Love me again

Омега, зажмурившись, осторожно закрывает ворота и на цыпочках идет к дому, надеясь остаться незамеченным. На улице уже давно стемнело, и время приближается к часу ночи, а мальчишка и сам не заметил, как пролетели отведенные часы и разрядился телефон. Ему точно влетит, он уверен, но в глубине души теплится глупая наивная надежда, что папа уснул перед телевизором и отсутствия сына не заметит. И всё вроде бы идёт гладко, пока корова, обрадованная встрече с юным хозяином, не вылетает из-за угла и громко мычит, скача к омеге большим плюшевым облаком. — Нет, Пикси, стой! — шепотом кричит парень, едва удерживаясь на ногах под натиском любви питомца. — Глупая ты меховушка! Как ты выбралась из загона? — Я ее выпустил, — доносится мрачный голос из плетеного кресла, стоящего на террасе. Инсу вжимает голову в плечи и застывает, пока Пикси пользуется вовсю бездействием хозяина и облизывает его с ног до головы. Такой тон папы не сулил ему ничего хорошего. И, честно говоря, было за что. — Пап… — Ты время видел? — так же не повышая голоса, но с убийственными интонациями спрашивает Хёнджин. — Знаешь, чего мне стоило не позвонить твоему отцу? Что с твоим телефоном? Он у тебя для чего, Инсу? Чтобы делать тонны селфи? Джинни правда старается держать себя в руках и не срываться на крик, хотя внутри эмоции бурлят вулканом. Если бы не Минхо, которому удалось немного успокоить друга и уговорить подождать еще пару часов, Хёнджин бы уже позвонил в полицию, а после — супругу. Толку от последнего в данный момент было бы немного, но омега был уверен, что тот прилетел бы первым же рейсом из Австралии, чтобы перевернуть город с ног на голову, но найти внезапно пропавшего сына. Когда дело касалось родного ребенка, рационализм махал Хёнджину ручкой и подло улыбался, наблюдая со стороны, как тот сходит с ума, потому что его пятнадцатилетний сын-омега впервые не пришел домой к оговоренному времени, да еще и звонки смело и нагло игнорировал. — Я очень надеюсь, что у твоего опоздания есть веская причина, — продолжает Джинни, сжимая дрожащие ладони. — Заведи Пикси в загон и быстро в дом. — Да, пап, — понуро отвечает подросток и, взяв свою любимицу за розовый ошейник, ведет плюшевую коровку к обнесенной забором территории. — Давай, милашка, я тебя тоже люблю, — хихикает Инсу, уворачиваясь от длинного языка, и гладит Пикси между ушек, — но мне надо идти, пока папа еще больше не разозлился. Будь умницей и ложись спать. Пикси, словно в знак поддержки, легко боднула головой грудь омежки и послушно зашла в загон. Пока у одноклассников парня в питомцах были коты и собаки, Инсу жил в доме с плюшевой карликовой коровкой и ни о чем не жалел. Пикси была умной, понимала команды, любила дурачиться и нежиться. По мнению омеги, она собрала в себе лучшие качества. А еще у нее были большие глаза с невозможно длинными ресничками, от взгляда которых таял даже папа, как бы ни пытался это скрыть. Два года назад у Инсу появился аквариум с осьминогом Кракеном, которого отец выкупил у ресторана, когда омега закатил истерику посреди зала, поняв, что головоногого собираются подать им на ужин. Папа в тот момент продолжал сидеть за столом с фейспалмом, пока отец пытался его успокоить, что ему удалось сделать, лишь выкупив Кракена. Но совместная жизнь с новым другом, так любившим улепетывать из аквариума, а потом драматично помирать на полу, была недолгой, ведь, как оказалось, осьминоги живут преступно мало, и год назад на заднем дворе появилось маленькое надгробие под деревом — Инсу устроил второму питомцу достойные похороны. С появлением Кракена омега перестал есть осьминогов, а потом Сохён, его лучший друг, ляпнул, что с такой логикой ему и говядину надо перестать есть. И… Что ж. Хёнджин на очередной закидон сына лишь закатил глаза и забрал всё мясо с его тарелки. Опустив голову в знак глубочайшего раскаяния и состроив максимально невинные глазки, блестящие от непролитых слез, которые безотказно действовали на отца, Инсу зашел в дом и сел на диван рядом с папой, приготовившись оправдываться. Хёнджин, глядя на этот театр одного актёра, тяжело вздохнул и потянулся к кружке, в