Мертвец идет

Мне снилось: мертвенно-бессильный, Почти жилец земли могильной, Я глухо близился к концу. И бывший друг пришел к кровати И, бормоча слова проклятий, Меня ударил по лицу. — Валерий Брюсов

Кружево из белых лепестков на черной ткани. Воздух сухой, неподвижный и сладко пахнет. Слишком сладко. Как гной. — Лилии, — говорит Мастер. Слово не завершено вопросом и даже не глазировано сарказмом; Мастер дает понять, что эти цветы за пределами всяких насмешек. Доктор знал об этом еще до того, как принес букет, но все равно принес. В последнее время все стало шиворот-навыворот, как в комнатах смеха с кривыми зеркалами. — Я просто хотел… — начинает Доктор. — Я знаю, чего ты хотел, — перебивает Мастер. Хрупкая чашечка цветка усеяна россыпью крошечных желтых пятнышек; в некоторых религиях эти белоснежные завитки считались символом смерти, в других — символом воскресения. Они обессмысливают друг друга до абсурда, но на Галлифрее считалось иначе. В их цивилизации смерть была пустым множеством, табуированным понятием, лишенным численного, знакового, звукового выражения. Повелители Времени делали все, чтобы обмануть смерть; галлифрейская концепция жизненного цикла выражалась в простейшей математической операции над двумя аргументами. Знак также очаровательно смотрелся в виде спиралей галлифрейского языка. Мастер корчит гримасу, очищенную от ностальгии. — Очаровательно, — фыркает он. — Они были старыми дураками, которые воображали себя вечными. У нас была смерть, Доктор. Но у нас была Матрица. Подушка безопасности. Они стерли меня в порошок, разбросав по восьми уголкам Вселенной, как Морбиуса, а затем восстановили для участия в Войне времени. Они могли сделать это со мной, с тобой, с кем угодно. Мы были гребаными котами Шредингера, Доктор. Живыми и мертвыми одновременно. Живыми и мертвыми в бесконечности. Бесконечность — очень удобная форма существования. Но бесконечность закончилась. Все наши дни потеряны вместе с Матрицей. Тебе удалось принести на Галлифрей настоящую, конечную смерть. Счастлив? — Я регенерировал в новой вселенной без Матрицы, — отвечает Доктор. — И ты тоже. — Разве тебя это не поразило? Доктор был поражен, он до сих пор не может разгадать этот парадокс или загадку. — Разве ты не сохранил свою иглу? — парирует он. Мастер молча улыбается ему, его глаза искрятся. Он Мастер, у него всегда есть план. Доктор бездумно проводит пальцем по ободку цветка, забывая о парадоксах, загадках и знаке бесконечности, который стал концепцией жизненного цикла галлифрейцев. По правде говоря, он просто не хочет покидать эту комнату и куда-либо идти. Если бы Марта или Джек были в ТАРДИС, он бы отправился дальше ради них, притворившись, что прошел полную перезагрузку и с ним все в порядке, с ним всегда все в порядке. Но они ушли, и ТАРДИС издает звуки, как будто ей она снова больна. Свет в консольной комнате чахоточно-зеленоватый. Или так было всегда? Доктор не совсем уверен. Замешательство вытекает из его ладоней, и Мастер спешит подтвердить это. — Ты теряешь связь с реальностью. — Я их выброшу. Суетливым движением он срывает букет и смахивает желтую пыльцу, которая упала с него на черную ткань пиджака Мастера, но она уже размазалась в пятнышко. Пятно нужно смыть водой, но тогда останется мокрая клякса, которая не высохнет в этой комнате. — Я не имел в виду эти дурацкие цветы, — говорит Мастер. Доктор знает. Он просто не хочет думать об этом. * На звезде Дорада S Большого Магелланова облака Доктор задерживает поток солнечного ветра, направляя ударную волну в сторону и предотвращая ее вращение в вихре ионизированных частиц. Первому кораблю землян удается достичь другой галактики. Это проще, чем решить проблему с пятном на пиджаке Мастера. В кривых зеркалах комнаты смеха большое кажется маленьким, и наоборот. * Остановившееся Время касается кожи Доктора мириадами игл. — Итак, как сейчас работает твоя связь со Временем? — спрашивает Мастер. — Давай проверим, не полетели ли твои настройки к черту. Что ты чувствуешь? — У меня как будто кровь превратилась