игла

После нового года, как всегда, город, как берлога — сонный; так и не получилось по-настоящему проснуться, разогнаться, потому что ждать стали. Сиплого, конечно. Ну, так всем скажем. Может, кто в городе из молодежи после каникул уже махался; делать потому что им нехуй. А на универсамовской территории тихо все было. Кащей как считает — это в драке западло ломиться, уворачиваться, в драке уж стой до конца. Но только конченный идиот до драки сам доведет. Он знает, есть старшие такие: высматривают бойцов, которым возвращаться будет некуда, чахлые, да отчаянные — они сами и не курят, не пьют, первые на сборах, только чтоб домой не идти. Что там у них — голод, мать злая, отец пиздит, хуй его разберет. Таких присматривают — и из конторы никуда потом, девушку найдут — старшие отпиздят, или чего похуже сделают. Бьются такие просто охуенно, насмерть, и сами смерти не боятся. Кощей не пионервожатый, но на своих как на мясо смотреть не может. Дети вообще смерти не боятся. Не знают они, что это такое, даже если соседу по парте голову при нем кирпичом пробьют, до поры — а потом случится что-то, раз, смотришь, ходит такой, глаза стеклянные, спина колесом. Увидел. А пока младшие не знают, что смерть — это про них тоже, нахуй с ними связываться. Супера в этот год мощные, хотя сами тоже еще дети — строят скорлупу, воспитывают, считают. Вот Турбо — пионервожатый, блядь, и на здоровье. Пока он их щелбанами кормит, можно спокойно бухать. Можно ждать. Сиди себе дома, жопу грей. Дожить потому что надо, пока он не вернется. Ни сесть, ни сдохнуть было нельзя, пока Адидас не откинется. Как ловил себя на мысли, что ебал понятия крутить, как дышло, с мужиками и с улицей договариваться, чтобы делать, как хочется, вспоминал — где сейчас Вова, не языком ворочают. Нехуй ныть. Раз отбегал свое, открутился, делай, что умеешь — сиди тихо. Когда на стену хотелось лезть, когда ломало, мало было толку от этих мыслей. «Надо ждать» в голове, куплет-припев, заевшая пластинка, выжигало изнутри, откуда-то изнутри костей. Как пришло письмо, что осталось две недели до дембеля, Кащей вообще сон потерял. Кроме одного — когда под утро глаза закрывались, каждый раз видел, как с горизонта наступает огромная, темная волна. Тихо-тихо, ни птицы, ни крика — накрывала город, по улицам текла, а когда до него добиралась, забивалась в глаза и нос — оказывалась песком. И откуда-то он знал — все, что песком накрыло, исчезло: дом, где он вырос, все их точки, школы и больницу; а вся кровь с земли поднялась, как будто асфальт вскипел. Первый раз приснилось в тот день, когда Марат на воскресный сбор пришел с еблом как начищенный пятак. Турбо на это лучезарное счастье вызверился совершенно, не спросил бы Кащей — нашел бы, за что всех воспитать. Марат это письмо с собой таскал. Всем зачитал. Кто б попытался отобрать, обосрать за такое — Кащей лично бы, прямо в коробке, убил бы нахуй. Но не — столпились все кругом, слушали, и волчьи морды как один разом в детские лица превратились. Старики такой хуйни не понимали, бухать ушли — дембелей в группировку пусть и принимали обратно, но если человек не нравился, воровские понятия из кармана легко достать было. А Вова детям нравился. Нормально его родители воспитали, хорошим старшим братом — вот он им и был этим пиздюкам. Если б не Кащей, с этими мотивами он бы до старости ходил зеленым. Не нравился он старшим; но где они теперь, кто в дурке, кто срок мотает, кого деревянным бушлатом накрыли. Вокруг Кащея умирают быстро. Так что уходил Адидас персонажем неоднозначным — а вернется, блядь, лирическим героем. Хоть, может, как старший со старшим поговорят. Воспитывать-то, пиздить за проебы надо всю молодежь, потому что если пацанов не пиздить, они быстро заканчиваются — в драке, по пьянке, по глупости. Курить и пить не давать, потому что малолетки спиваются всегда, а взрослый завяжет, когда ему нужно будет. Потому что когда это случается, когда понимаешь, что жизнь — не вечная, и с каждым днем её в тебе все меньше, уже думаешь не понятиями, а головой. А так и всегда договориться можно. Главное — с собой договориться. Вот так Кащей с собой договаривается: улица рассуждает как воля, воровской закон гнет и не краснеет — и в открытую. А то, о чем никто не узнает, о чем промолчат — того и не было. Молчит он с одним старшим домбытовских. Хороший