Загон для оникабуто

— И всё-таки, сегодня суббота, зачем тебе в Академию? Пары вести, что ли?.. Кавех не то чтобы считает, что это его дело; и не знает даже толком, зачем спрашивает — из любопытства или же из чего-то вроде дежурной вежливости. Но — аль-Хайтам сегодня выполз на кухню не слишком рано, ощутимо позже полудня; и проснулся, видимо, тоже не так давно, судя по тому, что для себя-утреннего аж непривычно как-то словоохотлив. — Ну нет, — он трясёт головой, жадно отхлёбывая кофе. — Преподавания мне, по счастью, в этом семестре удалось избежать. Ну… строго говоря, почти удалось, но уж такие чудовищные вещи, как пары в субботу, меня миновали. Их же ведь и ставят, помимо прочего, зачастую беспардонно рано, — ещё один крупный глоток. — Ничего такого. Просто хочу поработать. — И многие у вас в Академии, — это «у вас» соскальзывает с языка так легко, что Кавех почти и не замечает даже, — любят вот так… просто поработать в субботу?.. — Нет. Совсем немногие. Этим, я считаю, и надо пользоваться. Сложно оценить, конечно, не связано ли такое рабочее рвение с нежеланием оставаться на целый день в одной квартире с Кавехом; но… ладно, чёрт возьми, даже если так — он искренне за это благодарен, потому как и сам выходных побаивается, если честно. Аль-Хайтам уходит, попрощавшись на удивление тепло, даже почти улыбнувшись; и Кавех… Кавех опять остаётся с тем чёртовым чувством, что здесь вполне неплохо, даже несмотря на то, что он постоянно просыпается с болью в спине от грёбаной раскладушки, да и времени на рисование заметно меньше. И даже несмотря на… остальное. Всё это слишком странно. Кавеху так кажется ровно до вечера; а вечером — всё наконец-то летит по пизде. Наконец-то. Он уж думал, не дождётся. Аль-Хайтам возвращается домой раньше, чем в прошлые дни; его спина неестественно пряма, движения резче, чем обычно, и Кавех уже ощущает какое-то невысказанное напряжение. Которое, впрочем, высказываться начинает практически сразу, едва аль-Хайтам прячет пальто в шкаф: — Ты мог бы вешать свою куртку на отдельный крючок в углу. Места там достаточно, — замечает он негромко, будто походя. — Хорошо, — кивает Кавех, чувствуя, что ничего хорошего его в ближайшее время не ждёт. И не ошибается. На кухне, вместо того, чтобы сразу взять из холодильника свой готовый ужин, — аль-Хайтам сухим, аккуратным и быстрым вихрем зачем-то пробегается по всем шкафчикам. Достаёт бутылку вина и бокал; и, наливая, отмечает уже уверенней и громче: — Могу наблюдать здесь точно такой же бардак, какой и был до твоего появления. Кажется, единственное, что ты сделал, — это освободил полку для своих… разрушителей желудка. Снова рванув на себя одну дверцу — и угадав безошибочно, никаких тебе игр с вероятностями, — он этак демонстративно-презрительно окидывает взглядом скромную стайку упаковок растворимой лапши. — А в расположение моих вещей, насколько я вижу, при этом был внесён хаос в… весьма впечатляющей концентрации. Обидно, кстати: Кавех немало времени потратил, пытаясь как-то перегруппировать всё это, не нарушив былого порядка. Он мрачно скрещивает руки на груди. — Ну, насчёт освобождения полки, — и чуточку выделяет это голосом, — тебе не кажется. Но что касается остального… вообще-то в твоей инструкции пункт про кухню шёл вторым. После разбора и продажи вещей. — Так и с чего ты взял, что пункты следует выполнять последовательно, а не параллельно? Кавех чуточку теряется: — Ну, я думал… — Лучше не пытайся больше. Получается у тебя весьма посредственно. Если что-то не понятно в инструкции либо же в чём угодно другом касательно правил поведения в моём доме — сразу спрашивай у меня. Чёрт. В те времена, когда они были ещё