в лед, — отвечает Доктор. Но Мастера не провести. — Ты несешь метафорическую чушь. Хуже того, ты лжешь. Доктор лжет, Доктор говорит правду. Но только ту часть правды, которая умещается на кончике одной иглы. Доктор — к вопросу о метафорической чуши — подкладывает черный бархат между собой и остановившимся Временем. В старых регенерациях Мастер любил черный бархат. Он был претенциозным, самовлюбленным эготистом, который одевался, как злодей из фильма о Джеймсе Бонде, если только не устраивал какой-нибудь нелепый фарс, тогда он одевался еще хуже. Но бархат мягкий. Доктор воображает, что бархат помогает ему переносить боль от мириадов игл. А он чувствует боль. Что-то мучает его, но не плоть, а субстанцию, заменяющую душу Повелителей времени. На Галлифрее не верили в души. Мы верили, что дважды два равно четырем, а дважды четыре равно кислороду, думает Доктор. Бесконечность. Многовариантность правильных научных ответов. Желтоватое пятно на лацкане пиджака Мастера — бельмо на глазу. — Я принесу тебе другой пиджак, — приходит в голову Доктору идея, и он расплывается в улыбке, такой яркой, как будто его подключили к электросети. Новый пиджак выглядит точь-в-точь как старый, и по какой-то причине пятно подмигивает в том же месте. Доктор понимает, что он никуда не уходил, и его левое сердце пропускает удар. Он может смыть пятна с груди Мастера, но они не высохнут, потому что Доктор создал труп Времени здесь, в этой комнате, где пахнет слишком сладко. Все процессы в этой комнате остановлены, материя неподвижна. И что-то происходит с самим Доктором. — Тик-так, — Мастер щелкает пальцами у него перед лицом. — Тебе не кажется, что ты упускаешь что-то важное? Доктор должен быть в другом месте. Он должен убедить разумное скопление плазмы не поглощать планету, оказавшуюся на его пути; он заранее готов к тому, что, как обычно, его никто не послушает. Драконы не сворачивают с выбранных путей. Возможно, он уже упустил дракона в одном из временных потоков, в котором он должен быть, должен был быть, должен будет быть… вчера? Завтра? От второй звезды направо и прямо до утра? Все в порядке, говорит себе Доктор. Мне просто придется бежать за ним быстрее. Мастер выжидающе приподнимает бровь. — Я немного опаздываю, — отвечает Доктор более уверенно, чем он себя чувствует. Мастер ухмыляется с торжествующим видом: — Откуда ты знаешь? — Я поймаю его в будущем. — В чьем будущем, твоем или дракона? — Я все еще в состоянии просчитать все вероятности, большое спасибо. — Может быть, — Мастер заговорщически понижает голос. — Но есть ли тебе настоящее дело до несправедливостей и катастроф? Я думаю, ты начал сбиваться с праведного пути. Я думаю, тебе плевать на вселенских драконов. Интересно, что сказала бы благословенная Марта Джонс? Она стала твоим апостолом, обошла весь земной шар, неся благую весть о тебе. А ты проводишь все свое время в комнате с тем, кого она помогла тебе победить. Ты думаешь о моем чертовом пиджаке. Что я тогда сказал тебе, Доктор? Я выиграл. Его безумный хохот освещает комнату; этот дикий яростный звук торжествующего хаоса доносится до Доктора с ощущением температурной горячки, расползающейся под его кожей. Раздается лязг живых механизмов ТАРДИС, как будто она кричит на него. Она ненавидит эту комнату смеха. Она ненавидит Мастера. Доктор уходит, не оглянувшись на него. Неприятное, тихое ноющее чувство застревает между его сердцами. Оно говорит ему о том, что Мастер прав. * Вглядываясь в бурлящий Раскол, дети Галлифрея сходили с ума не потому, что видели безграничную изначальную мощь Пространства и Времени. Дети Галлифрея были почти свободны от низменных животных инстинктов, которые заставляли их преклоняться или бояться. Вы сходите с ума не потому, что стоите на краю пропасти, а потому, что легко можете представить, что с вами произойдет, если вы сделаете шаг вперед. Просто все эти умненькие, перепрыгнувшие на сто шагов вперед в эволюционном процессе дети впервые в своей жизни слишком хорошо понимали, что они — ноль в четырех измерениях, пустая оболочка