Загон для оникабуто

А дальше происходит что-то… решительно странное. Всё идёт… неплохо?.. Кавех в шоке, если честно. От происходящего, от себя и от гибкости собственной психики. Чёрт возьми, ну он же не врал, не лукавил, он же действительно пять лет ненавидел этого человека; и так невыносимо было, выкручивающе больно, что не верил даже, что когда-нибудь они смогут поговорить нормально дольше минуты. А теперь — он живёт у него; на него ежечасно смотрит стенами, люстрами и шкафами долбаный интерьер в его стиле; а ещё… они общаются каждое утро и вечер, и до сих пор умудрились так и не поругаться. Кавех многое забыл, наверное. То, что были не только ненависть, потоки оскорблений и отобранная — отданная — забранная квартира; а сейчас… сейчас это вот забытое накатывает волной, и уносит куда-то, и чёрт разберёт, куда. Они с аль-Хайтамом до сих пор, кажется, могут завершать фразы друг друга. Только опять — используют эту сверхспособность не по назначению; теперь уже для того, чтобы в принципе поменьше говорить друг другу фраз. Они общаются очень сдержанно. Действительно, как госпо… как наниматель с прислугой; и у Кавеха вообще крепнет потихоньку ощущение, что его наняли. По серьёзке, без дураков. Осторожно, подступаясь, он слегка декомпозирует своего соседа-монстра — того, который хтонический и соткан из барахла; и это… оказывается проще и интереснее, чем ожидалось. Там не находится пока что вещей, прикосновение к которым было бы болезненным, нет; и даже вещей, которые были бы пронизаны аль-Хайтамом хотя бы так же, как тот ёбаный гарнитур на кухне, — в общем-то, тоже. Какие-то тренажёры; спортивное оборудование и экипировка; барахло с конференций — фирменные сумки, нетронутые, и вовсе сложены аккуратной стопкой; детали от компьютеров и прочей техники — в основном периферия, вроде клавиатур и мышек, изредка даже рабочая, хотя и потрёпанная; и какие-то безделушки, статуэтки, вазы — видимо, подарки от людей, знавших аль-Хайтама достаточно плохо, чтобы предположить, что ему такое может понравиться… Быстро выясняется, что в благотворительных фондах никому такое счастье не надо — там, удивительно, отдают предпочтение пригодной к ношению одежде и предметам первой необходимости; так что… обычно аль-Хайтам распоряжается всё ненужное отправлять на продажу через сайты частных объявлений. — Основная парадигма такова: выставляешь сходную цену, допустимо, чтобы она была ощутимо ниже средней для подобных товаров, но не смотрелась совершенно нелепо. Определить адекватное значение в каждом случае тоже будет одной из твоей задач. Разумеется, цены тоже вносишь в список; в спорных ситуациях можешь консультироваться со мной. Одно условие — ничего не отдавать бесплатно. Даже за самовывоз. — Но тогда желающих было бы больше… — И преимущественно — безответственных, стремящихся, как говорят в народе, банально урвать халяву. Люди отчего-то не ценят того, за что не платят, Кавех; и что не перестаёт мне быть особенно удивительно — прежде всего не ценят того, за что не платят именно деньгами. Оплата временем или энергией, по неким загадочным для меня причинам, куда чаще не воспринимается всерьёз. — Ладно, я понял. Хорошо… аль-Хайтам. Полная форма имени всё ещё непривычно леденит язык, но Кавех думает, что это к лучшему. Словно анестезия. И каждую вещь предварительно надо привести в порядок, вытереть от пыли, почистить, а то и помыть; эффектно сфотографировать с разных ракурсов — это вот, кстати, вполне себе интересно, — составить выразительное объявление, опубликовать и оставить контакты. Симку, к слову сказать, аль-Хайтам