студентами, — Кавех быстро понял, что аль-Хайтама считают редкостным хамлом прежде всего за одну конкретную черту: он практически всё говорил без эмоций, ровным, безразличным голосом, будто читал с написанного какую-то лекцию. Невозможно было понять — злится он или шутит, иронизирует или хочет унизить; во всяком случае… почти никому не удавалось. Кавех был одним из немногих — тогда, помнится, ему нравилось думать, что и вовсе единственным, — кто умел по каким-то малейшим движениям мимики, крохотным морщинкам у глаз и губ, вороватому прищуру или блеску зрачков — понимать аль-Хайтама; и искренне, кажется, пару лет не считал его даже особенным хамлом, потому что… ну, потому что ему, Кавеху, аль-Хайтам не хамил. Это могло звучать как хамство — по интонации, по формулировкам; но это не выглядело хамством — Кавех видел точно. Сейчас… сейчас он ничего не видит. Может, растерял навык; может, аль-Хайтам научился лучше прятать даже слабые отблески эмоций; а может… может, и видеть-то нечего. Может, в данный момент Кавеху просто хамят. В конце концов, чего он ещё хотел и ждал-то чего, а?.. — Хорошо, — он украдкой сжимает кулаки; по счастью, когда руки спрятаны в сгибах локтей, этого практически не должно быть заметно. — Если твои пункты надо выполнять параллельно, будь любезен, обрисуй мне систему приоритетов. Чтобы я понимал, сколько и чего каждый день следует делать. Аль-Хайтам делает жадный глоток вина и глубоко вздыхает: — Не то чтобы у меня много времени на подобные занятия. Надеялся на твоё благоразумие, конечно… — Прости, благоразумие — это мысли читать и лучше тебя знать, что тебе надо?.. Пару секунд они сверлят друг друга взглядом; затем аль-Хайтам произносит так же безразлично, как и всё остальное: — Ладно. В чём-то ты даже прав. Завтра займусь. — Замечательно. Я ужинать не буду, — есть не хочется абсолютно, не говоря уже о том, чтобы дальше находиться в этом помещении. — Обсуждать мне с тобой сейчас нечего. Как освободишься, приходи в комнату, смотреть вещи. — Погоди, — бросает в спину аль-Хайтам, когда Кавех уже направляется к двери; приходится развернуться. — Вот что ещё хотел сказать. Будь любезен, устраивай свои гитарные концерты в отведённое законом время? Общения с покупателями мне хватает, выслушивать ещё и претензии соседей я точно не выдержу. И смотрит — всё так же, блядь, спокойно, всё тем же холодным совершенно, серо-серебристым взглядом; а Кавех… у Кавеха обиженно вспыхивает внутри что-то, хотя он честно старается не подавать виду. — Понял. Прошу прощения. Больше не повторится, — телеграфно цедит он и выходит из кухни. И сидит на раскладушке последующие полчаса, дыша глубоко и мрачно, хоть как-то пытаясь успокоиться; и даже делает пару вороватых глотков из бутылки, от которых — что греха таить — становится легче. Но совсем чуть-чуть. Ёбаный в рот. То ли ему вчера показалось всё, и аль-Хайтам действительно не хотел попросить ничего лишнего, а дверь не закрыл чисто случайно — да, раньше бы так не сделал, но как не меняются люди за пять лет? Либо… либо кто-то явно неадекватен; либо… Издевается?.. Эксперименты какие-то ставит?.. Но это всё настолько мерзостно, что Кавех предпочитает остановиться на первом варианте. Сам дурачок, сам всё надумал; впрочем, ничего нового. Ему дышится уже почти спокойно, но он понимает, что это ненадолго, — когда в комнату наконец заходит аль-Хайтам, со взором холодным и явным намерением мотать нервы дальше. А он умеет это делать, чёрт возьми. В Академии, помнится, его когда-то звали главным душнилой всея даршана; Кавех ловит себя на мысли, что если так, то, вероятно, всему даршану, включая преподавателей, очень даже было куда расти, потому