игла

С утра прямо в нос бьет вонь. Под шерстяным одеялом, кое-как заправленным в сырой пододеяльник, потно и жарко, а высуни нос — чисто вытрезвитель, хуже только. Поганый запах — на постель пролили водку, надышали перегаром, еще хуй знает чем тут все испоганили. Вадим думать об этом не хочет. Выдирается из узкой постели — все вокруг поганое. Хули он еще хотел с такого перепоя. Вчера задвижку у печи не закрыли, не до того было. Сколько времени прошло, хуй его знает — серый, блеклый свет кое-как пробивается через газеты на единственном окне, выхватывает бардак, который они тут развели. Черно и серо, как на душе — пыль какая-то, щепа, газеты рваные, да бутылки на полу пустые. Стаканов и колотых серых чашек на полу громадье. Не поганый только вихрастый затылок у стены, да голое белое плечо. Протопить снова надо. Эта халупа дачей только называется, сруб да веранда. Кащей же распиздяй, сюда только бухать приезжает. Никаких там, блядь, огородов, занавесочек-салфеточек кружевных. Вадим чувствует, какой он липкий. Сам виноват. Штаны хотя бы надо застегнуть. Хотя бы в комнате остались сухие дрова. Он спотыкается о пустую бутылку, матерится в голос — плечо под одеялом дергается. Перетерпит. Чтоб совсем ноги не переломать, он зажигает свет — желтая тусклая лампочка даже глаза не особенно режет. При включенном свете Вадим видит разбросанную вокруг Кощееву одежду, майка — на полу, носок одинокий — на бутылке. Комната-то тесная, от печи до изголовья кровати метра полтора, не размахнешься. Смотрит на собственные ноги — не, он даже носки не снял. Да чего проверять-то, помнит он все. Что ж в этот раз не отшибло, бухали же вчера, как свиньи — нахуя ему все это теперь помнить, и что с этим делать? Внизу живота крутится что-то холодное, мерзкое. Пиздец это. Вадим думает, что вот сейчас он может пинком разбудить Кащея, заорать ему ухо, что он пидор дырявый, и что пусть он нахуй носа в городе не показывает. Придвигает низкую табуретку к печи, садится, дверцу открывает — еще золу вымести надо, не загорится иначе. Думает — по-хорошему им обоим больше в городе показываться нельзя. Кощею точно пиздец, кто узнает, что с опущенным за одним столом сидел, первый прирежет. Бумага в руках сырая, да и пальцы дрожат, дрова нихуя не складываются — надо бы чувствовать, что он мерзкий, грязный, что таких вообще отстреливать надо, что мусор под ногами, что они теперь вдвоем, одно. Под его возню Кащей окончательно просыпается. Переворачивается на другой бок, опухшим лицом к нему — стеклянные глаза куда-то в стену смотрят. У Вадима не получается смотреть на него и чувствовать омерзение, даже к себе. Кое-как огонь занимается, но тепло станет еще не скоро. На другом плече у Кащея россыпь красного и фиолетового. Но это от того, что пиздили. Наверно. …Он ведь когда ехал, в голове крутилось — за три пизды поперся, на сраную бабкину дачу, чтобы проведать, ага. Нахуй никому не нужного теперь Кащея. Никому не нужного, никто не спросится, даже собутыльники его сраные, потому что зекам не с руки с таким вась-вась. Никому. Делай, что хочешь. Делай с ним, наконец-то, что хочешь. Но пацаны говорят, что у универсамовских хуйня какая-то произошла, берега молодняк попутал — может, все еще нормально будет. Ну перепришьется. Мало ли такого было. Говорят, его дети отпиздили. Хуй знает, кто после такого захочет, чтобы Кащей с ними мотался. Да кому Кащей, блядь, нужен вообще. Побухать с ним весь город горазд, а дела вести — ну его нахуй. Всегда свои интересы только прикрывает, свою жопу, и сидит на ней ровно. Пока старшим ходил, на то и воля, а кому такой нужен под собой пиздабол? А может, нужен. Универсамовские давно никого не хоронили, пока этот пацаненок не нарвался. Блядь, ему, может, нужен. Под собой — или под собой. Приехал в темную февральскую ночь, по заснеженной дороге — триста раз собирался нахуй все послать, да разворачиваться уже как-то ебано было, раз поехал; нашел этот ебаный домишко, единственный, где свет в поселке горел. Выбрался из машины в совершенно собачий холод, никакой мех не спасал. Никто не знал, что он приехал. Что Кащей шхерится на даче, просто при нем случайно пизданули. Ноги сами принесли, пока думал — а чего он, собственно, хочет, раз теперь нечем бодаться? Стоя посреди едва протоптанной в глубоком снегу дорожки, освещенной тусклым желтым фонарем, Желтый подумал — вот же везучая мразь. Больше Кащею делить ничего ни с кем не надо. Больше у него ничего нет. Зашел в дом как-то злобно, не заперто было и легкая деревянная дверь с тычка хлопнула по стене, осыпавшись хлопьями зеленой краски — и сразу