Мертвец идет

Доктор постукивает газетой по своему бедру. Иногда он читает газеты. Дата — вторник, 12 февраля 2035 года. На Земле начинается то, что человечество назовет «нефтяным апокалипсисом», но Доктора это совершенно не интересует. Среди развалин прошлого найдена дата, похожая на эту, но в другой системе исчисления. — Была очень теплая ночь, и шел метеоритный дождь, — он чувствует, как улыбка прорезает дорожку по его лицу. — Мы наблюдали за ним с открытой террасы. Я сконструировал приемник, который передавал песни из других галактик. Ну, это была не только музыка, но она заинтересовала меня больше всего, потому что была непохожа на нашу. Мы определяли то, что такое нормальный ход истории, и у нас не было музыки, под которую можно было влюбляться. Все знания о Вселенной, запертые в банках данных Капитолия, и ни одной мелодии, отражавшей движения души. У нас не было этой концепции, и мы считали, что это возвышает нас над примитивными расами. Ты тоже так думал, был такой же жертвой нулевой гипотезы, пока… Ты когда-нибудь слышал это, спросил он. Это. «О, Рамона, если бы было хоть какое-то будущее… И эти лазурные небеса». Повинуясь импульсу музыки, они… должно быть, они начали танцевать. Качнули бедрами направо, качнули бедрами налево, что нелепо смотрелось в их аляповато-ярких, громоздких мантиях, и это было неловко и неуклюже, а потом стало чем-то другим. Дождь сверкал. Решительное ясное лицо испещрили голубоватые искры. Лазурные небеса, сказал он. Я хотел бы увидеть лазурные небеса. Они были внезапно и ошеломительно счастливы. Счастье хрупко звенело. Теплое расстояние между их лицами сократилось. Они никогда не были так близки. Кощей вдруг отступил на шаг. Губы начали складываться в вопрос, но получился лишь выдох. Это вызов, понимает он. Они часто бросают друг другу вызовы, чаще интеллектуальные, но в их экспериментах есть и эмоциональные составляющие, в которых ощущается нечто безжалостное, за пределами обычной нейрохимии, простой работы синапсов, которую они давно освоили. Может быть, если бы у них была душа, они бы поняли, что с ними происходит. Но у них нет души, только: дважды два равно четырем, а дважды четыре равно бесконечности. Он все равно хочет этого, чем бы оно ни было, к чему бы их ни привело. Внутри себя он чувствует, как спрыгивает с самой высокой башни, и в нем вертится пара галактик. Я не могу решиться, и он не может решиться. Тогда он говорит: держу пари, что ты не сделаешь этого первым. Он не добавляет: потому что так делают низшие существа, потому что галлифрейцы делают так только после долгих церемоний, потому что мы не должны. Он молчит, но он знает, что Кощей знает… Ты знаешь и сейчас. Ты помнишь. Ты помнишь? Чтобы чем-то себя занять, Доктор крепче сцепляет зубы. — Я помню, как ты позволил мне сгореть, — наконец отвечает Мастер. — Я помню, как ты называл меня «чистым злом». Я помню, как ты брезговал пожать мою руку. Не открывай ящик Пандоры с воспоминаниями, Доктор. На дне много дерьма. Больше он не произносит ни слова долгое, долгое время. * Пересекать свой собственный временной поток — все равно что переходить дорогу на красный свет. Как бы быстро вы ни бежали, как бы внимательно ни смотрели по сторонам, вы можете создать парадокс, то есть деформацию события, у которого вырастет горб или лишняя голова из-за нарушения причинно-следственной связи, тогда это событие можно отдать цирку уродов, чтобы другие события посмеялись над ним. Но на самом деле это не очень смешная шутка. Доктор знает это, и он отлично помнит, что случилось, когда он разрешил Розе проститься с ее отцом: сколько горбов успело из-за этого вырасти. Он так сильно хотел ей угодить, что едва не устроил конец света. Поэтому Доктор ведет себя осторожно. Он выбирает событие, которое должно было произойти, событие с кончика иглы, крошечную пылинку Времени, которую сдуло в пустоту, потому что он был слишком беспечным. Он возвращается во Францию за несколько лет до того, как Ренетт должна умереть. Он не собирается ее спасать, он не собирается ничего менять. Ее смерть — фиксированная точка во Времени, то, что всегда должно было произойти. Но ему одиноко, а Мастер перестал с ним