что… потому что аль-Хайтам, во всяком случае, сей редкостный талант за прошедшие годы явно успел ещё прокачать, и весьма заметно. Он по-прежнему не повышает голоса, нет; он всё ещё льдисто спокоен, и даже тех редких ноток, что проскальзывали на кухне, больше не слышно; он даже… могло бы показаться… вежлив, но нет, уж кому-кому, а Кавеху точно бы не могло. Да, конечно, количество обработанных вещей довольно скромное. Я вижу, ты едва ли половину комнаты разобрал, а ведь прошла уже практически неделя. Честно признаться, у меня были другие планы. Давай посмотрим продажи. Да, продажи тоже не радуют. Открой, пожалуйста, это вот объявление, и ещё вот это, и… …где ты вообще брал теоретическую базу в процессе написания данного текста? Ты понимаешь, что человеку искушённому мгновенно становится очевидно, что автор ничего не смыслит в тренажёрах? Я уже заметил, что ты до сих пор далёк от спорта, но неужели было трудно какой-то час потратить на общение с поисковиком? Так, а прости, пожалуйста, зачем нужны смайлики, зачем такой фамильярный тон в официальном тексте? Нет, а я не думаю, что так будет лучше продаваться. Открой, пожалуйста, чат… так. Понятно. То есть ты сначала с покупателями ведёшь себя запанибрата, а потом они приезжают лично и докучают уже мне, я правильно понимаю? Фото совершенно неконструктивные. Эстетичные? Наверное, откуда мне знать. Но неконструктивные совершенно. Ты фотографируешь товар четырежды, причём с разных ракурсов, но в то же время остаются явные слепые пятна, неужели не видишь? Разумный покупатель не сможет даже полностью оценить… — Слушай, — не выдерживает Кавех, у которого раздражением уже высушивает горло, но где-то в дальнем уголке души всё ещё предательски хочется по-хорошему, — у тебя на работе что-то случилось, может быть? И честно старается добавить в свой голос мягкости и сочувствия, хотя после всего, что успел услышать за последние пару часов, больше тянет добавить кое-чего другого; но аль-Хайтам, кажется, и не думает подобные старания замечать. — А что? — впрочем, по тому, как тот щурится и самую чуточку, едва заметно, отводит глаза, Кавех понимает, что угадал. — Ну… не знаю… странный ты сегодня, — просто максимально, поразительно корректно для себя-сейчас формулирует он, сглатывая крепнущую злость. — Реально, что-то не так? Я могу помочь? Аль-Хайтам молчит долго; для себя-сейчас — безумно долго, секунд двадцать, наверно. А после — отвечает медленно, совсем без всякой интонации, как робот: — Не думаю, что моя работа тебя касается. А помочь ты сможешь, если будешь качественно выполнять свою. И у Кавеха что-то щёлкает в груди, как рубильник; что-то обрывается там, внутри, и внезапно — становится насрать. Точнее — внутри становится очень больно, достаточно, чтобы на то, что снаружи, стало насрать; и последующие добрых ещё полчаса отборной душноты — проплывают как-то мимо Кавеха, который кивает, говорит «ага, понял, обязательно учту», на автомате делает заметки, фиксируя все замечания, и даже, кажется, сохраняет почти безразличное выражение лица, что совсем удивительно. Кажется, в этом раунде он мог бы одержать победу; если бы вообще мог хоть где-то в этой ситуации — победить; если бы хотя бы хотел побеждать. Кажется, аль-Хайтаму становится скучно. — Ладно, — сухо произносит он. — Думаю, всё принципиально важное я тебе обрисовал. Надеюсь, ты учтёшь. Спокойной ночи. — Угу. Взаимно, — кивает Кавех и наблюдает, как аль-Хайтам выходит из комнаты, закрывая дверь со звонким щелчком. Сдавленный скулёж вместе с раздражением тонет в горле. Кавех с размаху падает на раскладушку — и тут же кривится, ощущая боль от впившихся в спину пружин. И чего он ждал, чёрт возьми?..

