часть 4. список.
15 января 2024 г., 05:47
Примечания:
господи мы дожили, извините, я что-то заработался.. всем приятного чтения!!
руки твои — мастера творение, муки мои — неизбежность бытия, я почти впал в смятение, но в ладони моей оказалась ладонь твоя. и может у меня тоже есть крылья? тогда я точно их оборвал, вместо перьев - железные клинья, я ими себя день изо дня терзал.
Для Арсения собственные действия - верх Олимпа. Они не кажутся приятными, подушечки пальцев мелко покалывает от прикосновения к коже, как тысячей швейных иголочек, но это не сравнится с той жгучей болью и вопиющим страхом, какие липкой паутиной окутывают его при малейшем контакте с людьми. Два пальца ведут свой собственный путь вдоль руки, изучают, словно нашли самый дорогой самородок из каких только существует и теперь не намерены его отпускать. Нужно прощупать, отполировать и поставить на полочку. Антон уже не говорит. Прикипает заворожённым взглядом к тонким пальцам. Они мелко подрагивают, но рука не дёргается. Странно ли в данной ситуации мысленно ликовать за другого человека? Антон не уверен, поэтому разрешает себе. —Арсений, — хрипло — У тебя руки холодные. Вздрагивает. —Волнуюсь, — сообщает тихо. —Чувствуешь себя.. — сглатывает — Нормально? — Антон переживает, по ощущениям, больше самого Арсения. Или как минимум, на том же уровне. Вопрос остаётся без ответа. Комната заполняется тишиной, почему-то она кажется слишком громкой. Арсений преодолел непостижимую для себя высоту. Он убирает руку. Но не планирует останавливаться на этом. Вдох, выдох, он считает снова. На пятом глаза встречаются с омутами напротив. —Вытяни, пожалуйста, руку — Антон повинуется — И расправь ладонь. Шастун делает всё исправно, но не торопит, ждёт. Арсений сомневается, мнётся. Мотает головой из стороны в сторону и протягивает свою руку к чужой. Ладони соприкасаются. У Антона тонкие узловатые пальцы, несколько длиннее, чем у самого Арсения. Металл колец непривычно холодит кожу, позволяет сосредоточиться на чём-то помимо касания. Веки опускаются, скрывая морозную гладь от взора напротив. Ладонь жжёт несколько сильнее, но всё ещё терпимо. Он позволяет себе капельку больше - сцепляет руку замком с чужой. Странное тепло чужой кожи кажется неправильным, но не отталкивающим. Точнее недостаточно, чтоб отскочить. Арсений дышит через раз, пальцами пытаясь прощупать каждую косточку под тонкой кожей. На его ладони пальцы смыкаются замком в ответ. Арсений дёргается. Рука отрывается от чужой слишком резко, чтоб что-то понять и жмётся к груди владельца. На дне зрачка тонет только зарождающийся страх. —Прости, ты выглядел таким сосредоточенным и хрупким, я напугал тебя? — Антон опускает руку. —Нет, всё в порядке. —Арсений, — хмурится. Антон бы может и злился на него, но не получается, Попов весь из себя зажатый и напуганный, что даже заставлять себя злиться кажется заранее проигранным боем — Тебе не нужно врать мне. Арсений возмущенно открывает рот, явно намереваясь возразить, мол мы знакомы дай боже - неделю. Закрывает. Он тоже пугался за Антона, несмотря на краткость их знакомства. —Напугал. Ты и сейчас.. — Арсений мнётся — Выглядишь пугающе. Не понимаю, почему я должен тебе доверять. —Не должен, но можешь, я тебя ни разу не подводил. —Мы виделись два раза. Антон закатывает глаза. —Нюансы. Арсению почему-то смешно безудержно становится. Подлокотник тихо скрипит под весом тела. Антон подхватывает этот смех и обоих словно отпускает. —Предлагаю обсудить всё за чашкой чая, раз фотосессия отменяется, — Шастун поднимается с нагретого дивана, отмечая что лёгкая слабость постепенно сходит на нет. Нужно будет выбить у Максима пару-тройку выходных.***