в пяти, множество отрицательных чисел в шести. Таким образом, на Галлифрее считалось, что проблема безумия носит математический характер. Мастер потратил всю свою жизнь на то, чтобы покорить вселенную, и Доктор знает причину. Мастер пытался превратить себя во что-то, хотя бы отдаленно напоминающее целое число. Он тоже вышел из цивилизации математиков. Заглянув в Раскол, Доктор не сошел с ума, его спас гормональный выброс — он убежал. Когда вы бежите, вы ни о чем не думаете, тело занято, а сознание сужено. С тех пор бег стал рефлексом, и пока Доктор бежит, ни одно число не кажется ему большим, чем он сам. В комнате с застывшим Временем и неподвижной материей некуда бежать. Доктор решает, что это приятное разнообразие. Он разглаживает одежду Мастера, которая и без этого выглядит безупречно (пятнышко все еще подмигивает ему, но Доктор уже привык к этой константе). — Однажды мне придется остановиться или умереть, — убеждает он Мастера или себя. — Однажды меня здесь не будет. Миру придется научиться справляться с этим. Мастер молчит, как будто у него нет своего мнения по этому вопросу. При всей его приверженности долгосрочным планам, возможно, он действительно никогда не задумывался об этом и верил, что Доктор будет вечно носиться по Вселенной. Доктор вздыхает, поправляет и без того ровный узел галстука Мастера и робко целует его, не успевая удивиться своему жесту. Губы Мастера мягкие, слишком мягкие. Доктору хотелось бы прижаться грудью к его груди и прочесть следы его мыслей на его лице. Он ждет, переводя взгляд на рукав пиджака Мастера, на манжету его рубашки, на бесстрастное запястье. Мастер не реагирует, словно назло ему. Доктора раздражает его плоское, холодное молчание. — Скажи мне, что ты думаешь, — требует он. Обо мне, тоскующем и отчаявшемся. О нас, если мы все еще существуем. Мастер закатывает глаза. — Когда ты устанешь играть в «Дни нашей жизни»? Я всегда считал свою жизнь чем-то более выдающимся, чем мыльная опера со всеми твоими рыданиями, мольбами и прочим мелодраматическим вздором. Серьезно, ты такой жалкий, что это даже не смешно. — Прекрати это! — рявкает Доктор. — Ты всегда жесток, но ты никогда не бываешь бесцельно жесток. — Чего ты хочешь от меня? — Скажи мне, о чем ты думаешь? — О том, как ты насилуешь мой рот своим языком? Или о твоем досрочном выходе на пенсию? О том, как ты решил собрать это воедино в одно «долго и счастливо»? Доктор сжимает губы и кулаки. Мастер смеется, оживленный сумеречной злобой, затопляющей его сознание. А потом он поет. «О, Рамона, если бы было хоть какое-то будущее… И эти лазурные небеса». * Доктор увидел сломанные часы в консольной комнате, затопленной зеленой мутью. — Убери это, — велел он ТАРДИС, и ей пришлось неохотно подчиниться. В следующий раз, когда он увидел циферблат часов, ТАРДИС не смогла убрать их, как бы он ни приказывал. Доктор понял, что это была не она. В их уравнении с Мастером всегда было одно неизвестное. * Они шагнули в траву, потом шагнули в зев пещеры, обшитый лиственной бахромой. В пещере жил Отшельник, который объяснил ему всю систему существования мироздания на примере цветка. Маргаритка и мироздание — таких уравнений в их математической цивилизации не решали, и он был потрясен, очарован. Конечно, он захотел познакомить Кощея с Отшельником. Кощею не повредит узнать что-то новое. В его сознании есть что-то слишком ригидное, и он всегда стремится упорядочить хаос, разложив все феномены по полочкам (он раскладывает по полочкам все, каждая из его вещей в комнате, кажется, стоит на пьедестале; у него идеальный почерк, идеальные оценки, он соблюдает все правила этикета, каждая складка его одежды выглажена, в его скрупулезности есть почти что-то ненормальное). Если ему не помочь, он вырастет самым скучным бюрократом на Галлифрее, способным только перекладывать бумаги в Архиве, или он спрыгнет с самой высокой башни Цитадели и, возможно, не регенерирует. Пещера оказалась пустой. Отшельник ушел и больше никогда не вернулся. Кощей слушал его рассказ, недоуменно нахмурившись, задавал