и вправду приносит в тот же вечер; Кавех вставляет её во второй слот своего телефона — и уже со следующего утра регулярно слушает подзабытую трель звонка. Люди, молодые и старые, мужчины и женщины, весёлые и заторможенные, голосами звенящими и глухими — задают о товарах триллион тупых вопросов и скромную тысячу каких-то других; Кавех отвечает, прикрывая рот платком и старательно занижая голос, и вскоре осознаёт, что ему… это нравится. Ему так не хватало общения с тех пор, как… всё это случилось, если честно. Весёлых посиделок в барах; огненных интеллектуальных викторин; душноватых профессиональных сборищ. Да чёрт бы побрал — просто возможности прогуляться по парку, полной грудью вдыхать прохладный воздух, не пряча лицо; смеяться небу, улыбаться прохожим; подойти к кому-нибудь, сказать что-то приятное, пожелать хорошего дня. Этого недоставало… очень сильно; он только сейчас начинает понимать, насколько; и вежливо отвечая на чужие вопросы, мелодично расхваливая свойства каких-то железяк, о которых сам узнал день назад через поисковик, порой разбавляя столь важную информацию анекдотами, шутками, к слову пришедшимися мелкими историйками, — он хоть как-то эту жажду восполняет. Но как же всё это дико. Он — страшно сказать — обживается здесь. В этой квартире; в этой — чёртовой — квартире. Отвоёвывает у хтонического соседа немного места, сплавив кое-что и сгрузив покомпактней остальное. Приспосабливает какую-то здоровенную коробку, опустевшую после выгребания из неё разнообразного хлама, как стол под ноутбук; ставит раскладушку поудобнее, просит постельное бельё, одеяло и нормальную подушку… Ему даже выдают заодно ещё и табуретку с кухни — кажется, формально это пыталось быть жестом вежливости, но по факту, вероятно, дело в том, что некоторым господам не по нраву восседать на низенькой раскладушке, инвентаризируя своё барахло. Но так или иначе — здесь начинает становиться нормально жить. Уму непостижимо. И да, ладно, хорошо, надо признать: безо всякого сарказма, аль-Хайтам — действительно вежлив на удивление. Кавех каждый вечер демонстрирует ему Ту Самую Таблицу — которую вести, в общем-то, нетрудно, да и что-то внутри… о чём не хочется думать… слишком хорошо помнит и понимает, как такое делать правильно. Кавех показывает объявления; рассказывает, что и за сколько есть шансы продать; согласует, когда сможет заехать кто-то из возможных покупателей. Аль-Хайтам слушает, комментирует конструктивно и по делу, даже со вполне умеренным — для себя — градусом душноты; они общаются, действительно, как наниматель и работник, и Кавех ловит себя на мысли, что работа-то эта и не худшая. Три дня спустя, в четверг, хватает отваги выбраться в ближайший магазин; снова замотавшись платком так, чтоб только глаза были видны, но тем не менее. Страшно; конечно, страшно; в конце концов, совсем рядом с Академией немалым кажется риск встретить кого-то из знакомых, кто такой встрече будет чрезвычайно рад. Но обходится; Кавех закупает себе всё необходимое — а потом нервически как-то, во многом для того, чтобы успокоиться, моет пыльное зеркало в санузле, во избежание всяческих там чувств дежавю. И забывает со всеми этими нервяками свои рисунки на кухне. И вечером, во время ужина — Кавеху потихоньку удаётся начать в себя впихивать хоть немного еды хотя бы раз в день, — аль-Хайтам, протягивая листы, походя замечает: — Ты оставил. — Извини, — Кавеху слегка неловко: не то чтобы ему разрешали на этой кухне не только есть, но и сидеть рисовать по полдня. — Спасибо. — А если не секрет, кто это? — серо-серебристый взгляд скользит по