—То есть ты хочешь сказать, что это, — Антон неопределенно ведёт в воздухе пальцем, очерчивая круг в пространстве — С тобой порядка десяти лет? Арсений угукает. —Родители выперли меня с дома, когда мне было восемнадцать, дальше всё пошло по наклонной, — голос даже не дрогнул и это самое страшное. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять, что у Антона тоже семья не достойна премии «родители года», но ему и в голову не приходило, что когда-нибудь отец мог так разозлиться, чтоб выгнать его с дома. Шастун сам мечтал сбежать из родительского гнезда. Рвался из родного Воронежа в Москву, большой город, город возможностей. У Антона получилось ровно после развода родителей. Майя - мать Антона, рванула в столицу, да с таким желанием, словно её сдерживал только неважный сожитель — читать как «муж». —Я думал у меня батя хуёвый, — между тем вставляет Антон — Так он в сравнении с твоей роднёй на вес золота будет. В памяти картинки одна другую сменяет, вспоминать противно и больно. Стая черных кошек на душе скребутся, уже все когти сточили с таким рвением. Сколько бы Арсений не пытался показать себя, что вот он, вот я, я тоже чего-то стою, я тоже могу. Родителям было не до него. Вот Пашка молодец, сын соседей сверху, пятёрку принёс, а Ленка вообще чудо, дочь маминой подруги, на танцы ходит, в художественной школе первое место занимает, а в музыкальной на каждое выступление берут, ну не золото ли? Пашка в шестнадцать употреблял, Ленка пила противозачаточные. Но кого это волнует? Ведь это Арсений весь из себя не такой, сидит весь день, книжки свои читает, из друзей пацан один дворовой, так ещё и не русский, родители причитали каждый день, как Серёжа в гости заходил, что манер у обезьяны и того больше будет, да и симпатичнее. Та хоть по природе своей - животное, а это что за подобие на человека? Пытаться угодить родителям он перестал в четырнадцать, когда вместо благодарностей за приготовленный ужин полчаса выслушивал, что мог бы и дома прибраться, вещи развесить, посуду помыть, с собакой погулять. Так казалось проще, если получать, то хотя бы за дело. В случае Арсения — за безделье. —Родителей бесило, что меня и наказать никак нельзя, — улыбка трогает губы, видимо, раздосадованные лица вспоминаются — Погулять выдавалось редко, то Серёжа с родителями уедет на дачу, то учёба, сил никаких не было, думаю сам понимаешь. Антон, признаться, понимал, но не до конца. Ему выбраться с пацанами мяч погонять было куда важнее и приятнее вечера на жёстком стуле, согнувшись в три погибели над домашкой по математике. Да и свое моральное состояние — вряд ли он тогда давал этому обозначение — хотелось поберечь. —В телефоне я почти не сидел, — Арсений продолжает — Мне нравились книги. Антон кивает. Он видел целый стеллаж в гостиной, заставленный антиквариатом, парой кактусов, а всё остальное пространство было уставлено массивными сборниками в твёрдом переплёте. В отличие от его квартиры, где книжки стояли только для атмосферы, к Арсению можно было вломиться без предупреждения с шоу «Ревизорро». Антон уверен, что даже Елена Летучая не найдёт угла, к которому можно будет придраться. —Ты сказал, что тебя выгнали из дома.. И куда ты? — Антон боится задавать этот вопрос. Он никогда не оставался без материальной поддержки родителей, а потому и без крова тоже. Сейчас остаться на дне не страшно, у него всегда есть Дима, Ира, мать против него никогда не была, но если бы его вышвырнули с дома в канун совершеннолетия.. В голову не приходит ровным счётом ничего. Вряд ли родители его друзей были бы рады новому «сожителю». Может неделю, две, но Антон чужой человек, это не его дом. Не желанный, а вынужденный гость. —Это.. Долго. Я расскажу тебе, когда буду уверен, пока что я.. — мысли не формируются. Арсению просто не хочется вспоминать это время его жизни. Сейчас он - успешный дизайнер, завидный жених, просто любимец публики. Сейчас в его жизни нет ни пьяного отца, швыряющего ножи, ни матери-истерички со стокгольмским синдромом. Так проще, так лучше. И возвращаться в это даже мысленно просто не прельщает. Не сейчас. Слишком много нервов на сегодня. —Я понял, — Антон не ждёт конца диалога. Это нормально, что Арсений не в состоянии, мало кто готов открыть свою душу нараспашку и сказать: «Смотри, вот он я, такой, а это все мои сто восемьдесят две травмы». Осталось надеяться, что у Арсения хотя бы на сотню меньше. —Точно! — Антон аж подскакивает со стула, почти разливая остатки зелёного чая — Арсений, мне нужен листок и карандаш. Сказать, что брюнет удивлен — ничего не сказать. Он косится на Антона пару секунд словно на умалишенного, но всё таки поднимается со своего места, наставляя того оставаться на месте. Такая перемена настроения несколько настораживает, но вряд ли Шастун сможет сделать что-то необратимое с помощью листа бумаги. Потому Арсений покорно ищет названные предметы и возвращается на кухню. —За карандашом надо наверх идти, на ручку, — он