разговаривать. Он заглянет в гости на пару часов и уйдет. — Я обещал ей, что вернусь, — оправдывается он перед Вселенной, как будто Вселенной небезразлично. Если он ошибется, она просто создаст новые сломанные часы. Дворец покрыт снегом и похож на свадебный торт. Ему это кажется символичным. Он пришел на свою брачную ночь. Свечи отражаются в зеркале, стоящем на туалетном столике, на котором разбросано множество бессмысленно-очаровательных предметов: черепаховый гребень, веер с перламутровой ручкой, фарфоровые и хрустальные баночки с мазями для придания красоты, которая почти стерлась с лица маркизы за время, когда Доктор переодел ее в один из призраков, бродящих по лабиринтам его сознания. Этих призраков очень много, Доктор долго собирал их в коллекцию — иногда в виде личности, иногда в виде набора признаков, иногда в виде одной черты. В какой-то части его сознания живет по меньшей мере полдюжины женщин. Ренетт живет среди тикающих часов, возможно, именно поэтому он хочет ее увидеть. Ее кожа, пахнущая фиалками, по-прежнему атласная, нежная, только очень теплая. Слишком теплая. Дело не в разнице температур между телом Доктора и человеческим телом. Дело в том, что он привык целовать очень холодные губы. Он открывает ставни, впуская морозный воздух в жарко натопленную комнату. Ночь за окном похожа на воронку и на глаза Доктора. — Ты будешь согревать меня? — Ренетт прикасается к его щеке. — Хотя у тебя такая прохладная кожа. Он пытается сделать так, чтобы ее кожа стала такой же холодной, но внутри ее тела все еще слишком жарко, и он стонет не от удовольствия, а от разочарования. Ухмылка Мастера всплывает у него в голове. Доктор представляет себе свой член между его холодными, слишком мягкими губами. Он думает, что Мастер отсосал бы ему, как будто он делает огромное одолжение и смотрел бы на него снизу вверх смеющимися глазами. Доктор думает: «Ублюдок», — и шепчет Ренетт: «Дорогая, дорогая». Ее губы побледнели под слоем краски, и воображаемый менаж-а-труа срабатывает. В конце концов, это очень по-французски. — Ты вернешься ко мне хотя бы раз? — спрашивает она, кладя голову ему на плечо. — Если я тебя больше не увижу, мое сердце разобьется. Я знаю, это очень вульгарная банальная мысль, преувеличение, которое любят наши салонные поэты, чья любовь дешевле чернил. Но впервые в своей жизни я почувствовала это как истину, когда ждала тебя. Это было мучительно. Единственное горькое счастье, которому я научилась — ждать тебя. Ему жаль ее, но он не хочет ей лгать. Он все равно лжет ей, но она слишком умна, чтобы верить ему. Она улыбается, как мадонна печали, вздох ее слабых легких похож на кашель, и она тихо-тихо шепчет ему на ухо старинную французскую эпиграмму неизвестного автора. После всех потерь он не может позволить ей так страдать, поэтому кладет руки ей на виски, нежно целует в лоб и заставляет ее забыть. Окно остается открытым, и утром горничные находят маркизу неподвижной, как розу, скованную первым заморозком. Снежинки порхают на ее ресницах. Она умирает через месяц от сильной простуды, ее глаза, расплывчатые точки в мятущейся душе, не успевают проследить за деятельностью министра финансов, ворующего даже больше, чем другие. Революция происходит десятью годами ранее; Свобода, Равенство, Братство маршируют по берегам истерзанной войной Европы, и облик мира меняется настолько, что к 2006 году Гарольд Саксон становится министром обороны Соединенных Штатов Европы и России. Он реализует свой план по установке сети «Архангел» всего за шесть месяцев вместо восемнадцати. Когда Доктор возвращается на Землю из конца Вселенной, он находит ее в руинах. Он оказывается под обстрелом токлафанов вместе со своими друзьями. Марта Джонс убита, Доктор и Джек Харкнесс захвачены Мастером. В 3006 году Мастер, поддерживая Доктора за плечо, подводит его к окну, за которым резкими дугами поднимается вселенская катастрофа. Парадокс стабилен. Доктор бессилен. Время откликается разочарованным молчанием. — И я огляделся вокруг, как Повелитель всего сущего, и подумал, что это хорошо, — говорит Мастер. — Благодари мою возлюбленную. Твою возлюбленную. Нашу возлюбленную. Клон Ренетт, вырытой из могилы, вываренный