу руке и ладонь полностью на лоб ложится. Пальцы приятно холодят кожу.       «Горячий» - последнее, что успевает подумать Арсений, перед тем, как отпрянуть от Шастуна. Руку снова неприятно жжёт, колет как тысячей маленьких иголочек. Попов с места подрывается моментально, влетая в ванную комнату. Мыло в руках пенится, вода горячая, обжигающая даже, но это не важно. Арсений натирает руки так, словно желает стереть их в кровь водой и пеной. Шкрябает ногтями. Если не смыть - то вместе с клетками кожи вырвать это прикосновение. Он не был готов к такому. Свои прикосновения раздражают тоже.       Ванная комната пустеет только тогда, когда руки начинают болеть, на ладонях остаются красные ссадины от ногтей, а при трении друг о друга слышно противное скрипение.       Жжется, неприятно.       Антон сидит на полу, облокотившись о диван рукой и запрокинув на него голову. На лбу у него вероятно уже нагревшийся кусок ткани.       —Антон.. Вы очнулись, — голос предательски срывается, Арсений делает пару шагов ближе, останавливаясь в полуметре от собеседника — Я уже думал вызывать скорую. Как самочувствие?       Шастун разлепляет веки, потяжелевшие, кажется, на пару тонн. Смотрит прямиком Арсению в душу. Даже сейчас улыбается, только уголками губ, совсем слабо. От этого щемит сердце.       —Я думал, вы ушли, — Антон говорил с такой скорбью в голосе, что становится как-то не важно, куда Арсений мог уйти из своего дома — Простите за неудобства, не нужно скорую. Сейчас, я встану и ретируюсь восвояси, дайте мне пару минут..       Шатен опирается о диван, придавливая мягкую обивку и делает попытку подняться, но ноги не слушают, а в глазах предательски темнеет.       —Две пары минут, — посмеивается.       —Антон, — строго — Либо вы сидите и не дёргаетесь, либо скорая. Выбирайте.       В голосе - сталь, да такая баснословная, что самому смешно становится.       —Только не скорая, пощадите, — Шастун придуривается. И не понятно, из-за горячки или потому, что это Шастун.       —Тогда ляг и не рыпайся, — руки на груди скрещиваются.       —Не могу, голова кружится, — глаза закрыты, на губах играет лукавая улыбка — Помоги.       —Я.. — Арсений давится воздухом. И откуда в нём столько наглости? Только что «ретироваться» хотел — А давно мы на «ты» перешли?       Увести диалог в безопасное русло - лучшая стратегия. По мнению Попова, конечно.       —Ты первый начал, у себя и спроси, — плечом пожимает так, словно это само собой разумеющееся.        Арсению это «ты» слух режет неимоверно, но и странным теплом в груди расходится. Словно бетонная стена между ними по кирпичикам начала осыпаться. Медленно, один за другим, штукатурка только-только посыпалась, но начала и это главное.       —Арсений Сергеевич, вы мне поможете? — Антон убирает ткань со лба и приподнимает голову, заглядывая в чужие глаза вопрошающе, выглядя при этом как тот самый кот из Шрека. Даже глаза, сука, зелёные — Пожа-алуйста.       Пиздец.       —Ты просишь о невозможном, — сокрушается Арсений, усаживаясь на край дивана.       —Я знаю, — диван проминается под чужим весом, Антон двигается немного ближе. Ловит чужой взгляд —Вы.. Ты напугал меня тогда, на студии. Я в тот же вечер пытался узнать, что это такое, почему может быть так плохо от обычных касаний. Я никогда не встречался с этим, даже не знал что делать. Я хотел помочь, но я просто не мог.       —Как и я сейчас, — Арсения потряхивает. Давно не приходилось обсуждать с кем-то свою больную голову. Брюнет двигается дальше, к самой ручке дивана. Антон остаётся на месте — И что, нашёл?       —Нашёл, — кивает. Голова снова кружится. Больше он решает так не делать — Я много читал, правда много, а нигде ничего путного не пишут. Я уверен, что всё это ты уже пробовал.       Почему-то происходящее кажется правильным. Дождь за окном, Арсений рядом, щемящее желание помочь, даже кругом идущая голова. Возможно она причина этому наваждению и развязанному языку.       —Таблетки, врачи? — снова кивок. Он обещал этого не делать — Пробовал.       Вопросы будут излишни.       Антон стягивает куртку, оставляя её позади. Действует под каким-то неведомым наваждением. Закатывает рукав толстовки по локоть. Расстояние снова сокращается на несколько сантиметров и Антон тянет руку.       —Тебя так переебнуло после курьера, я подумал, может тебе будет проще, если ситуация будет предсказуема и полностью под твоим контролем, — Арсений прекрасно понимает, что от него хотят, но касаться не спешит.       Наивный Антон, глупый. Действительно думает, что это поможет? Как будто за столько времени не пробовали. Всё равно, что арахнафобу на блюдечко паука кинуть и сказать «Держи! Этот не кусается».       —Я не то, что бы предсказывал, что мы будем сидеть в моей гостиной и вместо фотосессии я буду лапать твою руку, но опустим нюансы, — Попов усмехается. На руку смотрит с некоторым недоверием и опаской.       В самом деле, зачем человеку, который знает его меньше недели, пытаться ему помочь? Арсений взрослый, Арсений справится. Если конечно затворнический образ жизни с редкими вылазками в социум - и то, вынужденные - можно назвать «справился».       Зубы снова прикусывают кожицу многострадальных губ, терзая старые раны. Взгляд гипнотизирует усыпанное браслетами запястье. Бусинки, цепочки, тонкие кожаные ремешки, плетения. Кольца поблёскивают на искусственном свету. Арсений зависает. Шастун выглядит так, словно на выставку ювелирных изделий собрался, а главный экспонат - он сам.       Антон не торопит и Арсений безмерно ему благодарен за это. Во рту сухо, он вдыхает и выдыхает тёплый воздух, пытаясь привести мысли в кучу, разбегающиеся по разным уголкам сознания.       —Попробуй подумать о чём-то безопасном, близком, желательно человеке, — Антон далеко не психолог, но ему самому всегда помогало, может, поможет и сейчас.       Арсений опускает веки и судорожно выдыхает. В голове сменяются образы. Не то, не подходит, дальше.       Пред глазами на репите картина: Попов отголоски взволнованные слышит, ещё не понимает что кудрявый парень лепечет, но уже теплом слабым в груди покалывает - он не один.       Эмоциям противиться не хочется и Арсений поднимает голову, смотрит в глаза напротив, забираясь в самую душу.       —Мог бы ты.. Говорить? Что угодно, — брюнет скользит взглядом обратно к руке и тянет свою. Пальцы подрагивают — Не молчи.       Просит, собственный голос срывается.       Пришла очередь Антона зависнуть. У Арсения что не движение - сплошное совершенство, даже если губы поджаты, руки дрожат и сам он собрался весь, в комочек нервный, словно удара ждёт.       Шастун запоздало вникает на просьбу.       —Мне лет семь было, мы с мамой и папой ездили на море, это было за месяц до их развода, — поделиться с Арсением чем-то именно сейчас казалось очень важным — Я плавать не умел ещё. Родители снова ругались, им не до меня было.       Голос становится чуть тише, Арсений вслушивается в каждое слово и закрывает глаза. Так проще. Палец тычется в браслет, у Антона дыхание сбивается.       —Я тогда увлёкся, далеко от берега ушёл и меня вглубь потянуло, как сейчас помню. Перед глазами - волны, накрывают, стоит только попытаться всплыть, я кричал, — Антон слегка поджимает пальцы, Попов дёргается. Рука снова расслабляется — Ну, мне так казалось. Вокруг вода, в глотке, в носу, не думаю, что меня было слышно.       Палец скользит дальше по браслетам. Арсений зачем то их считает.       Раз, массивная цепочка.       Два, ряд чёрно-белых бусинок. —Там мост каменный стоял, меня с него мужчина заметил, — дыхание учащается.       Три, два кожаных лоскута, сцепленные между собой.       Четыре, снова цепь, тоньше, с подвеской-замочком.       —Я побежал к родителям, мокрый и заплаканный.       Пять, тонкое металлическое плетение.       —Отец тогда сказал, что было бы лучше, если бы я утонул, — Антон поднимает взгляд, всё это время следивший за чужими пальцами. Арсений смотрит безотрывно.       Зелёные луга встречаются с голубым океаном.       —Кажется, утонул, — Арсений согласен.       Шесть, под подушечками - нежная кожа.       Запястье словно током пробивает, но Антон не дёргается, дышать лишний раз боится. Арсений руки не отрывает в панике и это - маленький триумф.       Пальцы скользят вдоль нитей вен и Антону кажется, что это интимнее любого секса в его жизни.