которой помимо крепкого чёрного чая было немного коньяка. Ругаться уже не хотелось. Не потому, что мордашка сына его разжалобила — он сам омега, знает все эти приёмчики как свои пять пальцев, так что нет. Просто он боялся стать таким, как Джину. Подростковый возраст ребенка все чаще толкал Джинни на тонкую грань между тем, чтобы держать Инсу в узде и не дать ему совершить серьезных ошибок, и тем, чтобы не становиться диктатором, дать ему достаточно свободы и не подорвать доверие. Хёнджин балансировал, словно на канате, растянутом между небоскребами, и в любой момент мог сорваться в одну из крайностей. Приходилось делать дыхательные упражнения и бежать к Чану, у которого терпения и мудрости в воспитании сына оказалось на порядок больше. Но сейчас мужа рядом нет, он с родителями в Австралии, помогает им после того, как отец перенес операцию, и вернется только через два дня. Зато Инсу и его первый такой проступок сейчас здесь, и Хёнджин понятия не имеет, что делать. Минхо тут ему не помощник, у него близнецы-альфы, и парни росли удивительно беспроблемными. Джисон всегда умудрялся действовать на опережение и проводил беседы на любые темы раньше, чем незнание могло принести неприятности. Феликс со своим вторым мужем и сыном-омегой от первого брака живет на Бали, проповедует йогу, медитации и просветление. У него вообще принцип воспитания один — не воспитывать. Хёнджин вроде и беседы проводил, и старался быть открытым, выстраивать доверительные отношения с ребёнком, и даже объяснял, почему возвращаться домой нужно до девяти, а всё равно не помогло. — Пап, ну прости, а, — пробормотал Инсу, глядя на свои носки с утятами. — Я не заметил, что телефон сел и что времени так много прошло. Дэхён так интересно про звезды рассказывал! — у мальчишки вдруг загораются глаза и робко приподнимаются уголки губ. Точь-в-точь как у Чана. И у Хёнджина щемит в сердце от того, как Инсу похож на них обоих. — Он почти все созвездия знает, представляешь? А еще про космос рассказывал и про черные дыры! Рассказывал, что они искажают время. А еще, что самая большая черная дыра в четыре миллиона раз тяжелее Солнца! Такое даже представить тяжело! — Дэхён, значит, — снова вздыхает Хёнджин, когда сын делает паузу в восторженном пищании. Он наклоняется едва заметно, втягивает воздух вместе с мандариновым запахом сына, ощущает свой — полыни, смешанной с ароматом мужа, и едва-едва улавливает древесные ноты. Плечи тут же расслабленно опускаются. — Это было свидание? — Эм… Ну да, — смущенно отвечает Инсу, накручивая осветленный локон на палец. — Дэхён хороший и умный. Он уважает меня. Ты говорил, что это важно. И мне с ним весело и интересно… — Уважение действительно важно, Инсу, — мягко улыбается Хёнджин, чувствуя гордость за благоразумие сына. — Сколько ему лет? Он к тебе не приставал? — О боже, пап! — омежка прячет покрасневшее лицо в ладонях, пока Джинни по-доброму посмеивается над его стеснительностью и треплет непослушные мягкие волосы. — Нет, не приставал. Ничего такого… Мы только за руки держались и рядом сидели на смотровой площадке. И ему шестнадцать. — Он тебя домой хоть проводил? — Конечно. Хёнджин укладывает голову сына к себе на колени и нежно прочесывает густые локоны пальцами, понимая, что его ребенок впервые влюбился. Пока легко, несерьезно даже, но сердце все равно ноет от собственного опыта. Хочется Инсу уберечь от той боли, через которую когда-то прошел сам. От ошибок, которые сам совершил. — Не влюбляйся сильно так рано, — тихо просит, не указывает. — Но разве вы с отцом не влюбились друг в друга, когда были в моем возрасте? — невинно спрашивает мальчишка, поворачивая к нему голову, и Хёнджин выдыхает через нос, обещая себе при встрече придушить болтливого Феликса, который на тринадцатилетие Инсу налакался коктейлей и вывалил, цитата: «Историю любви твоих родителей, Инсуняшечка». — Да, — Джинни заставляет себя ответить честно. — И поэтому я прошу тебя не нырять в омут с головой. Мы были юными, глупыми и наломали много дров. Ходи на свидания, влюбляйся, но не падай слишком глубоко в человека… «Не будь таким, как я», — хочет добавить, но молчит.