в свежей крови, выращенный в пробирке, созданной как бабочка-однодневка для увеселения на пару часов, стоит рядом (Доктор едва помнит, какой номер у этой Ренетт). Ее зловоние заглушается ароматом фиалок, она обнимает Доктора за другое плечо, обмахиваясь веером с перламутровой ручкой. — «Разве ты не знаешь, как вращается этот мир и что боги играют с этой игрушкой, как с мячом?» Ее улыбка выглядит замерзшей под слоем краски. Приходит время для менаж-а-труа: Доктор лижет ее, высасывая соки из лепестков генетически модифицированной плоти, пока Мастер берет его сзади. С губ Доктора слетают тихие звуки, какие-то жалкие всхлипы — так звучит его нежная боль. Он думает, что они обессмыслены до абсурда, и приподнимает бедра, чтобы Мастер вошел в него глубже. На полу валяется миска с запекшейся мертвой плесенью. Мастер может передумать, вновь отнять его молодость и отправить его жить в собачью конуру. Парадокс стабилен. Отчаяние — притупленная, ленивая эмоция. Ночью (законы перспективы на корабле перекраивают тусклую космическую пустоту за иллюминаторами, и Доктору кажется, что он видит спящую Землю), когда призрак Ренетт лежит между ними, как блестящий изогнутый цветок, вплетенный в два узловатых, полусгнивших корня, Мастер протягивает руку к волосам Доктора и гладит по ним. — Ты никогда не убьешь меня, верно? Доктор переползает через преграду мертвого женского тела, и раздвигает свои колени. Пальцы Мастера скользят по его волосам, его ногти впиваются в пучок нервов на задней стороне его шеи. Доктор вскрикивает, трется лбом о его лоб, шепчет имя, все его имена, слышит голос, все его голоса, и может быть, он вылепляет себе новую личность из этой игры золотого света и тени, прошлого и будущего, когда Мастер смыкает руки на его шее и ломает его позвонки. Доктор даже не теряет эрекции во время регенерации, его уши наполняются хриплыми, победоносными стонами Мастера, пока Мастер целует его, убивает его, превращает их в вечное единое целое. В 4006 году они уничтожают цивилизацию вместе, и это ни хорошо, ни плохо, решает Доктор, это горький опыт сердца, а затем наступает стотриллионный год, и космос обрушивается вокруг них. Они стоят на последней горящей поверхности, держась за руки, как дети под куполом красного-красного неба. — Я выиграл, — говорит Мастер. Я сделал свой выбор, думает Доктор. Тьма уволакивает их за собой. Десятый Доктор, схватившись руками за голову, кричит, и Мастер смотрит на него с тревогой. ТАРДИС наполняется ревом, похожим на лавину. Стрелки часов безуспешно пытаются сдвинуться с места. Тишина после этого кажется особенно оглушительной. * Он выходит наружу, только когда этого требует Мастер. — Ты должен бежать, — говорит он. Ты должен сохранять сознание. Беги, Доктор, хотя бы на полусогнутых. Я сказал, беги! * На болотистой планете, покрытой поющими тростниками, жрецы плохого бога воюют со жрецами хорошего бога. Доктора не интересует, кто из них есть кто. Он спасает ребенка и на всякий случай спасает всех детей, которые когда-либо будут жить в этом мире, покрытом ряской. Он просто убивает всех священников, как хороших, так и плохих. Он оставляет в живых только одну женщину, заботам которой вверяет детей. Она была единственной из всех жрецов, кто сопротивлялся человеческим жертвоприношениям. Дети прижимаются к ней, и они смотрят на него с безграничным ужасом, который довольно трудно не заметить. Доктор спешит попрощаться. — Я могла бы помочь тебе с ритуалом, — летят ему вслед слова. Доктор замирает, затем медленно оборачивается. — Прошу прощения? — Что у тебя на корабле? — она кивает в сторону ТАРДИС. — Ты должен сжечь его. — Нехорошо использовать телепатические способности, чтобы подслушивать мысли других людей, — говорит он, почти дрожа от ледяной ярости. — Тебе нужно бросить это в огонь. Огонь — это благословение. Он уходит, не сказав больше ни слова, чувствуя на себе печальный взгляд, устремленный ему вслед, и ему ненавистна мысль о том, что кто-то, кроме Мастера, осмеливается жалеть его. Он возвращается за своей наградой — Мастер встречает его беззаботным безумным хихиканьем. «Мое сокровище всегда дружелюбно сидит в мотеле смеха». — Когда я говорил, что