тому самому юноше бледному со взором горящим и… арх, чутка заваленной, кажется, перспективой. Надо будет поправить. — Да так, — фыркает Кавех, — заказ. Очередной мартик для какой-то беллетристики. — Кто?.. Это… лишнее, это ужасающе лишнее, но — кажется, в глазах аль-Хайтама на секунду мерцает интерес, а Кавех… Кавех, чёрт возьми, просто слишком давно ни с кем нормально не разговаривал. — Марти Сью. Это такое понятие из теории литературы… ну, точнее, знаешь, если это в принципе можно назвать литературой… Он закатывает пространный, неуместный совершенно для отношений с работодателем рассказ, чуть больше похожий на лекцию; и спустя минут десять внезапно осознаёт, что его до сих пор слушают. Вполне искренне; и даже почти не перебивая; что странно до щекотки в пальцах и страшно до дрожи в них. Он быстро сворачивает тему, потому что становится как-то уж совсем решительно неуютно, и переходит к обсуждению товаров… то есть, своей работы, да. Но как же всё это странно. После этого Кавех долго не может заснуть; изучает добротно выбеленный потолок, ворочается на неудобной, впивающей пружины в спину раскладушке, и честно пытается ни о чём не думать — но не получается никак. Как быстро он привык. Ко всей ситуации; к этой долбаной квартире, которая, как поначалу казалось, одними стенами своими могла бы задушить; ко своей специфической… работе; к тому, как всё поменялось; чёрт возьми, к аль-Хайтаму. К человеку, которого считал — и считает? но не хочет сейчас об этом думать — сломавшим ему жизнь. Ужасающе. Дико. Но не более дико, чем то, что он ловит себя на мысли — кажется, тут всё-таки будет получше, чем в общаге; и может быть — и правда — не так уж и нужен тот повод? Тем более, который… не подкидывают так старательно, что это начинает выглядеть даже любезно. А спустя почти сутки — вечером пятницы, крайне символично, — Кавех встречает её.

***

Она будто таращится на него, изумлённо округлив отверстие деки, и Кавех чувствует себя этак липко, неуютно растерянно. Не то чтобы он, в общем-то, не подозревал, что рано или поздно обнаружит тут что-то, что пробудит море дрянных воспоминаний, к чему, быть может, и прикасаться будет больно; но этого… этого вот, честно, не ожидал. Настолько, что найдя характерной формы потёртый чехол — в самый угол отставленный так, что раньше и вправду легко было не заметить, — думает сначала, что… может быть, нет, может быть, это какая-то другая гитара. Но глухо взвизгивает молния — заедает, заедает-то до сих пор, — и Кавех находит пальцами узоры на нижней деке, которые сам рисовал когда-то, в той, позапрошлой жизни, и… стадия отрицания завершается, почти не начавшись. Он не знает, что чувствовать, если честно. И понимает чуть отчётливей, для чего полезны все эти грёбаные таблички аль-Хайтама; потому что пока заполняет очередную строчку, нудно описывая состояние струн, колков и грифа — расстроена в жопу, а чего ещё-то было ждать, — хоть чуточку как-то… заземляется. А после — аккуратно, боясь будто то ли испачкаться, то ли ещё что, прячет её в чехол, с трудом застёгивая молнию, и отставляет к другим перебранным за сегодня вещам. Дальше его полномочия всё — до решения аль-Хайтама; но чёрт возьми, она даже сквозь чехол теперь тоже как будто таращится, зло обжигая спину, и на сердце тягостно. Звонят: — Здравствуйте, я хотел бы уточнить насчёт… — и всё скороговоркой, да такой, будто у собеседника полон рот гвоздей; и это отвлекает, конечно, но ненадолго и не особо. Кавех не знает, что чувствовать, зато прекрасно знает, чего не должен вспоминать. И, разумеется, всё равно вспоминает.