протягивает пишущий предмет шатену, держа его за самый кончик. Антон словно на зло задевает его кончиками пальцев — Шастун.. Арсений буквально шипит, отдёргивая руку. Пластик бьётся о пол, Антон сразу поднимает ручку. —Да не ругайся ты. Ты с такой интонацией как училка звучишь, вот-вот за отсутствие домашки мне предъявлять начнешь — Шастун усмехается и кладёт принесённые вещи на сторону Арсения. Последний в недоумении выгибает бровь — Пиши. Составь мне список вещей, которые тебе неприятны тактильно. Начни с наименьшего. Арсений снова косится недоверчиво, но список неспешно составляет, останавливаясь на подумать. Тактильный контакт у Арсения случается крайне редко и понять, что ему не нравится, а что не нравится ещё больше - проблематично. Когда список окончательно был готов, Антон забрал листок аккуратно, удерживая за другой край, не решаясь проверять терпение Арсения в очередной раз. Глаза бегают по аккуратному почерку. Шастун вообще не ценитель прекрасного, но этот полу-каллиграфический почерк вместе со всеми составляющими его завитушками и крючками хотелось повесить в рамочку и любоваться. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что эта аккуратная выпендрёжность — издержки профессии. «Касания через одежду». Ну это понятно, самое безопасное, но всё равно малоприятное. Касание волос. И этот пункт Антону не кажется странным, так или иначе, прямое воздействие на кожу почти не происходит, это должно облегчать ситуацию. Касания рук. Проходили. Терпимость есть, но только при полном контроле ситуации. И не сказать, что Арсению эти ощущения нравились хоть в одном глазу. Победа над страхом — да, контакт — очень навряд ли. Объятия. Антон вообще не уверен, в какой год Арсений последний раз с кем-то обнимался, но вероятно чем больше площадь — тем тяжелее переносить. Лодыжки. Секс. Поцелуи. —Серьёзно блять, лодыжки? Ты, извиняюсь, как это понял? — представить как какой-то отмороженный с ничего начинает лапать Арсения довольно трудно, но лучше вообще не представлять, иначе успокаивать Антона будете сами — Поцелуи после секса? Как.. Попов, ты — сплошная загадка. —Поцелуи кажутся мне более интимными, чем секс, то есть это, несомненно, интимно, но в них больше.. Чувства? Я не знаю, как донести до тебя свою мысль, но секс это более животное, инстинкты, гормоны. А поцелуй немного другое, более чувственное, в него можно вместить столько эмоций, это.. Невероятно, слишком лично. Оттого и страшно. Слушать Арсения приятно. Антон почти с открытым ртом сидит в изумлении. Ему самому никогда не казалось, что поцелуи могут быть чем-то за гранью. Мазнул губами по губам и ладно. Но Арсений говорит так, словно это действительно что-то настолько невероятное, важное. Как будто важнее тех самых чувств вложенных в одно касание ничего и быть не может. Антон молчит, смотрит не в глаза, но и не мимо, как будто он и не тут совсем, не на этой кухне. Снова уплывает в свои думы, пока Арсений успокаивает своих внутренних демонов и борется с непрошенным румянцем на бледной коже. —Забудь, — цокает — Бред, просто прими как факт. Считай, что у меня травма на поцелуи, меня в детстве собака лизнула и теперь я схожу с ума. Антон запоздало понимает, что с ответом затянул. Он фокусирует взгляд на чужом лице, опасаясь увидеть холодный, как льды океанов, гневный взгляд, но перед ним только смущенный Арсений, кажется, напуганный собственной откровенностью. —Нет, это круто в самом деле, — признаётся Шастун — В смысле, твои мысли. Это здорово. —Серьёзно? — Арсений на мгновение закусывает губу — То есть, да, спасибо за понимание. —Так вот, Сень.. —Тош, — начинает он до скрежета зубов нежно, Антон даже почти пугается, потому что такой ласковой интонации он не слышал даже от Иры в лучшие дни — Ещё раз и в тебя чайный пакетик кину. Антону почему-то смешно и легко, хочется Арсения ещё подразнить, но он сопротивляется своим желаниям, корни которых берут из нравоучений «нравится девочка — дёрни за косичку». Он улыбается и продолжает. —Хорошо-хорошо, Арсений Сергеевич, у меня идея есть, — Попов вопросительно изгибает бровь — Психолог из меня так себе, но кажется ты не особо против моей компании и вроде как, терпишь прикосновения, почему бы нам не попробовать поочерёдно пройти этапы твоего списка? Шастун слегка задумывается, цепляя зубами уголок губы. —Ты