я победил, я не думал, что это будет так, — говорит он. — И в чем смысл, скажи мне? Твоя лимбическая система не задействована. Нет контакта. Даже сейчас я не могу поверить, что ты просто хочешь подергать за свой симпатичный член. Тяжелое дыхание Доктора распускает истошную тишину комнаты. На полу так много липких холодных пятен, но он не пытается их смыть. Ему все еще мучительно стыдно, но он не хочет стыдиться своего позора. И, может быть, голос Мастера шепчет ему, может быть, тебе это нравится, это тебя заводит. Стыд, вина и сладкая-пресладкая пытка… — О Рамона, — Мастер качает головой. — Сколькими жизнями тебе придется за это платить? Доктор кончает, а потом его рвет. Кровь превращается в лед, кровь закипает; будь он человеком, он бы не смог провести в этой комнате и минуты. — Тик-так, — напоминает Мастер. — Тик-так. * Тик-так. Мастер заперт в комнате со сломанными часами, и иногда он кричит, как он ненавидит Доктора, и его можно успокоить, только если Доктор начинает рассказывать ему, как он уничтожил две всемогущие цивилизации. — Я влюблен в твою бойню, — усмехается Мастер. — Во что я не влюблен, так в это твое нытье на эту тему. Если бы я это сделал, я бы гордился. У Мастера в этой регенерации милое детское личико, и Доктор иногда забывает, какая он злобная тварь. Откровенно говоря, профессор Яна нравился ему намного больше. Доктор предпочел бы, чтобы он остался профессором, не обретя своих воспоминаний. Тогда бы не было никаких проблем с путешествиями к звездам. — Ах, значит, ты предпочитаешь меня с лоботомией, — Мастер морщит свой детский нос и перематывает свой голос на несколько столетий назад, сшивая две свои регенерации воедино: — А я думал, что только ты можешь оценить мое искусство, мой дорогой Доктор. Я не могу запретить тебе приходить сюда и ублажать себя, но иди на хуй. В горле Доктора щелкает истерический смешок, который он сплевывает с кровью. Теперь это пятно тоже останется в комнате, и Мастер будет жаловаться: он ужасный чистюля во всех регенерациях, но в каждой обладает своими особенностями. Кощей напуган. Тремас великодушно делает вид, что ничего не случилось, но искоса поглядывает на кляксу крови. Первый Мастер, которого Доктор встретил на Земле, довольно неубедительно скрывает свою озабоченность состоянием Доктора. Мастера в последней регенерации приводит в движение механика бешенства. Его прошлое уничтожено, он восстанавливает настоящее, ему нет дела до будущего. Веселый, холодный, змеиный огонек сияет в прорезях его глаз. — Встань на колени и слизни это, — говорит он. — Давай, ты держишь меня взаперти, развлекай меня. Это унизительно, но, возможно, вполне справедливо. Колени Доктора стукаются о пол, и Мастер аплодирует с восторгом ребенка, впервые попавшего в Диснейленд. — Ты так сломлен, — произносит он с молитвенным обожанием. — Это даже красиво, Доктор. Это стоило всего. Доктор так измучен, что его выбрасывает в сон, едва его тело касается кровати. Ему снится, что Галлифрей был проекцией интерференционных картин очень большого, сверхмощного лазера, и планета исчезла, когда Доктор выключил его. * Представитель расы, известной на Земле как 456, требует, чтобы 10% детей планеты были отданы им в дар, в противном случае вся человеческая раса будет уничтожена. Доктор надеется, что Джек справится. * — Значит, у меня действительно два сердца? — профессор Яна в изумлении хлопает себя по груди, оглядывая свое новое тело как посторонний предмет. В каком-то смысле так оно и есть. — Значит, я действительно инопланетянин? То есть, я хочу сказать… Он растерянно кашляет. Он уже был инопланетянином в своем старом мире, на планете, населенной другой расой, еще до того, как там появились люди. Он перестает рассматривать себя, роняя на колени руки. Поднимает свою новую голову и моргает на Доктора. В этой регенерации его глаза похожи на темное солнце. — Да, — говорит Доктор, улыбка щекочет уголок его рта. — И да. — Я такой же расы, как ты? — уточняет Яна. Доктор кивает. — И как называется наша раса? — Повелители времени. — Правда? — Яна изумляется еще сильнее. — Я не помню ничего подобного. Я хочу сказать… — Его руки возвращаются на грудь в автоматическом