🌟🌟🌟

— Про звёзды ему рассказывал, представляешь? — смеясь, рассказывает Джинни, когда муж возвращается из Австралии. У него было время, чтобы обдумать всё и примириться с новыми обстоятельствами. В отличие от супруга, чрезмерно оберегающего их единственного сына. — Астроном хренов. Я ему телескоп в зад засуну, — шипит Чан, вызывая у омеги новый приступ смеха. Он знает, что своей следующей фразой его окончательно раздраконит, но пора бы заботливому отцу понять, что его ребенок взрослеет и они ничего не могут с этим сделать. Главное — не потерять доверие, чтобы Инсу всегда мог прийти к ним и поделиться тем, что на душе. Быть ему главной опорой в жизни несмотря ни на что. — Я попросил Инсу пригласить его на барбекю в эту субботу, — произносит он как ни в чем не бывало. — Ты серьезно? Зная мою реакцию? — Именно. Смирись уже. Инсу не пойдет в монастырь, — фыркает Джинни и встает с постели, собираясь принять душ после бурного воссоединения с мужем. Они по полной воспользовались тем, что сын еще в школе. — Ему всего пятнадцать! — Чан идёт следом, продолжая ворчать. — Вспомни себя в пятнадцать, ловелас. Не ты ли подкладывал на мою парту шоколадки? — Это другое, — пыхтит альфа, не найдя аргументов. — Потому что это был ты? — скептически вскидывает бровь омега, заходя в душевую кабину, и поворачивает вентиль, настраивая воду, благоразумно стоя чуть в стороне, но ледяные капли все равно попадают на него, от чего кожа покрывается мурашками. — Я бы тебе не навредил, — Чан встает прямо за его спиной под струи нагревшейся воды и проводит ладонями по плоскому животу супруга, смывая следы их близости. Сколько бы лет ни прошло, Хёнджин оставался все таким же красивым и стройным. Маленькие морщинки в уголках глаз делали его взгляд более теплым, улыбающимся, и совершенно не портили. — Поэтому я его и пригласил, — Джинни поворачивается к Чану лицом и оставляет быстрый поцелуй на его губах. — Как раз посмотрим, что это за фрукт ухаживает за нашим сыном. Если что, разрешу тебе провести с ним беседу и доходчиво объяснить, как с Инсу можно, а как нельзя. Чан тут же оттаивает и довольно улыбается. — Телескопа у нас нет, но будут шампуры, — под нос бормочет он, вспенивая гель для душа на теле омеги. — А еще Джин и Джун. Эти два балбеса считают Инсу младшим братишкой и в обиду точно не дадут. Не превращайся в тирана, ладно? Защита хороша, когда уместна. Альфе остается лишь согласно кивнуть и размякнуть от маленьких касаний губ супруга по всему лицу. Хёнджин умеет быть убедительным. И умеет гасить гнев Чана. Джинни порой удивлялся, что пронес свою любовь к мужу сквозь года, боль, расстояния и недопонимания, сквозь обиды и травмы. Его чувства стали лишь глубже, крепче. Сам Чан однажды под покровом темноты их спальни сбивчивым шёпотом признался, что каждый день влюбляется в Джинни сильнее и чувствует вину, потому что ему кажется, что в прошлом он любил недостаточно. Что причинил много боли. За это сразу получил укус от Хёнджина, потому что глупости думать нельзя. И винить себя — тоже. Они оба ошибались, оба