кажется спокойно отреагировал на предложение контроллировать ситуацию, почему бы не попробовать? А потом менять, чтоб ты привыкал к инициативе от людей, — Антон почти светится от «гениальности» своей идеи, что даже отказывать кажется кощунством. Арсений тяжело вздыхает, смиряясь. Но не до конца. —А в конце я тебя поцелую, потому что если будет наоборот, у меня откажет сердце, — он, как настоящий актёр, хватается за грудь в левой части, пока наступает очередь Шастуна краснеть. Он распахивает глаза и руками махает протестующие, одним жестом пытаясь объяснить, что его не так поняли. —Нет! — почти вскрик — Нам не нужно целоваться или.. Предпоследний пункт. Выполнять. Да, выполнять, точно. Антон наотрез отказывается говорить словосочетание «заниматься сексом» в контексте их двоих. Шастун не то, что бы против таких отношений, у него даже есть пара знакомых геев, одна лесбиянка и на работе ни раз встречались трансгендеры, но к их числу Антон себя никак не приписывал. «Каждый дрочит как хочет» - хорошая поговорка, Шастун был её сторонником. Ему нет дела до того, кто с кем и сколько спит, но все свои двадцать четыре года его фамилия числилась в списках «гетеросексуалов». Кстати, есть ощущение, что слово «гетеросексуал» натуралы не используют?.. У Антона все эмоции на лице написаны, от мимолётной паники, до глубочайшего непонимания и Арсения на смех пробирает, он смеётся так открыто, кажется, впервые. Даже рот рукой не прикрывает, Шастун впервые замечает ровные маленькие клычки. Энергетический вампир, блин. Хотя какой там энергетический. Эмоциональный. —Смешно ему, блять, — негодует шатен — Давай лечиться, ржет он. Антон с умным видом берётся за список, словно вещи серьёзные собрался оттуда вычитывать и размышлять, как философ самый настоящий. —Так, — начинает он — Смотри, мы с тобой два пункта пропустили, но думаю через одежду не имеет смысла пробовать, у тебя в профиле есть пара фотографий, где чья-то рука лежит на плече или на талии. Получается через ткань ты можешь касаться почти всех? В ответ кивок. —Второе — Антон прочищает горло, скорее для эффекта — Мы договаривались, что инициатива идёт с твоей стороны, чтоб тебе было проще, но в таком случае мы уже на третьем, давай с этим пунктом попробуем поменяться местами? А дальше по накатанной. Или как пойдёт. Но это озвучивать Шастун не решился. —Хорошо, — Арсений кивает в нерешительности. Как он вообще блять на это всё согласился. Так ладно, вдох, выдох, чужая рука в его волосах ещё никого не убила. А стоп, её там и не было. Может и убьёт. В таком случае это будет сам Арсений. —Когда начнём? — осведомляется он. —Сейчас.***
Арсений лежит на диване. Под его головой - чужое бедро, а между ними перьевая подушка. Он настоял. —Ты уверен, что это так делается? — Попов нервничает, ёрзает, головой мотает, со своими угольными вихрами. Антон сам как на иголках сидит и ему бы завопить, что он уже ни в чём, сука, не уверен, но вместо этого твёрдо отвечает, унимая дрожь в собственных пальцах. —Да. Все кольца маленьким сборищем металлолома лежат на столике у дивана, чтоб ненароком не зацепить, не сделать больно. Арсений и так на иголках весь, а чуть что не так пойдёт — подскочит, не дай бог ещё нос Антону своей головой расшибёт. Всё для их общей безопасности. —Я буду предупреждать, чтоб ты не пересрал от неожиданности и не вскочил, — Антон улыбается. Арсений смотрит снизу вверх, его губы тоже трогает улыбка. Черные волосы слегка растрёпаны, пряди рассыпаны по белой подушке, создавая такой невероятный контраст и Арсений выглядит действительно красивым. Антон хочет сфотографировать. Его вообще нескончаемо хочется фотографировать. Но не как модель, а наоборот. В самых обыденных моментах. Вот он с кружкой чая, вот он губу взволнованно кусает, вот лежит на его бёдрах. Почему-то именно сейчас в голову лезут мысли, что у Арсения наоборот, далеко не лицеприятная картина и выглядит Антон скорее всего смешно и глупо, с трёхдневной щетиной, вторым подбородком, расплывшийся в неконтролируемой улыбке. —Я начинаю, — Антон старается не думать и просто осторожно касается угольных волос. Его пробивает странностью ситуации, но он спешно отгоняет эти мысли, как и те, о внешнем виде. Мягко поглаживает, прихватывает пальцами один локон, слегка скручивает, отпускает. Пальцы пробираются