движении, но он перестает себя ощупывать, а только оттягивает ворот футболки, которую ТАРДИС нашла для него (футболка с логотипом рок-группы, голубые джинсы, и он любит ходить босиком). — Я бы запомнил, если бы повелевал Временем, что бы это ни значило. Верно? Его нерешительное моргание… очаровательно. По крайней мере, Доктор чувствует, что он очарован. На самом деле он был очарован сразу, едва познакомился с чудаковатым гением, застрявшим в конце Вселенной. Когда они вместе ковырялись в диковинном механизме, который создал Яна, он вспоминал, как он делал нечто подобное в своей третьей регенерации, когда встретил старого друга, старого врага на Земле. Они были так молоды, что даже подрались, хотя обычно сочли бы это ниже своего достоинства. На этот раз драк не будет, теперь он может в любой момент привлечь Мастера к совместной работе паяльником, скручиванию проводов и конструированию механизмов. Он может открыто им восхищаться, а тот озарит его благодарной улыбкой, которую Доктору захочется слизать с его новых губ. Это не отменяет его бдительности. Доктор пожимает плечами, и это очень взвешенный жест. — Случается, что об этом забывают, — отвечает он тщательно подобранным легким тоном. — Ты голоден? Тебе нужен чай! Да, чай! Последнее восклицание вылетает само по себе, без предварительных подсчетов. ТАРДИС медленно вращается на орбите пульсара. Доктор готовит чай и жарит бекон, который Яна никогда не пробовал, как не пробовал все, исчезнувшее в конце Вселенной. Он ест, сжимая и разжимая пальцы своих босых ног под столом, Доктор косится украдкой на его ступни, и если бы у него была душа, она бы пела от этого глупого зрелища. — Ну, — улыбается Доктор, когда Яна заканчивает с едой. — Куда бы ты хотел отправиться? Он немного беспокоится, что его улыбка не такая, как надо, настороженность слегка сбивает ее в сторону. Но Мастер ничего не замечает, и его улыбка такая, как надо: она состоит из узнавания и неузнавания, неразумения и разумения, а потом, когда Доктор показывает ему первую планету (золотые водопады, сверкающие под близнецовыми лунами) — из чистого восторга. Он ничего не видел, он хочет увидеть все. Он ничего не пробовал, он хочет попробовать шоколад, алкоголь и попкорн, покататься на водных лыжах, водить машину и ходить босиком по песку (он почти всегда ходит босиком, и Доктор не знает почему, и Мастер не знает почему, и это самая удивительная из загадок). Он примеряет костюм и галстук, но они оказываются ему не по вкусу, и он возвращается к джинсам и футболкам, оттягивая воротник рассеянным жестом, который заставляет Доктора пристально смотреть на него. Он пытается петь, у него оказывается чудесный глубокий голос, и он так часто поет в караоке, что Доктор воет, ненавидя пение в караоке. Он пробует заставить Доктора петь, и они препираются на трех планетах, в трех временах, пока Доктор не отлавливает пьяного в стельку Сабалома Глитца до того, как он встретил Доктора, до того, как он встретил Эйс, и они втроем пьют в баре гиперводку, а потом исполняют последний хит в этой галактике про ежика и его неосторожного врага с голой… Он пробует танцевать, и на свадьбе французской принцессы и короля Наваррского он хватает Доктора за руку и заставляет танцевать с ним сарабанду. Он в восторге от роскоши королевского дворца, и Доктору едва удается утащить его до начала Варфоломеевской ночи. Он пробует уход в спа-салоне, где мурлычет под нежный шепот, который пронизывает воздух, чтобы расслабить клиентов, растворенных в личном внимании. Они лежат бок о бок в темноте, и Доктору хочется протянуть руку и коснуться его лица, покрытого мягко шипящей красной пузырчатой глиной. Доктор впервые за долгое, бесконечно долгое время думает: это жизнь. У меня есть жизнь, а не просто бег. У меня есть он… Он пытается помогать людям, и его воспоминания Повелителя времени всплывают в его голове в момент наибольшей опасности, позволяя ему изобретать немыслимые гаджеты и придумывать выход из безвыходной ситуации. Он становится жестче, собраннее, в его интонациях прорывается сарказм и надменность, но они кого-то спасают, и он… счастлив, да, счастлив. Доктор счастлив так, как он никогда не думал, что