***

— Ну, ты береги его только. В такой концентрации тебя точно больше никто не выдержит. Сложно сказать, сколько раз — во всяческих вариациях — слышал Кавех подобное, обращённое к Хайтаму; говорили люди с разных курсов и факультетов, отчего-то совершенно присутствием Кавеха при этом не смущаясь. А вот Кавех… смущался, во всяком случае, ощущал себя неуютно; и мешались внутри неловкость и какая-то странная, сдавленная радость. Неловкость — оттого, что он верил, что Хайтам такого не заслужил; чёрт возьми, ну не умеет человек общаться по всем правилам светской этики, так и что теперь?.. Кавех вот отчего-то без особого труда понимал настоящий смысл фраз, большая часть которых — по сути хамством и не являлась; Кавех никак не понимал, что так уж сильно мешает другим сделать то же самое, и уж тем более — как можно из-за этого так легко отвергать такого незаурядного, необыкновенного человека. Но Кавеху было и как-то воровато приятно осознавать, что только он способен на подобное… понимание?; приятно быть для этого человека… особенным. …Это было где-то недели три спустя их знакомства, может, чуть меньше. Они сидели у Кавеха, играли в новую карточную игру, которую недавно начали разрабатывать ребята с соседнего факультета — и потому охотно раздавали всем тестовые колоды. Хайтам пытался думать. Напряжённо, сосредоточенно, почти что над каждым ходом. Кавех наблюдал за этим с лёгкой ухмылкой: его опыт подсказывал, что в игру, где могут ощутимо помочь интеллект и склонность к аналитике, едва ли бы ввели аж восемь дайсов, — так что он попросту развлекался. И выиграл. Победно выложил свою карточку бойца — поверх противоположной. — Идиотская игра, — поморщился Хайтам. — Я всё рассчитал, и я вижу, что использовал все оптимальные варианты. Но проиграл всё равно. — Да. Так бывает, — мягко кивнул Кавех, который, впрочем, все варианты даже в страшном сне никогда не пытался просчитывать. — Правила совершенно не сбалансированы. Надо будет обязательно написать об этом разработчикам, — Хайтам, широко зевнув, мазнул взглядом по экрану телефона. — Чёрт, совсем поздно… мне теперь уже точно пора, — он грустно покосился на кровать, на которой валялся, неумолимо односпальную и узкую; с комфортом расположиться в этой комнате вдвоём не было, конечно, никаких шансов. — Ч-чёрт… — и с ещё одним обречённым зевком принялся собирать карты. Кавех понимал его боль. Четыре этажа вниз, длиннющий путь в другой корпус — по улице, между прочим, хотя внутренний проход формально имелся, но закрывался так бессовестно рано, чуть ли не в девять вечера, что успеть не получалось практически никогда, — и аж целых шестнадцать этажей наверх, причём в дни особого невезения — даже и не на лифте. Кавех не хуже Хайтама знал этот маршрут; вот только у Хайтама зато кровать была заметно пошире, и в крайнем случае — особенно если ясно было, что первые пары вниманием не удостоятся, — можно было там и остаться. — Слушай, да давай, может, поменяемся с кем-нибудь, и соседями будем? Кавех ляпнул это как-то… сам для себя внезапно; но не огорчился, ничуть. Да чёрт возьми, отличная идея, чего раньше в голову не пришла?.. Отчего-то сейчас ему совершенно не казалось уже, что они могут вскоре утомить друг друга. — Это как? — Ну, как, смотри. Учебный год, по сути, совсем недавно начался. Многие в новые комнаты въехали, кто-то наверняка даже вещи ещё не разобрал. Кто-то, может, теперь в другом месте живёт, но не афишировал пока что, кто-то обвыкнуться не успел… Короче, скорее всего, не каждый за комнату цепляться станет. Так что узнаем, что у нас в этом году с соседями, и договоримся, чтобы кто-то из нас — с кем-то из них поменялся. Идёт?.. Хайтам в ответ глянул молча, но очень выразительно. Кавех