бывали неправы, и чувство вины не поможет исправить прошлое. А еще оба, как оказалось, ужасно боятся однажды переболеть. Проснуться когда-нибудь и понять, что всё, ничего не ёкает при взгляде на человека рядом, сердце не сжимается от переполняющих чувств, не хочется сжать в объятьях крепко-крепко и зацеловать до беспамятства. Они вместе больше двадцати лет, но этого катастрофически мало. У них случались ссоры, недопонимания, но они учились проходить через это, перешагивать, перерастать. Потому что быть врозь очень страшно и совершенно не хочется. Чан быстро моется сам, смывает с них пену. Оставив поцелуй на плече супруга, обтирает его полотенцем и кутает в халат. Ему нравится даже спустя столько лет ухаживать за Хёнджином и заботиться о нём. Нравится дарить ему цветы без повода, потому что нет ничего лучше радостных искорок в его глазах. Нравится устраивать свидания, когда позволяет время, чтобы побыть только вдвоём. Отношения мало начать, их нужно подкармливать, подкидывать дров в костёр, чтобы тот не погас. — Как думаешь, Инсу захочет полететь на каникулы в Сидней? — спрашивает он, когда оба уже одетые идут на кухню, чтобы приготовить обед. У Чана забронированы билеты в Париж, на два дня раньше, чем состоится выставка, на которую хотел попасть Джинни. — Хочешь избавиться от ребенка, чтобы самим занять диван, смотреть Netflix и объедаться вредной едой? — шутит Хёнджин, колдуя над кастрюлей. — Ага, а ещё кататься на его велосипеде, — поигрывает бровями Чан. — И играть в игры на его компьютере. — Справедливости ради, у него самый лучший компьютер в доме. Но мне кажется, что он захочет остаться… — Из-за этого астронома? — сразу же хмурится Чан, сжимая в руке нож, которым нарезал овощи на ровные кубики. Хёнджину думается, что и «астронома» он тоже на такие кубики покрошит, если тот ему не понравится. — Господи, перестань, а, — вздыхает омега. — Себя вспомни в его возрасте… У тебя какие-то планы? Почему ты хочешь, чтобы он улетел? — Да, планы. Я, ты, две недели в Париже и выставка современного искусства. — Серьезно?! — Джинни почти пищит от новости. — Я уже билеты забронировал, — улыбается Чан и высыпает овощи на сковороду к мясу. И посмеивается довольно, когда Хёнджин прижимается к его спине, обхватывает руками вокруг талии и крепко-крепко сжимает. — Спасибо! Я могу попросить Минхо пожить у нас, если Инсу захочет остаться. Будет нечестно, если мы испортим его планы ради своих. А Минхо давно жалуется, что ему не хватает тишины, так что, думаю, он будет только рад. — Или я могу попросить родителей прилететь. Они сказали, что их оба варианта устроят. Отец как раз восстановится после операции. — Я тебя так люблю, — тихо произносит Джинни, утыкаясь носом в шею мужа. Чан поглаживает его ладони одной рукой, а второй помешивает мясо с овощами. — Я тебя тоже люблю, — отвечает альфа, имея в виду то, что говорит. Он Хёнджина любит. Не так, как в пятнадцать. Лучше, крепче, сильнее. Как никого и никогда. — Очень сильно. Стыд и вина перед Чонином уже давно прожиты и пережиты. Время действительно лечит.