***

— Слушай, если ты опять напьёшься до такой степени, что окажешься не в состоянии добраться до дома без приключений, можешь просто мне позвонить. — Я не… — Честное слово, мне легче встретить тебя сразу, чем вытаскивать потом из отделения. — Было-то один раз! Хайтам, конечно, делая это предложение неслыханной щедрости, никогда не упоминал одного нюанса: пара недель — не меньше — постоянных едких шпилек на тему того, что кое-кто не умеет пить, в качестве платы за подобную услугу. Но чёрт возьми, когда тебе всего-то почти двадцать, и ты счастлив, и ты восторжен, и в голове у тебя — отборнейшая дурь, и мир бурлит вокруг — такой волшебный, яркий, разноцветный, и поёт на множество голосов, и тебе так хочется успеть вовремя все эти голоса расслышать… Кавех любил людей. Любил тусовки и сборища, самые разномастные, неожиданные, иногда странные; любил наблюдать, смотреть, слушать, и разумеется — говорить-говорить-говорить. Говорить он любил особенно. А говорилось… говорилось куда ярче, доходчивей и цветастее, когда вино разогревало кровь; ну в самом деле, ничего в этом такого не было — многие на подобных сборищах пили… — Сходил бы со мной. На людей хоть посмотришь, — то и дело предлагал он Хайтаму. — Спасибо. Знаешь, я уже однажды сходил на людей посмотреть, — отвечал тот, и со взглядом очень выразительным. — Боюсь, пока что морально не готов повторять это ещё раз. Кавех иного ответа и не ждал; но всё равно почему-то продолжал иногда спрашивать. Сам он… сам он на этих тусовках ни с кем особенно не сближался — ему и одного близкого взаимодействия вполне хватало, право слово, — а именно что ходил смотреть на людей. Фотографировать мысленно, коллекционировать в памяти — их пестроту и разнородность, дурацкие причёски, цветные шмотки, улыбки и смех, песни и слёзы; ну и всё-таки, в конце концов, говорить-говорить-говорить, да так, чтобы кто-нибудь пускай из вежливости даже, но делал вид, что слушает. Вообще, напивался Кавех редко. Да, иногда принимал основательно — но, как правило, так, что уж до комнаты вполне себе мог дойти, и даже, поверить сложно, без приключений; вот только до комнаты обычно не до своей — до соседней. Выпитое бурлило в крови. Хотелось говорить-говорить-говорить; хотелось, чтобы искренне слушали; ну и… не только говорить, впрочем. Гитара была совсем дешёвая, простенькая, купленная на барахолке с какой-то стипухи. Кавеху большего и не надо было; если честно, играл он… так себе. Всё рассчитывал подучиться, но не складывалось как-то; наверное, и чехол зря брал — хотя пылилась она так, конечно, меньше. Но с собой куда-то Кавех по итогу таскал её крайне редко; как правило, она скромно жила где-нибудь в уголке комнаты у него — или, что бывало гораздо чаще, у Хайтама — или опять у него, если на Хайтама нападал очередной приступ борьбы за минимализм в интерьере. Кавех приходил, почти физически ощущая полупьяный блеск собственных глаз. У Хайтама в комнате стояла большущая кровать, которая в разложенном виде становилась и вовсе огромной; а складывать он её не любил — предпочитал избавляться от лишних вещей, чтобы такому важному предмету мебели ничего не мешало. Кавех не то чтобы всегда этому был рад — с учётом того, что лишние вещи имели склонность кочевать уже в его комнату, — но чёрт возьми, редкостным кайфом было в таком вот полупьяном, возвышенном состоянии взять гитару — и плюхнуться с ней вместе на эту кровать, с размаху, наискосок. К творчеству в Академии относились не вполне одобрительно, к музыке в том числе, но — многое зависело от того, что исполнять. Если не откровенно маргинальные песни о нелёгкой жизни в местах лишения свободы — чёрт возьми, после того инцидента Хайтам не меньше месяца то и дело предлагал начать разучивать заранее, — в принципе, риска проблем особенно не было; смотрели сквозь пальцы. У Кавеха был репертуар вполне общественно пригодный — что-то про мечты, космос, ракеты и светлое будущее; словом, примерно про то, про что и хочется петь, когда в крови клокочет