закатил глаза: — Я договорюсь. И договорился. И уже через неделю номера их комнат — стали отличаться на какую-то единичку. …У Хайтама были весьма… странные тактильные взаимоотношения с миром. Чего Кавех не замечал на удивление долго; может, потому, что просто не ждал подобного от человека, который ещё в эпсилон-окрестности первой встречи едва не снял с него скальп. Фигурально выражаясь, конечно. Почти. Кавех, сам тактильный в пределах среднего — ну, может, чуть выше среднего-среднего, — действительно об этом не думал. И вёл себя с Хайтамом так же, как и с остальными; и не видел проблемы в том, чтобы приблизиться вплотную, походя коснуться плеча или локтя, мягко убрать кисть с клавиатуры… да при случае даже и приобнять, или положить подбородок на плечо, скажем. И во всём этом не виделось никакой проблемы. Пускай они с Хайтамом постоянно мотались по даршану вдвоём, покуда их не разлучало беспощадное расписание разных факультетов, Кавех до поры до времени ничего не замечал. Хайтам не горел желанием общаться с окружающими — а те отвечали ему взаимностью. В сколь-нибудь долгий перерыв или окно — он или беседовал с Кавехом, или доставал очередную книжку и усаживался читать, не реагируя ни на кого и ни на что вокруг. Тогда в Сумеру большинство книг уже вполне были доступны в электронном формате. — Зачем ты таскаешь с собой лишние тяжести? — не выдержал как-то Кавех, глядя на внушительный том, на обложке которого поблёскивал длиннющий заголовок о чём-то из высшей математики. — Не проще скачать? Хайтам поднял на него глаза из-за книги: — Не проще. Тогда каждый мимопроходящий начнёт размышлять, что я делаю такого в своём гаджете, начнёт всматриваться, заглядывать через плечо… а то и расспрашивать. А так — сможет прочитать обложку. И понять, что больше ему тут делать нечего. Кавех не нашёлся что ответить. Ещё раз глянул жалобно на книгу — и решил, что тут, пожалуй, нечего делать даже ему. А потом, уже ближе к сессии, какой-то стайке первокуров слили, кажется, что Хайтам отлично разбирается в предмете, который у большинства из них вызывал ужас; ну вот они и облепили Хайтама на длинном перерыве, ничуть не страшась ни слухов, ни сплетен, и пёстро клёкотали просьбами объяснить. Он пробежал взглядом по чьей-то раскрытой тетрадке и бросил Кавеху: — Слушай, подождёшь меня немного, ладно? Тут и правда интересные задачи, странно даже, что им подобное дают так рано. Кавех кивнул; присел неподалёку на подоконник, наблюдая. Первокуры, не зная явно, с кем имеют дело, наседали, обступив Хайтама плотным кольцом; сыпали вопросами, следя за его рукой, быстро выводящей на листе какие-то формулы; но вот — кто-то особенно шустрый коснулся его плеча, привлекая внимание. Хайтам вздрогнул. — Молодой человек, — с абсолютным безразличием процедил он, — будьте любезны, не дотрагивайтесь до меня, хорошо? И вообще, товарищи, — он обвёл взглядом возбуждённую публику, — убедительно прошу всех сделать хотя бы полшага назад. Тем-то явно было без разницы, их задачи интересовали, а не отношение Хайтама; покорно послушались — и минут через двадцать получили что хотели, и благодарно разбежались. А вот Кавех… Кавех тогда напрягся: слишком это было… странно, настораживающе, не стыковалось с тем, что вроде бы было до. Он наблюдал два дня. Они с Хайтамом достаточно времени проводили вместе, чтобы этого хватило. И он понял, что да; что тот невидимый упругий кокон, призрачный щит, который будто окутывал Хайтама, когда тот общался с кем-то, — следствие не только лишь непрошибаемой уверенности в себе и неуверенности во всём вокруг, но и… чего-то другого. Хайтаму неуютно было в толпе; он напрягался, когда кто-то подходил к нему чересчур близко даже просто в людном коридоре; а уж когда