будет счастлив. Там, где небо выглядит как краска, растворенная в масле, он хочет попробовать поцелуй. Возможно, он когда-то пробовал это в своем умирающем мире, но почти ничего об этом не помнит, признается он Доктору. И даже если бы он вспомнил, это не имеет значения. — Я чувствую Время, — шепчет он Доктору в приоткрытые губы. — Теперь я это чувствую. В твоем вкусе, в твоем сердцебиении, в твоих мыслях. Его ладони ложатся на виски Доктора, что-то вспыхивает в его глазах, и его голос внезапно прорывается странной одержимостью: впусти меня, впусти меня, впусти меня… — Я хочу быть в тебе, — заявляет он повелительным тоном человека, который столетия назад разучился просить, меняется даже тембр его голоса. — Это, должно быть, изысканное удовольствие. Искушение настолько велико, что Доктору на мгновение кажется, будто он падает. Даже сейчас, найдя Мастера на краю Вселенной, он слышит белую статику в своем сознании, бесконечность отмененных, исчезнувших голосов. Доктор хватает его за руки, отводит их от своей головы. Его улыбка сбита на сторону, когда он проводит большим пальцем по губам Мастера. — Давай попробуем что-нибудь другое. Возможно, тебе понравится быть во мне по-другому. Он не знает, сможет ли прорваться через барьер воли Мастера, сильной даже сейчас, когда он рассыпан на крошки своей старой личности, старых личностей. Может быть, эта сказка закончится прямо сейчас, и он потеряет все, что ему удалось обрести. Кощей отправится искать свою иголку, чтобы спрятать ее подальше; параноик, шахматист, идиот вернется. Но глаза, ставшие на мгновение обезумевшим солнцем, снова моргают в застенчивой нерешительности. Взгляд теряет свою остроту. Возможно, его одолевают грубые желания тела. У них не было физического контакта… Доктор даже не помнит, когда это было в последний раз. — Да, — хрипло шепчет Мастер. — Да, пожалуйста. Мясо их ртов снова соединяется, но уже мягче, нежнее. Они скользят в другие роли. На пляже, на блестящем песке, на берегу поющего моря, нет никого, кроме них, и Доктор думает: ты обещал, что всегда будешь встречаться со мной в бесконечности, и вот мы здесь, вот мы здесь… Он ложится на спину, раздвигает колени, обхватывает рукой член Мастера. Скользкая влажная плоть легко поддается. Доктор закрывает глаза и свой разум. Это не тот контакт, о котором он мечтает, чтобы заполнить безликую белизну статики. Этого недостаточно для Мастера. Доктор может предложить ему только жадную глубину своего тела. Но все же это ритуальное восхождение, рассвет в темноте для них обоих. Песчинки царапают по влажной коже. Доктор издает звук, высвобождая стоны, застрявшие в глотке. Это звучит забавно, и они смеются, пока море убегает за горизонт лазурной тропой. Лазурные небеса. Ты не помнишь, но однажды ты хотел их увидеть. Их пальцы лениво переплетаются на теплоте песка. — Сколько я смогу оставаться вместе с тобой? — спрашивает Мастер. — Та девушка, которая была с тобой, Марта, сказала, что ты подбираешь себе спутников повсюду, как бродячих собак. А потом… — Он кивает подбородком куда-то в пространство. — Должно быть, они надоедают тебе, и ты избавляешься от них и находишь кого-то другого. Доктор разворачивает к нему лицо. — Как долго ты хочешь быть со мной? — серьезно спрашивает он. Мастер внезапно смеется и чертит знак на песке. Он приманивает волну, и та слизывает большим шершавым лазурным языком галлифрейский символ бесконечности. — Ничто не может продолжаться вечно, ты прав, — говорит Доктор. — Но пока… ТАРДИС наполняется ревом, похожим на лавину. Стрелки часов безуспешно пытаются сдвинуться с места. Он падает на колени, и его рвет кровью. В нем еще поет голос моря, но он заглушен миллионами криков. Мир неправильный, остановленное Время — неправильно. Он подползает к стене, тяжело облокачивается и пытается отдышаться. Его кожа пылает. Ледяной сладкий воздух комнаты не приносит ему никакого облегчения. Все плывет у него перед глазами, он словно проваливается в сумрачный колодец. Он слышит короткий, слегка раздраженный вздох, и Мастер опускается рядом с ним на пол. Сквозь череду учащенных ударов сердца: — Ты так эффективно мучаешь себя, что я начинаю ревновать. Доктор сглатывает