какие-то брезгливые вопросы, но насмешки в его взгляде не было. Идея сравнения несравнимого провалилась в его сознание и вышла на свет неузнаваемой. Он сказал, что спрячет смерть на кончике иглы. Он сказал: тогда я всегда буду встречаться с тобой в беспредельности. Время перемололо архив в его голове в зыбучие пески. Доктор увяз среди его барханов по самые щиколотки. Когда он смотрит на Мастера, он думает: ты на самом деле хорошо ее спрятал, верно? Матрицы может больше не существовать, но у тебя всегда есть игла. Кощей пятится от него по жесткой траве с жесткой улыбкой. — Никто никогда не найдет ее, — говорит он. * Сегодня Мастер кажется бледнее обычного. — Я плохо выгляжу? — обеспокоенно спрашивает он, движимый своим вечным тщеславием. — Не-а, — Доктор проводит рукой по его гладкой, холодной щеке. — Ты никогда не выглядел лучше. — Да, на этот раз я довольно горяч, верно? — Мастер ухмыляется. — Ты ведь думал об этом, не так ли? Даже когда я мучил тебя, убивал твоего Урода и уничтожал твою любимую планету. Да, думает Доктор. Ты пел, танцевал, вел себя как сумасшедший, но ты был прекрасен. — Это то, чего ты хочешь от меня, да? — Мастер прищуривает глаза, в этой регенерации они похожи на темное, обезумевшее солнце. — Ты представлял, как я наказываю тебя за то, что ты был очень, очень плохим Повелителем времени, который уничтожил нашу цивилизацию? Поможет ли хорошая порка смягчить твою вину выжившего? Или мне следует простить тебя, Доктор? Я единственный, кто имеет на это право. — Заткнись, — говорит Доктор, но его голос звучит не очень убедительно. — «Я прощаю тебя», — передразнивает его Мастер. — Жаль, что это не работает в обе стороны. Жаль, что это вообще не работает. Мастер смеется своим сумасшедшим раскатистым смехом; в этой комнате нет эха, но каждый звук ввинчивается в уши Доктора, как тупая дрель. У него болит голова, и в висках сильно стучит. Он засовывает руки в карманы. Он хотел бы положить себя в карман. Он хотел бы очутиться в маленькой карманной вселенной с карманным временем, прошлым и будущим. Он устал от многовариантности правильных научных ответов. — Все в порядке, — подмигивает ему Мастер. — Я поддерживаю твои намерения. Давай продолжим эту сладкую пытку. Я достану все свои плети, все свои шипы, все свои насмешки и свою всемирно известную жестокость только ради тебя, ты, гребаный сумасшедший мазохист. «Ты такая редкость. Ты жертва, способная по достоинству оценить мастерство палача». Просто называй меня по имени, ты же знаешь, что я питаю слабость к нашему маленькому ритуалу. Скажи это, и я в игре. — Я уйду, — хрипло говорит Доктор. — Нет, не уйдешь, — ухмыляется Мастер, его глаза становятся темнее, огоньки в них смещаются в сторону похоти. — Произнеси мое имя. Пот чертит по шее Доктора, сердца глухо колотятся о прутья ребер. — Мастер, — выдыхает он, как проклятие, как молитву, и Мастер закрывает глаза, расплываясь в красной улыбке, которая ползет по слишком бледному лицу, как червяк. Время поработало над ним, прежде чем Доктор смог остановить его. Он действительно неважно выглядит. На этот раз Доктор практически убегает. * На самом деле они путешествовали вместе несколько раз, задолго до того, как появилась Сьюзен. Они смотрели на синие водяные звезды в абсолютной пустоте, когда вокруг не было никого на миллиарды миль, миллиарды лет. Они побывали в параллельной вселенной, где Галлифрей управлялся разумными паровыми механизмами, и много смеялись по этому поводу. Они нашли города, покрытые пеплом. Планета медленно отравлялась источником радиации, выброшенным на обочину инопланетянами более высокоразвитой расы, которые останавливались там столетие назад. Последние обитатели планеты умирали, и Доктор захотел это исправить. Кощей буквально схватил его за руку. — Политика невмешательства, — сказал он веским, ответственным тоном, который он всегда использовал, когда его слышали по крайней мере два человека (более одного никогда не слышали, чтобы он кричал, злобно шипел или впадал в ярость). — Ты же не хочешь проблем дома, не