далеко не один бокал винища. Он сбивался, правда; пальцы держали струны не очень цепко, а подборки аккордов к некоторым песням приходилось подглядывать на телефоне. Но Хайтам слушал; Кавех мог даже в его сторону не смотреть, а вместо этого, если не надо было всё же следить за аккордами, — полуприкрыть глаза, ощущая себя и собственный голос, но… всё равно зная, что Хайтам слушает. Он однажды в перерыве между песнями даже спросил: — Кстати, почему ты гитару на сборища свои не носишь? — Да ну… — Кавех чуточку смутился; вдохнул поглубже и всё-таки ответил правду: — Если честно, мне кажется, я не особо хорошо играю. Есть ребята, у которых получается гораздо лучше, ну и… Позориться не хочется. — Ага. Вот оно что. То есть это только мне можно, значит, фигурально выражаясь, по ушам ездить?.. Хайтам характерно, но всё-таки тепло — хотя и сам, наверное, не хотел бы об этом знать, — усмехнулся. Он сидел за столом, набирая что-то на ноутбуке; а сейчас — чуть наклонив к себе экран, сложил на нём кисти сверху и опустил на них подбородок, с интересом глядя на Кавеха. — Тебе поездишь, — фыркнул Кавех. — Тебе же если что не так — ты это сразу так доходчиво сообщишь, что больше уже не захочется. — Не захочется чего?.. — Делать так, чтобы тебе было что-то не так, — чёрт возьми, он иногда чувствовал, как в диалогах с Хайтамом все его формулировки заплетаются склизкой, бестолковой змеёй, достойной выступать в цирке. — А. Ну да, это верно, — уже походя откликнулся Хайтам, не стирая с губ той характерной усмешки, и снова уткнулся в ноутбук; и только через пару минут — будто между делом, не отрываясь от экрана, спросил: — Так споёшь что-нибудь ещё?.. У Кавеха уже чуточку болели подушечки пальцев, но пел он в тот вечер ещё долго. …Гнев клокотал в горле, в голове, во всём теле, так, что было трудно дышать; Кавеху смутно вспоминались чьи-то слова про то, что он с такой психикой — ещё до сорока заработает себе разрыв сердца. Это был один из тех моментов, когда он, в общем-то, прекрасно понимал, что его кроет, что логично ни рассуждать, ни действовать он сейчас не в состоянии, — но крыло уже слишком сильно, чтобы это понимание могло изменить хоть что-то. И всё услышанное от Хайтама — билось внутри, предательски вплавлялось в память и ввинчивалось штопором в грудь. Нет, конечно, они ругались и раньше; точнее даже — в последние полгода всё чаще только и делали, что ругались. Но сейчас… но то, что было сказано сегодня… было уж слишком; слишком; во всяком случае, в нынешнем состоянии всё ощущалось именно так. Кавех часа два мотался по улицам, шагая широко и зло. Слушал музыку в наушниках на такой громкости, что казалось, вот-вот оглохнет; выпил полбутылки дешёвого бренди, купленного в каком-то подвальном магазинчике; выкурил целую пачку, одну за одной, не чувствуя ни вкуса, ни тяжести дыма; переходя дорогу, едва не попал под машину, и через пять минут забыл уже об этом инциденте. Забрёл в какой-то лесопарк — и, найдя там безлюдный уголок, до ссадин на руках колотил ни в чём не повинные деревья, стрясая с ветвей снег, мстительно падавший на волосы и за шиворот; и наконец, убедившись, что точно-точно никто не видит, — позволил себе расплакаться. Воровато и тихо, стыдясь до ужаса; и не потому, что считал чем-то стыдным слёзы вообще — а потому, что до безумия стыдно было плакать сейчас. Это ведь не он наговорил всё это. Ему не должно быть больно; он может злиться, может быть в ярости, может продумывать справедливую ответочку, но… чёрт возьми, не плакать. Мерзко. Гадостно. Недостойно. Некомпетентный истерик, и как там ещё… Вообще, от этой странной прогулки стало немного легче. В голову пришло… решение?.. точнее — возможно, решение, в котором Кавех был ещё не уверен, но стоило вернуться в общагу, зайти к себе в комнату, посмотреть на стену, за которой, чёрт возьми… оно сразу показалось правильным. Он уедет отсюда. Ненадолго. Дней на пять. Остановится в какой-нибудь гостинице. Проект завершён; сейчас каникулы; строго говоря, необходимости