кислую слюну. Собственное дыхание застает его врасплох, он чуть не корчится в новом спазме от вкуса крови. — Это всего лишь имитация реальности, — вяло отвечает он. — Небольшая прогулка по временным потокам, которых никогда не существовало. Игра вероятностей. Мы делали это в Академии ради забавы. — Да, — протягивает Мастер. — Но боль все равно реальна, не так ли? Тишина взбухает. — Не-а, — говорит Доктор. — Говорю тебе, прогулка в парке. — Лжец. У нас был секс? — Не-а. — Лжец. У нас был секс на пляже? — Ага, — признает Доктор. Он распускает лицо, резиновые мышцы его челюсти расслабляются. — Никаких звезд, имей в виду. — О, какой же ты романтик, — усмехается Мастер. — Мы хотя бы пили «Секс на пляже» после этого? Когда ты перестал плакать у меня на груди? Доктор толкает Мастера кулаком в бок. Мастер пинает его по голени. Доктор думает, что это момент несуществующей истории он хотел бы заспиртовать в вечности. Тик-так снова начинает нарастать. Доктор слышит, чувствует Время, все его потоки, парадоксы и вероятности. Но он не может заставить себя волноваться ни о чем, кроме себя и Мастера в комнате с неподвижным воздухом, Временем и материей. — Что это было для тебя? — спрашивает он. — Ты и я. Мастер обдумывает его вопрос. Пожатие плечами. — Я бы сжег мир дотла ради тебя. Я бы сжег тебя в этом мире. Если бы во всей вселенной не осталось никого, кроме нас с тобой, это было бы идеально. Я бы сделал твое чучело, поставил его посреди комнаты и бросал в него дротики. Ну, ты знаешь. Доктор слабо усмехается. — Ты ведь где-то спрятал ее, верно? — говорит он. — Иглу. Ждешь, когда ее найдут? Мастер неопределенно двигает подбородком. Доктор щурится на него: — Не скажешь? — С чего это вдруг? — хмыкает Мастер. — У нас должны быть свои секреты. Я до сих пор не знаю твоего настоящего имени. — Мы не были женаты, — напоминает Доктор. — Правда? — протягивает Мастер. — А я думал, что были. Но может, ты и прав. Это была долгая жизнь. Я помню твою первую жену. Чудная, допотопная женщина. Когда я сказал, что хочу поучаствовать в творении вселенной, она хлопнулась в обморок. — Она не была допотопной, — отвечает Доктор прохладным тоном. — Ты просто завидуешь. Твоя жена была человеком, и даже не самым умным. Моя жена занималась крахом альтернативных историй. Лицо Мастера иссекают морщинки высокомерия. — Я делал это, когда хотел уснуть. Когда они вот так болтают, тик-так медленно распадается. Время обессмысливается. Мастер поднимается и направляется на свое место. Доктор смотрит в его пиджачную спину, как в удаляющуюся точку на несуществующем горизонте. — Ты нужен мне, — говорит он. Он ждет буйную истерику смеха. Он ждет: «О, Рамона, если бы было хоть какое-то будущее…». Он ничего не ждет. Он просто признает свое поражение. Мастер чинно расправляет одежду, он очень педантичен, когда не совсем помешан, когда не норд-норд-вест. Нет, вспоминает Доктор. Он педантичен, потому что он помешан. И он всегда был таким, даже тогда, на Галлифрее. В те дни это было в нем лишь менее заметно. Тогда дул южный ветер и он лучше отличал сокола от цапли. — Тебе нужен огонь, — наконец отвечает Мастер. Доктор сводит и разводит свои пальцы, стискивает зубы. Медленно, медленно выдыхает. — Зачем. — Огонь, — отвечает Мастер, — это благословение. Пожалуйста, просит Доктор у кого-то, кто все равно ему не ответит. Только один раз. Я приду сюда только один раз. Только один раз. * Огонь — это благословение. Раны прижигают огнем, зараженную плоть и зараженную одежду бросают в огонь во время эпидемий, огонь лечит, огонь очищает, алые звезды осыпаются лепестками умирающей галактики, водород и гелий сталкиваются, пахнет бурей, пахнет домом, Галлифрей горит, моя кожа спекается и обугливается, рядом со мной никого нет, пожалуйста, обними меня за плечи, твои руки холодные, такие восхитительно холодные… В тишине слышно только прерывистое дыхание Доктора и жалобный скулеж Времени, которое угасает во всей вселенной. — Если ты останешься здесь еще ненадолго, ты умрешь вместе со мной, — предупреждает Мастер. И его легкие, и обходная дыхательная система работают в полную силу, гоняясь за воздухом, судорожно расправляя розовые виноградины