так ли? — Но я могу помочь! — Можешь, — согласился Кощей. — Но стоит ли тебе это делать? Что говорит твоя связь со Временем? Они уже мертвы. — Если рассматривать всю Паутину Времени, то мы тоже уже мертвы. — Это семантика, милый. — Это факты, милый, — огрызнулся Доктор. Кощей остался непоколебим, крепче сжав его пальцы. — Эта раса больше не должна существовать, и ты это знаешь. Держи себя в руках. — Тебе это легко дается, не так ли? — горько усмехнулся Доктор. — Ты как вешалка, на которую ты вешаешь одежду. В тебе стало слишком много притворства. Ты позволяешь себе расслабиться со мной. Ты всегда безупречен в обществе. Что это за игра такая? Тебя просто забавляет быть бездушным? — Ты изобрел душу? — Кощей отщелкнул колючий смешок. — Только не рассказывай об этом на Галлифрее, тебя засмеют. И меня заодно. А у меня есть политические планы. — Кстати, ты не обсуждал это со мной. — Почему я должен обсуждать это с тобой? — высокомерно сказал Кощей. — Мы не женаты. — Ты становишься холоднее с каждым годом, — заявил Доктор, ему очень хотелось злиться. — Иногда я едва тебя узнаю. Мы хотели изменить мир, ты помнишь? Что мы изменили? Жизнь похожа на чертову игру. Я знаю, я понимаю, таково устройство Вселенной. Есть хаос, есть баланс, есть игра. Проблема в том, что для тебя нет ничего, кроме игры. Для тебя все слишком просто. Когда ты в последний раз прилагал серьезные усилия? Кощей смерил его странным, тяжелым взглядом, но не ответил. — Никакого слишком пылкого растворения в желании кому-нибудь помочь, — ядовито прибавил Доктор. — Ты прикрываешься нашим законом, но на самом деле тебе ни до кого нет дела. Ты никого не любишь. Даже меня. Это тоже игра? Кощей выпустил его руку. — Я практичен, вот и все, — сказал он. — И я забочусь о тебе, идиот! Что ж, если ты так сильно этого хочешь, давай рискнем. Верховный Совет всего-то вычеркнет нас с тобой из истории. Но это ерунда. Главное, что ты почувствуешь себя немного лучше, верно? — Может быть, есть нечто более важное, чем наши жизни, — сказал Доктор упрямо. — Вселенная полна страданий и бед. Она не изменится, даже если ты убьешь себя. И меня тоже, хотя, похоже, тебя это не беспокоит. Доктор вздохнул и отступил назад. Позже, в ТАРДИС, он сказал: — Я не уверен, что это правильно. — Мы не боги, — пожал плечами Кощей. — Просто путешественники. Они никого не спасли, кроме, может быть, самих себя. Вместо того, чтобы менять мир, они решили, наконец, изменить свои тела и отправились на планету с синтетической сиреневой атмосферой, насыщенной химикалиями. Они думали, что их совершенная биология позволит им сохранить рассудок, но планета, созданная для медового месяца, повлияла на них так же, как и на всех остальных. Они провели неделю в отеле, где все было выкрашено в ядовито-розовый цвет, редко вставая с постели. Целая неделя лизания, сосания, поцелуев, проникновений и обмена телесными жидкостями. Они попробовали стимуляторы, которые оказали на них нетрадиционное воздействие: они провалились в сознание друг друга, искаженное новым телесным опытом, и Доктор почувствовал то, что чувствовал Кощей, когда был в нем, а Кощей почувствовал то, что чувствовал он. Эта рекурсия блаженства лишила их способности говорить в течение многих часов. Внутренний голос Доктора каким-то образом превратился в чистое женское сопрано, его собственное тело показалось ему морем, а Кощей сказал, что держал все Творение на ладони и хотел отдать ему, но оно рассыпалось на листья во время оргазма. Затем они попробовали боль просто ради эксперимента. Кощей прижал пульсирующее металлическое устройство к сплетению нервов на задней стороне его шеи, и Доктор мгновенно потерял сознание. В белом небытии он испытал то, что мог бы назвать… Не счастье, уточнил он, не легкость, не удовольствие. Чистота. Как если бы он стал частью мыслящего света, который разливается по вселенной. Кощей не сказал ему, что он чувствовал, но его разум пылал от сгустившейся яростной тьмы, которая перехлестывала через смертельную грань. Сознание вернулось к нему только после