дальше, зарываясь в пряди. —Бля, да почему я нервничаю то, — сетует Антон — Ты как? Арсений закрывает глаза. Становится немного легче, теперь думы о том, как смешно он выглядит не мучают его голову. Шастун осторожно касается кожи головы, слегка массируя. Арсений дышит часто. —Живой — хочется добавить «пока» — Это странно, но не противно. Как минимум нет желания сломать тебе руку или убежать. Антон замирает. Ну ахуеть теперь. У Арсения дрожат ресницы. Это кажется самым настоящим призывом продолжить. Он осторожно поглаживает, чуть сдвигая руку. —Сейчас не пугайся, — Арсений уже испугался, но виду не подаёт. Палец аккуратно касается ушной раковины, брюнет дёргается, но остаётся лежать на коленях. Сосредотачивается на собственном дыхании, так немного проще. Ощущения и вправду не неприятные, скорее странно-щекочащие. Иногда совсем немного раздражающие. Но Арсений и не ждал сногсшибательного результата и что после пяти минут он станет самым тактильным человеком на этой планете. Даже наоборот. Попов уверен, что даже если болезнь его отпустит, он не сможет проявлять свою симпатию через прикосновения, не сможет как нормальный человек целовать свою вторую половинку так часто, как следовало бы. Десять лет так или иначе оставили на нём свои отпечатки и вымыть их из себя кажется невозможным. Это тонны краски на белом полотне, грязь, въевшаяся под самую кожу. Антон касается второго уха, слегка массируя местечко за мочкой. У Арсения в очередной раз сбивается дыхание. Он слегка подставляется под прикосновения тёплой ладони, не то пытаясь избежать контакта с оголённой кожей, не то проверяя свою выдержку. —Арсений, — зовёт тот — Приподними голову. Попов не спрашивает, просто следует указаниям и тонкие пальцы ныряют ниже. Касаются там, у самой линии роста волос, короткими ногтями слегка почёсывая. У Арсений по рукам целая орда мурашек пробегает, да таких, словно у них свой собственный праздник празднуется. —Это.. Очень странно. И щекотно, немного, — Арсений поворачивается на бок, слегка подгибая ноги. Рука, до того сжимавшая пижамную рубашку расслабляется и он шумно выдыхает, снова закрывая глаза — Мне хочется укрыться. Знаешь, в детстве когда всяких бабаек под кроватью боишься - сразу под одеяло. А я, считай, со своим личным бабайкой сейчас светские беседы веду. —Я настолько страшный? — смеется Антон. Арсений ворочается, решив что это примут за отрицание. Кожу слегка холодит, но не тем обжигающим холодом, как то обычно бывает, скорее как капельки летнего дождя на разгоряченную кожу посреди жаркого для. Не раздражающе, даже немного приятно, но всё равно отвлекающе. Шастун улыбается широко и подтягивает к Арсению плед. Он, несомненно, старался, застилал диван, возможно по этой самой причине сам за ним не тянулся, но кого это уже волнует? Арсений захотел Антон сделал. Ноги укрыты пушистым пледом и переживать происходящее становится несколько легче. Морально. Физически всё ещё странно. Когда рука опускается на шею, Арсению хочется возразить, тело само непроизвольно дёргается. Антон не предупредил и вероятно, в происходящем это было самым страшным. Рука возвращается обратно в шёлковые пряди. Арсению кажется, что он бы мог даже так уснуть. Поздний сон и ранние подъемы плохо на него влияют. Со стороны дверного проёма слышится шум. Арсению кажется что это его уставшее сознание. Он не разлепляя глаз пытается сосредоточиться на чужих руках, перебирающих пряди, играясь с ними, иногда накручивая короткую чёлку на палец. Он прикладывает усилия для перезаписи внутренней программы «касания — плохо» на «касания — очень даже ничего». Даётся с трудом и не до конца. —Ебать, — голос другой, грубее раза в четыре и слышится он не сверху, где Антон, а откуда то сбоку. Арсений испуганно открывает глаза и отскакивает от Антона так, словно его кипятком окатило. Хватается за плед, стараясь прикрыться. В проходе в коридор стоит мужчина, а его карие глаза распахнуты в удивлении. —Ахуеть, — глубокомысленно изрекает он. —Блять, Серёг, — Арсений облегчённо выдыхает, опуская плед. —Ты умеешь материться? — Антон говорит первое, что приходит в голову, скорее чтоб разрядить обстановку, потому как сейчас он чувствует себя чертовски неудобно. Однако в мужчине признаёт того самого Серёжу — друга Арсения — о котором он ранее поведал. Это немного успокаивает.