альвеол, трудно дышать, трудно думать, трудно бежать на месте… Он так устал бегать! — Я не хочу, чтобы ты умирал, — говорит Мастер. — Какое тебе дело до меня? — О космосе без Доктора едва ли стоит думать. — Лжец. — Я все еще люблю тебя. — Лжец. — Я хочу, чтобы ты страдал всю вечность. Чтобы ты давился каждым гребанным днем в одиночестве, ненавидя себя за все, что ты сделал. Правда отзывается во всем существе Доктора. Это именно то, чего хотел бы Мастер. — Ты действительно злобный ублюдок, — удивленно говорит Доктор. — Смерть сделала тебя таким? — Жизнь сделала меня таким. — Оправдание для слабаков. — Смотрите, кто говорит. — Ты скучаешь по мне, Кощей? — Нет, — слишком быстро отвечает Мастер. — Никто из нас по тебе не скучает. Мы, во всем нашем великолепии, презираем тебя. Даже Кощей. Ты бросил его. Доктора швыряет на страницы их старой, сотни раз переписанной истории. — Ты стал Лордом-президентом Галлифрея, когда они начали окончательно сходить с ума, — напоминает Доктор. — На Галлифрее уже начали понимать, что мы ограждены от недоразвитых рас только трансдукционным барьером, и военная технология Далеков почти сравнялась с нашей. Почему я вообще оправдываюсь перед тобой за занятия политикой? Ты плюнул на планету вместе со мной. Ринулся в свое светлое будущее. А людям нужен был сильный лидер. — Лидер, — фыркает Доктор. — Я уверен, что ты загипнотизировал весь Совет, если они решились на это. — Разумеется, — фыркает Мастер. — И ты был так оскорблен этим, что сбежал? — Они собирались выжечь меня из истории за нарушение политики невмешательства. Я смог спастись только потому, что мой брат помог мне. — И ты хотел увидеть все звезды во Вселенной! Без меня. — И ты начал взрывать все звезды во Вселенной! — Как еще я мог привлечь твое внимание? — Сколько людей ты убил? — Очевидно, недостаточно. Потребовался геноцид нашего народа, устроенный тобой, чтобы ты начал бегать за мной и умолять о браке в космосе. Любопытно, а ты бегал бы за Борусой, Доктор? Я уверен, что да. Просто я единственный, кто остался. Его детское лицо перешагивает злобу и наполняется детской обидой. Оба сердца Доктора сжимаются. Мне жаль, мне так жаль, думает он и пытается коснуться его холодной руки. Мастер отмахивает от его сожалений, его ласк, его самого. — Довольно! К чему вся эта болтовня о старых добрых временах, Тета? Ты пропускаешь события. Ты не контролируешь потоки времени. Ты перестал делать свою чертову работу! Остановись, пока вся чертова Вселенная не рухнула вслед за тобой. Эти слова не могут принадлежать Мастеру. — Ты только и мечтал о том, чтобы уничтожить Вселенную, — грустно улыбается Доктор. — Когда-то ты хотел править ею, искренне считая, что так будет лучше для всех. Теперь в тебе ничего не осталось, кроме бессмысленной ярости. — В этом и смысл, — спокойно отвечает Мастер. — Я хочу наблюдать глобальную катастрофу со спецэффектами, а не скучное медленное разложение, пока ты дрочишь на меня. Доктор качает головой и впервые за все время смеется. — Лжец, — шепчет он. Он зажмуривается до хруста и в последний раз представляет себе его голос, голос Мастера, все его голоса, от которых вибрирует сладкий холод мертвецкой, первой и единственной комнаты в ТАРДИС, которую она не хотела создавать. — Сожги меня, — говорит Мастер. Доктор открывает глаза и смотрит на его труп. Гнилой воздух облизывает черты, наполненные пустотой. Кожа цвета кости. Лицо, похожее на сломанные часы. Костюм, обтягивающий вешалку. Деформация пространства. Доктор его не узнает. Кто это перед ним или что? Какой-то реквизит. Доктор позволяет себе прощальный поцелуй, хотя прикосновение к мертвым губам ему противно. Длинные языки пламени погребального костра льнут к телу, завернутому в льняную ткань, как ласковые зверьки. Время проснется, стрелки побегут вперед, мир будет вращаться, огонь всегда будет гореть. Гори, исцеляй, бурли по венам, наполняй артерии вселенной жизненным потоком крови. Затуманенный слезами, огонь расщепляется перед глазами Доктора. Он чувствует боль, острую, пронзительную, неиссякаемую, которая никогда больше не покинет его. Душа, думает он. Это была она все это время. Мастер сказал бы: «Горький опыт сердца».