мужик, Желтый, умеет авторитет держать, силу показать — и лишней крови не пролить. Было дело, что младшие еще разбежаться с забива не успели, как они уже в их этой Снежинке портвейн разливали. Снежинка эта, блядь. Как там посидели, неделю еще вспоминал, как Желтый ему в глаза смотрел, затирал что-то про то, как у него какой-то близкий чалится на беспредельной зоне, а под столом ногой касался голой голени. Ну тесно, ну носки короткие, блядь, весна на дворе. Весной его по Желтому накрывало, не иначе. Но тут только молчать можно было, да в переглядки играть. Сколько ни смотри на друг друга, чуйка подсказывала, что одно лишнее движение, и Желтый все под себя подомнет, а его — выплюнет. И не жить потом. Но это чужой человек, сегодня друг, завтра — враг, а Вова — это другое. Как он ушел, будто срок пошел — время завязло, что сезоны меняются, узнаешь, потому что листву с территории убирают; как увязнешь, ничего не делаешь важного. Наперстки какие-то крутил, коммерсов лениво тряс, да и то чаще кого отправлял. Смысла никакого нет, и смерти нет, кроме той, что где-то далеко, в чужой стране. А может, просто он бухает с малолетства, и накрывать начало. После письма как будто сильнее накрыло — с каждой бессонной ночью все ближе был день, когда все бы вернулось к тому, как было раньше, только теперь лучше; стариками с ним ходят одни пропитые рожи, а теперь Адидас рядом встанет. А им между собой все можно. Вова же сбежал из универа своего ебучего, потому что было нельзя. Нихуя, конечно: сбежал он, потому что батя у него мудак и душил, и мачеха стерва с кукольной улыбкой, деться от них хотел. Хотел своей жизни. Хуевый из Вовки был комсомолец на самом деле, строитель коммунизма, блядь — но совсем на улицу не мог уйти. Если б знал Кащей, что вместо сытой жизни дома он выберет армию, то не маялся бы хуетой про проебанное будущее в тепле. Сказал универ бросать, пристроил бы к себе. Лучше бухать и жить улицей, чем автомат в руки. Но последняя настоящая весна, а не как с Желтым, случилась в восемьдесят шестом году, и накрывало их конкретно, в первый раз в жизни так — Кащей себя сам испугался. Что уж там про Вову. Но сейчас-то он знает, какая же на самом деле это все была хуйня; будто он Вовиными глазами на совсем другую смерть посмотрел и все понял. Когда наступает тот самый день, в городе ничего не меняется. Снег ночью выпадает свежий, морозит так свежо. Встречать они не идут — Вова на день раньше приезжает. Хуй знает, конечно, кто там приезжает — кто, блядь, приводит к нему в качалку россыпь круглоглазой скорлупы и предьявы без здрасте кидает. Кащей-то уже тогда все понимает, но себе говорит — может, с головой чет не то. Надо все расставить на места обратно; когда пиздишься, никакой хуйни в голове не остается, надо, блядь, форсированную зачистку ему провести. Как они стоят на ринге, Кащей откровенно пялится — а хули ему кто сделает. На Вову, сухого и быстрого, пацаны засматриваются — повезет, и захотят только быть им, а не о чем еще подумают. Да только как-то пусто пялится — вроде те же плечи, затылок светлый, и кровь знакомо на губы стекает. А когда касается лица, убирает с потного лба волосы — ничего. В ту весну его током било каждый раз, когда Адидас с ним за руку здоровался. В ту весну весь возраст резко боксом увлекся, а Кащей, блядь, дохуя наставника из себя строил — стоял в углу, плечи разминал, делал вид, что не замечает, как Вова каждую секунду урывает от этих грубых прикосновений. А сейчас — ничего вообще. И взгляд по Кощееву лицу скользнул, пустой и злой. Понимает он уже всё, понимает. Признает только тогда, когда этот пустой взгляд стекленеет на его ор в лицо. Хуйню он несет — потом себе скажет, что весь риторический талант от глубокого ахуя растерял. Придумал же блядь из-за чего вообще рушить все, что он тут берег, и для кого берег — чтобы этому уроду неблагодарному было куда вернуться. Кто ему в рот смотрит, тот ему и хозяин, блядь. Злости в Кащее больше, чем обиды, но слова все равно кривые выходят. Когда кулак Вовы прилетает ему в скулу, Кащей, наконец, думает об этом, про себя решается сказать — Вова уже не вернется. Кащей об этом знает. Адидас — нет. Когда его пиздят ногами в коробке, видно только кусочек серого неба, а сверху — ясные, детские, злые лица. Он их такими и не видел, не умел. Может, и поделом.