холодной воды в лицо. Они решили, что на этом остановятся. Дни были круглыми, как галька на пляже, без различия утра и ночи. Они поедали слюну друг друга, стоны и съедобные смазки со вкусом экзотических фруктов. Доктор украл несколько тюбиков, и Кощей сказал, что секс редуцирует его до мяса, но в этом есть своя прелесть, а потом он сидел в ТАРДИС, критикуя то, как Доктор пилотировал корабль, и читал об амбициозном талантливом индивидуалисте по имени Говард Рорк, миссия которого — создавать и преобразовывать мир. Книга была написана на захолустной планете под названием Сол-3. Доктор смотрел на его красивый надменный профиль, затуманенный черными волосами, и думал о нем то же самое, что Кощей думал о Докторе: идиот. Субстанция, заменявшая ему душу, слегка трепетала. Тогда он был нормальным. Почти нормальным, за исключением вспышек неистовой, навязчивой ярости, когда Доктор немного побаивался его, но с годами он привык списывать это на то, что у Кощея необъяснимо болела голова. Ничто не может навредить Повелителям времени, кроме смерти. В глубине души он верил, что Кощей все выдумывает, требуя больше его внимания. Он терпеть не мог невнимания. Он был нетерпеливым, недобрым, расчетливым, довольно лживым и ничего не воспринимал всерьез. Но Доктор знал его почти всю жизнь и не хотел, чтобы Кощей был другим. Доктор смотрит на Мастера и скучает по Кощею. У них почти нет ничего общего. Медленная улыбка Мастера состоит из смертельных граней. Мастер поет: «О, Рамона, если бы между нами было что-то другое, нежели наша одежда». Мастер отказывается давать ему какую-либо надежду. Поэтому сегодня Доктор называет его другим именем, и еще одним именем, и еще одним именем. Гримаса с улыбкой спадает, появляется другая маска, знакомая Доктору. — Мой бедный, бедный Доктор, — мурлычет Мастер голосом своего прежнего воплощения. — Это хорошо, не так ли? Таким я нравлюсь тебе больше? Немного моложе, немного наивнее, немного доступнее? Аксоны, Морские дьяволы, и еще не вся красная трава поблекла в твоем сознании. У тебя от этого встает? Доктор наклоняется к нему и целует в губы, стараясь не замечать темно-красную полоску на их переходной кайме. — Но достаточно ли этого? — шепчет Мастер. — Ты все еще можешь нарушить правила линейного времени, — шепчет он. — Ты все еще можешь отдать мне Землю, чтобы я пинал ее, как футбольный мяч. И, может быть, тогда тебе не придется таскать с собой этот старый гербарий, из которого ты вынимаешь меня одного за другим, чтобы полюбоваться мной. Может быть, тогда все будет по-другому. Ты хочешь меня, не так ли? На этот раз ты действительно хочешь меня, каждого меня. Все его голоса — старые, новые, сегодняшние, завтрашние, которым больше не суждено прозвучать — сливаются в один. Соблазнительность клокочет у него в горле, и Доктор думает: «Да», и повторяет его имя, все его имена, и вскрывает языком его холодные сухие зубы, чтобы глубже поцеловать его мягкий, слишком мягкий рот. — О, у тебя действительно стояк, — хихикает Мастер. — Это из-за улыбки? Это из-за лосьона после бритья? Это потому, что я последний Повелитель времени на свете? Доктор прижимает ладонь к своей эрекции и зажмуривает глаза. Сначала он хочет остановиться на этом, но желание слишком велико. Он расстегивает молнию на брюках, представляя, как кольцо губ Мастера опускается на его член. Кольцо губ опускается и поднимается, опускается и поднимается, в этой комнате это может продолжаться вечно, но его тело не выдержит бесконечности мучительного удовольствия. Застывшее Время превратит его в марионетку с рукой на собственном члене. Липкая и мокрая, его рука словно чужая. И здесь жарко, слишком жарко. Его тело начинает разрушаться в этой комнате. Он все еще хочет, чтобы Мастер отсосал его член. Он хочет, чтобы Мастер пел, танцевал и завоевывал вселенную. Он просто хочет его, каждого из них. Он тяжело дышит, всхлип полощется в горле, жгучая краска стыда разъедает щеки. — Я кажусь тебе отвратительным? — спрашивает он. Ответ Мастера звучит неожиданно мягко. — Нет. Просто сломленным.