постоянно жить здесь больше нет. И… да; да, чёрт возьми, он думал, что с окончанием проекта станет легче. Что что-то наладится. Что они перестанут наконец грызться из-за каждой мелочи. Одно дело — когда дедлайн давит нещадно; когда в голове — столько мыслей, столько идей, и всё хочется воплотить, и всё на высшем уровне; когда… когда не совпадают взгляды ни на то, что из этого сделать — действительно нужно, ни на то, как нужно сделать. Темп был бешеный; нервы сдавали; споры перерастали в ссоры, но теперь-то, когда всё завершилось, причём настолько успешно… …теперь тоже ничего не поменялось. Кавеху казалось даже, что становится только хуже. Он терял друга; терял напарника; терял человека, которого в последнее время всё чаще хотел прибить, но без которого по-прежнему не мог себя представить. Терял — и не знал, не понимал совершенно, что с этим может сделать. Он уедет; да… пускай, хорошо, можно и так сказать… убежит. Надо как-то переключиться, отвлечься от всего, что происходило здесь; продышаться; мысли привести в порядок. В тишине побыть. Отдохнуть. От себя и от Хайтама. Отдохнуть, да; Кавех, пожалуй, даже телефон на первое время выключит; даже в соцсети и мессенджеры заходить не будет. И… да, наивно, конечно, надеяться, что Хайтам быстро заметит его отсутствие; но может быть, рано или поздно всё-таки заметит? может быть — хотя это тоже наивно, да, — даже начнёт скучать? И даже поймёт, может быть, что действительно. Сделал. Очень. Больно. Поймёт, что это не шутки, не игра, не обычный рабочий процесс, как любят порой выражаться в Академии; поймёт и… задумается о чём-то. И может быть, что-то ещё удастся исправить; может быть, Хайтам даже извинится, хотя… нет, пожалуй, это совсем уже фантастика. У них всегда было так: либо оба, отойдя после ссоры, просто делали вид, что ничего не случилось, — либо, понимая, что и вправду перегнул палку, извинялся Кавех, получая в ответ что-нибудь вроде «извинения приняты». И он чертовски устал. В последнее время его вещей в его же собственной комнате стало гораздо больше — да чего там, он по факту давно уже жил здесь, а к Хайтаму… так, заходил в гости. Так что собираться было легко; да и много ли надо, чтобы недолго пересидеть в гостинице?.. Сумка — в которую всё летело с размаху, хаотично и раздражённо, — оказалась готова за полчаса. Кавех оглядел чуть опустевшую комнату — если честно, только чуть, потому как немало здесь всё ещё было лишних вещей Хайтама, царапавших взгляд и сердце, — вздохнул и выскользнул в коридор, стараясь двигаться как можно тише. Глухо скрипнул замок под ключом. Кавех отворачивал голову и скашивал глаза, чтоб не видеть двери соседней комнаты. Ненадолго; дней на пять; так всем будет лучше. Может быть, это единственный способ хоть что-то сейчас… А гитара была как раз там. В соседней комнате. Идти забирать Кавех, разумеется, не стал; да и зачем — в гостиницу, на пять дней?.. …И он, если честно, не знает до сих пор: если бы кто-нибудь тогда сказал ему, хотя бы подкинул столь абсурдную мысль, что он убежит не на пять дней, а на пять лет… …поступил бы он тогда иначе?

***

Как назло, сразу после возвращения аль-Хайтама приезжают покупатели. Как назло, они весьма говорливы и привозят с собой кучу вопросов, которые могли бы задать и по телефону. Кавех, закрывшись в комнате, старается даже дышать потише; быть может, это паранойя, но от мысли о том, что среди покупателей окажется кто-то знакомый и догадается… очень, очень страшно. Так что — Кавех сидит и обречённо слушает, как аль-Хайтам пытается доходчиво намекнуть, что не стоит задерживаться в чужом доме в такой-то чудесный вечер, да впрочем, как и в любой другой; и дополнительным пунктом — ко всему остальному — присутствие гитары несколько гнетёт, и чернота чехла мозолит глаза. Но хорошо — ладно — через какое-то — весьма немалое — время наступает наконец момент, когда аль-Хайтам осматривает в комнате разобранные за сегодня вещи; и чёрт возьми, Кавех не уверен даже, что этому рад, когда дело