касались хотя бы плеча или руки — на его лице мелькала гримаса неприязни; и Кавех… Кавех уже мог видеть это всё слишком ясно. И на второй вечер решился: — Слушай, — отложив учебник, негромко произнёс он, когда они сидели в комнате у Хайтама, сонно и не особо охотно пытаясь доделать что-то из домашки, — если тебе неприятно, когда я дотрагиваюсь до тебя… или вообще как-то ну, это… нарушаю личные границы… ты скажи, ладно? Хайтам глянул на него удивлённо: — С чего ты взял? — Да вот пару дней назад… — Кавех осёкся, ощутив, что продолжать и не нужно. — Н-ну… — Хайтам прикрыл глаза, будто прислушиваясь к собственному телу, точно к какому-то прибору, а затем распахнул их вновь, — нет. Всё хорошо. С твоей стороны — мне это не приносит дискомфорта. Кавех хотел спросить — почему, но почему-то не стал; просто запомнил этот эпизод очень чётко. И это со временем для него стало чем-то… странно важным и интимным. Кавех не то чтобы так уж любил обниматься, но иногда, на публике, или даже в толпе, ну, такой, которая слиплась разглядеть результаты экзамена или что-то вроде, — ему нравилось коснуться руки Хайтама, положить подбородок на плечо, и что-то внутри — перекрикивая даже осознание того, что всем насрать, — упрямо пело: смотрите, мне можно. Смотрите: это я для него — особенный. …— А ловко ты это придумал, конечно. Отыскал самого толстокожего индивида во всей Академии, такого, чтобы даже твою эмоциональную карусель мог вытерпеть. Кавех тоже иногда слышал от всяческих знакомых достаточно… любопытные сентенции, да; правда, ему почему-то сообщали это обычно наедине, без присутствия Хайтама. Обидно не было. Кавех и сам знал, что он такой — вспыльчивый, импульсивный, склонный сначала чувствовать, потом делать, а потом уже — иногда, по обстоятельствам, — думать; и не знал, можно ли тут что-то поменять, и не считал, если честно, что что-то менять тут так уж необходимо. Ему не нравилось, конечно, как в Академии его характер воспринимают; все эти разговоры о том, что настоящий учёный должен иметь всегда холодный ум, что всем этим горячным и чувственным — место максимум среди уличных маляк, что с подобной психикой всё равно никогда ничего не добьёшься… Ему не нравилось, конечно. Но он привык. Он не был с этим согласен. Это даже… по-своему хорошо озлобляло, если честно. Он сам-то был уверен… ну… почти уверен, что ему в Академии самое место; по меньшей мере, другого места для себя на тот момент он не видел. Он хотел остаться здесь; хотел двигать вперёд прогресс, хотел создавать что-то необыкновенное, новое, светлое… и не думал, если честно, что его любовь, его страсть — могут в этом помешать; только наоборот. Ну а гнев; а слёзы; а истерики; разве ни с кем другим такого не происходит — и разве человек мыслящий не способен отнестись к этому как к данности, как к жаре или дождю, и воспринять философски, и просто принять и переждать?.. Ему всегда было трудно сближаться с людьми. С кем-то прекращал общение сам, после поступка или едкой тирады, которые не получалось стерпеть; но чаще — другие уходили первыми. Говорили, что с ним слишком тяжело; что они не знают, чего ждать; что устали; и Кавех — это тоже принимал как должное, если честно, что ещё оставалось. В конце концов, все были молоды, у всех было много свободного времени — и ещё больше разнообразных сборищ; и Кавеху достаточно было шапочных знакомств, улыбок, ниочёмных диалогов, мимопроходящих споров и неспособности вспомнить имя того, кто с тобой поздоровался в коридоре даршана… …а потом был Хайтам, и Кавех внезапно понял, как всё это время ему не хватало по-настоящему близкого человека. Они могли разговаривать часами напролёт, абсолютно не замечая течения времени; закат сменялся рассветом, и не верилось — казалось, что прошло-то совсем, совсем немного. Могли ожесточённо спорить — в точках зрения не стыкуясь совершенно, но аргументы приводя такие, что хотелось продолжать, дальше-дальше-дальше; а могли — просто один говорить, а другой слушать. О чём угодно. Кавеху безумно нравилось слушать Хайтама; тот, казалось, знал обо всём на свете, о самых неожиданных вещах, с его специальностью не имевших ничего общего, — и даже предложения умел выстраивать так, что для Кавеха, хаотичного, кипящего, эта скрупулёзная упорядоченность, кому-то казавшаяся занудной, — напротив, звучала успокоительно. С Хайтамом вообще… получалось общаться так, чтобы не выстраивать заранее фразу, прикидывая, что о тебе после неё подумают, — а просто говорить, сразу говорить, так, как оно сложилось в голове, — и тебя понимали, и это звучало легко, и звучало уместно; и они обсуждали это как-то, и Кавех с удивлением узнал, что Хайтам ощущает то же самое. А ещё — он Кавеха слушал; и это… это вовсе казалось чем-то невероятным. Не только эмоции Кавеха, но и его увлечения в среде Академии котировались не слишком: живопись, музыка, поэзия — достойное ли дело для будущего архитектора, призванного строить удобные, функциональные здания на благо великого Сумеру?.. Кавех привык, что его перебивают спустя минут десять, пятнадцать максимум, и начинают вещать о чём-то своём; Кавех большего и не ждал — пятнадцать минут, в целом, уже неплохо. Но Хайтам… Хайтам слушал; и по серебристому блеску глаз, и по точности задаваемых вопросов — ощущалось, что и слышал; и ему… чёрт возьми, ему действительно было интересно. А иногда — мелькали ещё какие-то, сумасшедшими казавшиеся на тот момент, мысли о том, как то, что говорил Кавех, можно было бы использовать в разработке функциональных вещей; как можно бы слить воедино творчество — и то самое сухое, прагматичное применение науки, которое так любили воспевать в Академии. Кавех чувствовал, как от этой дружбы у него раскрываются крылья. Он раньше не думал вообще, что они и вовсе там есть, у него за спиной; он думал, он и так, сам по себе, — вполне достаточно летающий; а теперь — вот. А ещё Кавех чувствовал тогда уже, если честно, что они с Хайтамом оба друг друга стоят. Молодые до безобразия восторженные дурни, которые этим своим состоянием почти что наслаждались; во всяком случае, о себе… он это точно мог сказать, и тогда вообще не думал ещё о том, что с другой стороны что-то может восприниматься иначе. Денег было почти впритык; вещей было почти минимум; но — зато было что-то, что было дороже всего этого. И всё… всё было просто. Просто-просто-просто; никого как-то ничего особо не напрягало, не смущало, не обижало и не ущемляло — всё меркло перед возможностью ночь напролёт трепаться о том, что непременно когда-нибудь удастся сделать, изобрести и построить вместе. Бардак в шкафу, невымытая посуда и мокрый чайный пакетик, внаглую оставленный на столе. Серо-чёрные следы пепла в опасной близости от ноутбука; я-вспомнил-мне-надо-срочно в без пятнадцати двенадцать — и спонтанное решение наутро не пойти на пару, к которой готовился всю ночь; или… или, наоборот, пойти — хотя не готовился совершенно. Кавех теперь сказал бы, что ему всё прощалось; но… честное слово, тогда… тогда всё это воспринималось так, что даже и мысли в голове не мелькало ни о каком прощении. Всё было легко, естественно и прекрасно. Правда, Хайтам с тихим хмыканьем сообщил как-то раз: — Если честно, ты вносишь в мою жизнь хаос в просто поразительной концентрации. — Это плохо? И он опять прикрыл глаза, и опять прислушался как будто к чему-то у себя внутри, точно к измерительному прибору: — Да нет. Скорее наоборот. И у Кавеха тогда не было абсолютно никаких причин не поверить.