увидел. Кащей стоял в растянутых трениках и алкоголичке, точнее, покачивался — удерживаясь двумя пальцами за край стола посреди веранды. Поднял на него пустые глаза не сразу, и Желтый успел заметить такое же пустое, бессмысленное выражение лица, сменившееся кривой щербатой ухмылкой и салютом бутылкой водки. — Жел-лтый, каа-кие люди и без охраны, — выплюнул Кащей, продолжая качаться на нетвердых ногах, — че, компанию приехать мне составил? В ебло плюнуть? — улыбка у него широкая, гнутая, и заливает он её водярой из горла, — Че, садись. Налить те? На веранде было чуть теплей, чем на улице, но Кащею явно было поебать — тот так и остался стоять. Желтый сделал один шаг, скользнул взглядом по майке — и остановился. — Ты охуел? Сдохнешь тут, блядь, не проснешься, — он стоял, как вкопанный, забыл все, что в голове крутилось, дурь всю эту, — хули ты с города съеб? — Ай, блядь, а ты не знаешь, — Кащей гримасничает, — всё, закончилась головокружительная партийная карьера, отшили Кащея, как псину ненужную. Щенки, блядь. Выхаживай их, от беспредельщиков отмазывай, а они тебе… вигвамы… — он оперся обеими руками на стол, невидящим злым взглядом уставившись на прожженную клеенку с ромашками, — сука, я блядь в одно рыло с хадитакташевскими пиздел. Был у них, Желтый, ездил на дипломатические переговоры, а? — он взмахнул рукой, расплескивая на себя водку, едва удерживаясь вертикально, — Пиздец же. Ебальнички у них всех, гнид, ровные, спокойные, потому что могут тебя на месте пришить и ничего им за это не будет. А ты еще и доказать должен, что ты не лох, что ты им что-то предъявлять можешь. Перебили их, наверное, всех, долбоебов безмозглых, — у него подворачивается лодыжка. Желтый поймал его за локоть, не успев сообразить, что оказывается очень близко. Кащея, наверное, лихорадит, потому что на ощупь он был, как печка. — Пиздец, — выдохнул Кощей ему в лицо перегаром. А не воротило. — Вад, как там мои, а? Живые? — Хуй знает, — пробормотал он, — слышал, в горбольницу толпу отвезли, мутят что-то. Уехал я. — Ага, — и тогда Кащей нашел его глаза. Даже протрезвел чуть как будто. — А ты че… че ты приперся, м? — и смотрел так, что Вадим сам про себя опять ничего понять не мог; никогда не мог найти слов, чтобы назвать, почему им обязательно надо вместе нажираться и быть близко, по грани дозволенного — одну на двоих курить, задевать рукой, оставаться вдвоем глубоко заполночь. Это нельзя было называть. Но и не нужно было. — Ну че ты, Желтый, — и снова ощерился, как волк, всеми зубами, и глаза бешеные, — добить же приехал. Че я еще заслужил-то. И толкнул в плечо, облив. Дальше Вадим сначала чувствовал, потом думал — впечатал Кащея головой в хлипкие шкафчики на стене, и звякнули жалко чашки; что ни поцелуй, то тычок под ребра, да укус, и так правильно, потому что когда ты так близко с другим мужиком на полу возишься, значит, пиздишься, быть больно — должно. Он об этом, правда, так быстро забыл, когда просто стало хорошо. Ему как-то снилась такая хуйня. Он ведь не пьяный приехал, а поплыло все — и как будто во сне: не знал, а что делать, куда себя деть, просто все само вышло. Как-то ведь и до постели добрались, но совсем не сразу. — Я тя только прошу, других не зови, — когда уже на нем сверху лежал, Кощей вдруг тихо сказал, — не надо. — Че? Я тут один, — ответил Вадим, оторвавшись на секунду от его шеи. Не понял. А когда встретился с ним взглядами, нашел где-то на полу початую бутылку и хорошо приложился. Что потом говорил — помнил, на всю жизнь запомнил, он таких вещей и думать не решался. Но надеялся, что Кащей — забудет. …дом все не прогревался, как бы они там ни надышали. Как Желтый встает, чтобы забрать куртку, Кащей, наконец, подает голос: — Попить дай. Глаз все равно не поднял. Желтый возвращается с кружкой ледяной воды, садится с ней на край постели — и сказать-то нечего. Нужного на самом деле. — Проспись давай, — он протягивает кружку, — в порядок себя приведи. И обратно. Хуйня это все ебаная. Неделя пройдет, ебало заживет у тебя, и все как обычно будет. — Да как я вернусь теперь. — тихо отвечает Кащей. — На собаках, блядь. Проспись, я сказал. Нажрался, поныл, как обиженка, хорош. Ты не такая мразь, чтобы своих на произвол бросить. Сожрут их нахуй. Он больше ничего не говорит. Больше ничего не было. Пора домой. Кащей смотрит на него ясными глазами человека, который через секунду пропишет в морду за такой базар и будет абсолютно прав. Желтый оставляет его одного, уже нихуя не переживая и не сомневаясь, что Кащей себя соберет. Пройдет пару дней — и все вернется, как было. Выпьют еще. Коленями потолкаются.