🌟🌟🌟

— Дэхён, знакомься, это мои родители, — Инсу улыбается робко, переводя взгляд с застывших Чана и Хёнджина. Альфа выглядит так, будто ему пиво не в то горло пошло, и Джинни прекрасно понимает, какой коллапс творится в голове супруга, представлявшего ухажёра сына каким-нибудь бэд-боем, заманивающим юных глупых омежек познаниями в астрономии. Дэхён… ботаник. Другого слова подобрать невозможно, глядя на это лохматое чудо в квадратных очках, брюках и заправленной в них рубашке с короткими рукавами. Парнишка почтительно кланяется и бросает настороженный взгляд в сторону угрожающе поигрывающих мышцами Джина и Джуна, специально нарядившихся в майки, чтобы выглядеть внушительнее. Но что странно — Джинни, как ни старался, испуга в глазах гостя не увидел. — Приятно познакомиться, — улыбается Хёнджин, более внимательно осматривая выбор своего сына, и толкает мужа локтем, чтобы тот перестал изображать статую и не создавал неловкой ситуации для сына. — Да, — прокашливается альфа и протягивает руку, которую Дэхён с поклоном пожимает. Отмечает про себя, что у парня крепкое рукопожатие. — И мне приятно, — кривит душой, конечно, но Инсу такими глазками на него смотрит, что язык не поворачивается сказать что-то иное. — Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, — голос парнишки дрожит, с головой выдавая его истинные чувства и волнения, которые весьма успешно скрываются за внешним спокойствием. — Инсу столько хорошего рассказывал о вас. Простите, что в тот день не уследил за временем, и спасибо, что пригласили… — Ты занимаешься чем-то? — перебивает Чан. — Спорт? Единоборства? — Мой отец — тренер по хапкидо, так что я с детства занимаюсь с ним, — покладисто отвечает подросток под гордый взгляд Инсу. — Понятно, — кивает альфа. Он все еще не доверяет мелкому очкарику, но в глубине души ему стало спокойнее. — Идите в беседку, мясо почти готово. Инсу быстро целует родителей в щеки и утаскивает парнишку со словами о том, что сначала познакомит Дэхёна с Пикси, а потом уже накормит. Супруги смотрят на их спины, пока они не скрываются за углом дома, а потом переглядываются. — Ну как тебе? — спрашивает Хёнджин, прислоняясь к плечу мужа. — Хотя бы он сможет постоять за себя и Инсу… — это максимум одобрения, на который способен Чан в данный момент. Он вообще-то готовился незадачливого ухажера на шампур насадить, а теперь даже жалко как-то такой экземпляр портить, в чем он, конечно, не признается вслух. Хёнджину этого и не надо. Ему достаточно расслабившейся челюсти альфы, чтобы всё понять. — Идем. Надо спасти возможного будущего зятя от допроса отца, — смеется Джинни. Ильсон, как узнал, что у его внука появился парень, отбросил свои планы на эти выходные и примчался первым из гостей, наседая с самого утра с вопросами на сына. Хёнджин пришел к выводу, что это какое-то безумие, объединяющее альф их кровной и названной семьи, потому как даже Джисон взволновался, услышав, что его «племянник» ходил на свидание. — С астрономом хреновым, — подчеркнул Чан, будто этот факт имел какое-то сакральное значение, и многозначительно переглянулся с другом. — Не представляешь, как я рад, что у меня альфы, — произнес Минхо, качая головой. — Я бы с ума сошел, если бы Джи устроил фейс-контроль парней для наших детей. Оставался еще любимый дядюшка Сынмин, с которым запланирован видеозвонок на следующей неделе. Будет еще одна наседка кудахтать и волноваться. Чан весь ужин то и дело метал недобрые взгляды в сторону Дэхёна, одним своим видом показывая, что следит за ним и следит внимательно. Впрочем, стоит отдать парню должное, он исходящие от других альф волны подозрительности стойко