приближается к последней строчке. — И вот ещё нашёл сегодня… — он зачем-то, стараясь не меняться в лице, расстёгивает чехол, берёт гитару и несколько раз проводит по струнам. — Расстроена, как видишь, совершенно, но в остальном… состояние хорошее. — Медлит пару секунд, опуская глаза, а потом добавляет то, что разом рушит этот дурацкий фарс: — Не думал, что ты её сохранишь. — Ты же знаешь, не люблю выбрасывать вещи, особенно чужие. Да и она мне не мешала, — где-то здесь, вероятно, растворилось недосказанное «в отличие от тебя», но сейчас это кажется неважным. — А так она твоя, забирай, если хочешь. Вау. Вот бы и со всем остальным всё было так просто. — Хотя если ты планируешь её выкинуть или разбить кому-нибудь об голову, — аль-Хайтам коротко кашляет, — лучше оставь мне. Кавех дёргает плечами: — Да нет. Не хочу. И не планирую. И… спасибо, — и наконец решается поднять взгляд. Аль-Хайтам медленно, задумчиво рассматривает гитарный гриф, на котором пальцы Кавеха до сих пор лежат расслабленно, слегка согнувшись в подобии простенького аккорда. Что-то как будто… витает в воздухе, но на этот раз не напряжённое, не тяжёлое, нет; скорее — щемяще печальное и лишь самую чуточку светлое. Гитара небольшая совсем, и Кавеху неудобно с непривычки: там, на когда-то его квартире, у него была другая гитара — щедро и блестяще лакированная, тяжёлая и бедрастая, с широким основательным грифом; играть ощутимо лучше, впрочем, он и на ней не научился. Продал. Вместе со всем остальным, когда выплачивал штраф. — Ну, как я понимаю, на сегодня это всё? — с негромким выдохом спрашивает аль-Хайтам. — Угу, — кивает Кавех и скользит, не отпуская гитары, взглядом по таблице на экране ноутбука, — всё. И вопросов у меня больше нет. — Замечательно. В таком случае, благодарю за работу, и спокойной ночи. — И тебе. А выходя, аль-Хайтам неплотно закрывает дверь; точнее даже — вообще не закрывает, оставляя щель сантиметров в двадцать. Кавех сразу обращает внимание, не услышав характерного щелчка. И имел бы дело с кем-то другим — наверняка решил бы, что это по рассеянности, окликнул бы, напомнил, может, добавил бы какую-нибудь избитую шутку; но чёрт возьми… Кавех какое-то время сидит, отстранённо глазея в стену, ни о чём особенно не думая и продолжая обнимать гитару; а затем тщательно, с непривычки долго настраивает её и снова ставит руку на гриф. Хорошо играть он так и не научился, но — периодически играл; и за эти пять лет успел узнать не одну сотню новых песен, и даже не один десяток — насобачился исполнять сравнительно сносно; но сейчас… сейчас хочется другого. Он ставит перед собой ноутбук и ищет подборки аккордов, давно уже начисто позабытые — хотя когда-то наизусть помнил. К тем песням про космос; про ракеты; про лучший мир; к тому, что они нестройным хором пели с ребятами, глядя, как озеро серебрится в полумраке; тому, что он пел один, разглядывая потолок соседней комнаты; тому… из тех времён, когда они верили ещё во всякие глупости, в которые, кажется, вообще никогда и не стоило верить. Пальцы неуютно подрагивают на грифе; рисунок для правой руки подобрать сложно, а кое-где — Кавех и мелодию уже плохо помнит. Но всё равно поёт. Не знает толком, что такое на него нашло, и понимает, что смотрится это глупо, импульсивно и по-детски; но — что-то от этих песен вздрагивает, просыпается глубоко внутри. Кавех не уверен, впрочем, что завтра не пожалеет, что не оставил это вздрогнувшее спать дальше. А ещё — он косится на приоткрытую дверь; и ему почему-то назойливо, настойчиво кажется, что оттуда, из коридора, его слушают. Проверять эту гипотезу, впрочем, он не намерен. С непривычки подушечки пальцев начинают ныть практически сразу; и спустя от силы полчаса Кавех понимает, что если продолжит — свежие мозоли будут завтра болеть так сильно, что тяжело станет рисовать, убираться и печатать на клавиатуре. Тогда он тихо-тихо, почти бесшумно, идёт к двери и закрывает её. И ложится спать, поставив гитару у стены, неподалёку от своей раскладушки.