***

Не слишком приятно такое осознавать, конечно; но… вспомнив всё это — ярче, чем хотелось бы, — Кавех на удивление отчётливо понимает, чего он ждал. Точнее… чего он хотел. Всё это… нет, ну не вернуть, конечно, нет; незамутнённым юным долбоёбом, в конце концов, бываешь только раз в жизни, да и вообще, после того, что случилось… сомнительной кажется идея, что что-то тут можно вернуть. Но чтобы… чтобы хотя бы оно всё не пропало даром. Чтобы что-то осталось. Чёрт возьми, да, как бы наивно это ни было — он действительно хотел бы обнаружить сейчас, что после всего, что было, после четырёх с лишним лет жизни, в которые они и разлепиться-то толком не могли, — у него есть… да, уже не друг, разумеется, но — товарищ? приятель? знакомый? — с которым просто легко общаться и который просто пришёл на помощь в трудной ситуации; пускай даже таким специфическим образом, предложив подобную… работу. Пускай. Кавех знает, что это недостойно и глупо; Кавех чувствует, что он — слабохарактерный и вообще слабый; но понимает, что да — если бы сейчас, после своего предложения и… всего, что случилось после, аль-Хайтам просто вёл бы себя по-человечески, просто показал бы, что ему важна не столько уборка, продажа вещей и прочее, сколько помочь… …Кавех его, ну, не то чтобы простил; но — согласился бы, наверное, просто сделать вид, что тогда не было. Просто не говорить про тогда. Что, на самом деле, если честно, всё ну совершенно не просто, но ладно. Это… мерзко; это слабохарактерно; но чёрт возьми, кажется, чего ещё хотелось бы Кавеху, если уж положа руку на сердце, — так это обнаружить, что тогда всё было не так страшно, как он думал себе пять лет. Что это была всё-таки не спланированная манипуляция; а может быть — недопонимание; может быть, просто результат накопившейся с обеих сторон усталости; может быть… Слабохарактерно, да. Но он и так, в принципе, прекрасно осознаёт, что сейчас слаб — и что непризнание этого факта ему уж точно никак не поможет. А ещё… наверное, всё-таки влияет то, во что превратилась эта квартира. Кажется, хотел бы человек нажиться — так продал бы давно лишнюю часть, разменял на поменьше с доплатой; а хотел бы побольше комнат — так не стал бы превращать одну из них в откровенный хламовник; а тут… даже несмотря на то, что аль-Хайтам и в студенчестве был тем ещё хорьком-барахольщиком… всё же есть ощущение, будто он и сам не знал, что с такой огромной квартирой делать. …или Кавех себя утешает. И его оправдывает. Да впрочем, ничего нового?.. Он угрюмо, с тихим измученным стоном прикрывает лицо руками. Ладно. Какая разница уже, чего он там хотел, на что надеялся и чего ждал?.. Это… это не взлетает, это не работает, так или иначе. Опять начинается — вся эта хуйня; и все свои душные, уничтожительные риторические приёмчики, какие когда-то использовал против людей очень неприятных под совместный смех, — аль-Хайтам опять использует уже против Кавеха, и это блядь не то, с чем Кавеху сейчас следовало бы — и хочется — связываться. Определённо. Валить. Повод. А повод — вот он, очень кстати и подвернулся, причём удачный на удивление. Ты хочешь, чтобы я работал ещё интенсивнее; извини, пожалуйста, я не тяну… так что лучше мне, наверное, поискать другое жильё. Что даже, в общем-то, недалеко от истины — заказчики с мартиком в доспехах хотят ещё несколько рисунков в ближайшие дни, и Кавех не понимает, когда ему теперь этим заниматься, если он планирует спать в сутки хотя бы чуть больше четырёх часов. Видимо, уже не планирует; если не свалит отсюда, конечно. Хотя что-то внутри, в горле, или даже, может быть, где-то поглубже, — саднит и восстаёт против этого; надо-надо-надо-наверное, но — всё равно мелькают мысли: чёрт возьми, да почти целую неделю же был нормальным, ну мало ли, что там сегодня случилось?.. Проблемы на работе — практически сам признал; может, вправду что-то серьёзное, может, накрыло, переклинило человека; да где бы Кавех сам был, если бы ему никто никогда подобного не прощал?.. Это выглядит тоже слабохарактерно, впрочем, но не привыкать уже. Кавех делает ещё глоток из бутылки и приходит к какому-то смутному, сонно недооформленному решению: посмотреть, что будет завтра. Оценить, не было ли это всё и вправду эмоциональной вспышкой; попытаться быть снисходительным — в который раз и как бы мерзостно ни звучало; ну а если нет… тогда да. Тогда валить. Благо есть повод. И по счастью, он слишком за сегодня вымотался и устал, чтобы это решение до конца формулировать — а следом давать оценку и ему, и своей слабохарактерности и прочему моральному облику. Это… это было бы неприятно. Так что Кавех просто прячет обратно бутылку в рюкзак; утыкается лицом в подушку, ощущая, как под животом неуютно ворочаются пружины, и засыпает без снов.