пережил. Ботаник-флегматик, пришел к выводу Джинни, когда гости понемногу начали разъезжаться. Всё чудесатее и чудесатее. С другой стороны, периодические закидоны Инсу не каждый мог вынести, даже Чан с его поистине бесконечным терпением порой оказывался растерянным и не знал, как поступить. — Не хочешь со мной поехать к папе? — спросил Ильсон, прощаясь у автомобиля, в котором его ожидал личный водитель. — Нет, — качает головой Хёнджин и обнимает себя руками, пытаясь то ли от прохладного вечернего ветра оградиться, то ли защититься от неприятных мыслей. — Он ясно сказал, что видеть меня не хочет, навязываться не буду. — Это было почти десять лет назад, — с горечью произносит мужчина. Отчасти он сына понимает, но надежды на воссоединение двух омег не теряет. — За него говорила болезнь… — А мне кажется, что это именно то, что он всегда думал… Последняя встреча оставила глубокую рану на сердце Джинни. Джину тогда только выписали из клиники, и Ильсон перевез его в загородный дом, поближе к природе, подальше от городской суеты. Хёнджин приехал туда с надеждой начать всё сначала, отпустить обиды, примириться, а потом тысячу раз порадовался, что не взял с собой Инсу. — Зачем приехал? — нахмурился Джину, увидев младшего сына на пороге. — Проваливай и больше не приезжай. Видеть тебя не могу, — и захлопнул дверь перед носом. Ильсон пытался всё исправить, повторял, что омега произнёс совершенно не то, что думал, и что уже тысячу раз пожалел о сказанном. Что хочет всё исправить. Но Хёнджина тогда так сильно задело то отторжение, исходящее от родителя, что так и не смог заставить себя простить. Джину не знаком с Инсу, потому что Хёнджин запрещает и иногда ему кажется, что он подсознательно так мстит папе. Сколько тот ему дерьма наговорил за всю жизнь, но никогда не было настолько больно и обидно, как в тот день. Теперь отец почти при каждой встрече задает один и тот же вопрос и получает один и тот же ответ. Джинни не понимает, почему Ильсон до сих пор с Джину. Почему ушел в отставку и переехал к нему в загородный дом. Почему продолжает заботиться и защищает. Хёнджин не верит, что это внезапно проснувшаяся любовь, но других объяснений у него нет, потому что они все недостаточны для такой степени самоотверженности, которую проявляет мужчина в последние годы. Разве что настолько сильное чувство вины? Не каждый сможет жить с психически нестабильным человеком, чье настроение зависит от того, принял ли он сегодня таблетки или нет. — Мне понравился парень Инсу, — тяжело вздохнув, Ильсон пытается улыбнуться и смотрит куда-то за спину Хёнджина. — Хороший мальчишка. Умный, серьёзный. Не наседайте на ребят слишком. Особенно своего держи в узде, от его взглядов даже мне не по себе стало… — Он волнуется, — усмехается Джинни и разводит руками, как бы расписываясь в своем бессилии. — Тем более мы недостаточно хорошо его знаем, чтобы делать поспешные выводы. — Если Чан продолжит так же зыркать, то парнишка сбежит раньше, чем узнаете. Ильсон, вдоволь наобнимавшись с внуком, уезжает домой, где Джину сегодня в очередной раз услышит отрицательный ответ от сына, отвернется к окну, пробормотав «Справедливо», и будет прятать взгляд покрасневших глаз. Альфа этот сценарий за десять лет наизусть выучил. У него сердце кровью обливается от того, что супруг видел внука лишь на фото. От того, что пока он проводит время в кругу семьи, Джину в одиночестве слоняется по дому, как призрак. Читает, иногда вышивает, подолгу сидит на террасе, укрыв ноги пледом, и смотрит вдаль. Ильсон знает, что омега виноват перед сыном, но наказание кажется ему несоизмеримо жестоким. Если бы он только знал, как всё исправить...

🌟🌟🌟

— Значит так, — строго произносит Чан, нахмурившись. Он прохаживается, заложив руки за спину, перед диваном, на котором сидят два подростка с идеально ровными спинами, а Джинни на этот спектакль только закатывает глаза. — Телефоны у обоих заряжены по полной? — Да! — хором звучит в ответ. Не хватает только «сэр» в конце для полного погружения в атмосферу. — Инсу, перцовый баллончик с собой? — Да! — Помнишь, куда нужно бить? — Коленом по яйцам и пальцами в глаза, — отвечает омежка с таким гордым видом, будто сложную контрольную на высший балл написал. — Молодец, булочка, — Чан улыбается довольно, но почти сразу снова хмурится, переводя взгляд на Дэхёна. — Приведешь его домой не позже девяти, иначе я оторву тебе ноги. Отмазки про звезды и незаметно пролетевшее время не сработают. В девять он должен быть дома. — Я понял, — кивает парень с таким серьёзным видом, что Хёнджину приходится прятаться за журналом, чтобы беззвучно просмеяться. — Но будет ведь еще совсем светло, — вдруг произносит Инсу. — Мы на звезды даже посмотреть не сможем… — Вы не нарушаете мои правила до конца месяца, а я покупаю вам билеты в обсерваторию. Договорились? По загоревшимся глазам детей Джинни понял, что до конца месяца они будут как шелковые, и в очередной раз восхитился способностью своего мужа так быстро справляться с детьми и их возможными недовольствами. В итоге Инсу и Дэхён, демонстрируя идеальное послушание, почти каждый месяц выбивали себе билеты то в планетарий, то в обсерваторию. Иногда, договорившись с родителями Дэхёна, парню было позволено остаться в их доме подольше, и тогда они втроём с Пикси занимали задний двор и пытались найти знакомые объекты на небе, что не всегда удавалось из-за освещённости пригорода. А потом за альфой приезжал отец и болтал с Чаном, пока дети прощались. В Париж супруги улетали со спокойной душой. Первый день почти не вылезали из постели, наслаждаясь свободой, а потом много гуляли, посетили самые рекомендуемые рестораны, дегустировали вино на винодельне. После выставки, с которой Джинни уходил эстетически преисполненным и по-детски восторженным, они умудрились пройти почти шестнадцать километров пешком ради разрекламированных круассанов. Погода стояла чудесная, и передвигаться иначе, чем на своих двоих, казалось кощунственным. А теперь омега едва дополз до постели, надев пижаму после душа, и тратил последние силы на то, чтобы намазать руки кремом. — Дэхён оказался хорошим мальчиком, — продолжает он тему, начатую по пути отель. — Но мне не нравится, как отец их чуть ли не поженить готов. Они еще маленькие, столько всего может измениться, столько раз еще успеют разлюбить и влюбиться в других. Зачем нагонять этой серьезности? — Я думаю, он просто шутит, — вяло отвечает не менее уставший Чан, лежа на своей половине огромной постели в одних пижамных шортах. Соблазняет, чертяка, но Джинни скорее мертв, чем жив, и при виде кубиков на прессе мужа может лишь восхититься и немного огорчиться, потому что сил на большее попросту нет. — Он так же себя вел, когда мы с Чонином начали встречаться. — Я боюсь, что Инсу будет похож на меня, — честно признается омега. Имя брата и напоминание о его отношениях с Чаном уже не раздражают, не вызывают ревность. Глупо ревновать к покойнику. Еще глупее ревновать к прошлому, стальная дверь в которое закрыта и надежно заварена больше двух десятков лет назад. — Что плохого в том, что он будет похож на тебя? — удивляется Чан и тянет Джинни к себе в объятья. — Я однолюб. А в школьные годы еще и истеричкой был… — Неправда! — возмущается альфа, сжимая его в своих руках крепче. — Ты не был истеричкой, что за чушь?! — Тебя просто по старости память подводит, — скалится Хёнджин, уже жалея, что завел эту тему. — Я тебя сейчас отшлепаю. Не по-стариковски. Хёнджин сначала вскидывает на мужа заинтересованный взгляд, а потом ощущает, как каждая клеточка в теле протестует против любого движения, и морщится. — А можно перенести наказание на завтра? Чан только согласно кивает, чувствуя себя не лучше омеги. Они засыпают почти моментально, стоит только выключить свет. Нет ни цокота копыт, ни истеричного сверчка, ни назойливой птицы, орущей с пяти утра прямо под окном их спальни. Только шум кондиционера и ровное дыхание. Супруги чудесно проводят отпуск, много целуются, флиртуют, словно им снова за двадцать и Чан только-только признался Хёнджину в любви и сделал предложение. Гуляют, фотографируются, пробуют местную кухню, заводят разговоры с незнакомцами и даже попадают на музыкальный фестиваль. Но как бы Париж ни был хорош, нигде не будет лучше, чем дома. Поэтому, когда самолёт взмывает в небо, оба благодарят город любви за эмоции и возможность вновь почувствовать себя юными, но им не терпится оказаться в родных стенах рядом с сыном, друзьями и близкими. Чан крепко держит руку Джинни в своей, и омега уверен, что выиграл эту жизнь.