Сумерская ночь горяча словно день

В разгар выходного дня базар невыносим — шумный, душный, яркий, людный. Продавцы дерут глотку, стараясь перекричать друг друга, а между торговых рядов невозможно пройти, не отеревшись о чьё-нибудь потное тело. Там цветастые узоры ковров, здесь холодный блеск булатных клинков; сразу за ними прилавок ломится от медовых сластей. Пахнет свежим хлебом, свернувшейся кровью и пряностями, навозом вьючных яков и забродившими персиками. Кавех кусает один такой, переспелый, и сладкий сок течёт ему аж до локтя. Хайтам почти не морщится, когда вновь берёт липкую ладонь в свою, чтобы его потянули к следующему прилавку. Он с радостью отпустил бы Кавеха одного, если бы не был твёрдо уверен, что того облапошат в первые пять минут. При Хайтаме не смеют, не зная, что он в своих наушниках всё равно ничего не слышит. Кавеху, кажется, это злачное место доставляет неподдельное удовольствие: он торгуется, хмурится, смеётся, принюхивается, придирчиво перебирает товар. Кофе, специи — шафран, кардамон, тмин. Злополучные персики, две бутылки вина, сушёные грибы, кашпо. Стоп, откуда кашпо? Хайтам трёт переносицу свободной рукой, а когда поднимает взгляд на Кавеха вновь, тот уже увлечённо перебирает ткани. Алый шёлк вспыхивает жидким огнём в его руках, когда он заворачивается в него с головой и что-то говорит Хайтаму, подмигивая. Хайтам хочет было легко постучать кончиками пальцев по наушникам, чтобы напомнить, но вместо этого их снимает. — Ну что такое? — в голосе, вопреки усталости, нет раздражения. — Я говорю, — из-под карминовых складок лукаво блестят глаза. — Что сумерские ночи горячи словно день. Во всех смыслах. Неподалёку играют уличные музыканты. Кавех кружится под их барбеты, заставляя края ткани взметнуться и изображая, видимо, какой-то гаремный танец, пока Хайтам гадает, как у него выходит быть таким нелепым и таким изящным одновременно. Подхватывает шёлковую кромку, тянет к себе, обняв за поясницу, присогнутым пальцем ведёт по щеке. — Из всех моих наложников, — хрипловатый выдох, — ты был бы самым любимым. Щёки у Кавеха почти такие же алые, как ткань, — ему не то жарко, не то приятно внимание. Скорее, и то, и другое. — Хайтам, — шепчет он и отводит глаза стыдливо, и Хайтам поражается: ну что за артист, стыда ведь в тех глазах отродясь не было, — Хайтам, люди смотрят. — Пусть смотрят, — отрезает Хайтам прежде чем поцеловать требовательно и глубоко. На вкус Кавех как переспелый персик зайтун — сладкий-сладкий. Алый шёлк, струясь, стекает к их ногам.

* * *

Нельзя сказать, чтобы ночью Хайтаму стало ощутимо прохладней несмотря на открытые настежь окна. Не когда Кавех объезжает его бёдра, насаживаясь каждый раз до основания с хлюпающим звуком: внутри у Кавеха влажно от чужого семени, они делали это уже... сколько раз за ночь? Четыре? Пять? Хайтам сжимает на нём пальцы — больно, до синяков, как Кавеху нравится, — и жадно пожирает взглядом снизу вверх, будто одной физической близости недостаточно, выласкивает глазами изгибы сильного гибкого тела, подрагивающие ресницы, приоткрытые искусанные губы, мокрые от пота пряди волос. Отмечается на ягодице шлепком, понукающим двигаться быстрее. Это Кавеху тоже нравится — и он слушается, срываясь на почти жалобные стоны, выбивая из Хайтама такие же несмотря на всю его нелюбовь к громким звукам. После Хайтам бережно обнимает его, обессилевшего, целует в губы — вместо сладости персика терпко-горький привкус спермы на чужом языке. Кажется, это было в их третий за сегодня раз. — Хайтам, — Кавех закидывает ногу на его бедро, пока их переплетённые разгорячённые тела немного остывают насколько это возможно; гладит пальцами по спине, осторожно лаская оставленные им же самим борозды царапин. — А я правда был бы твоим любимым наложником? — Конечно, нет, — фыркает Хайтам и целует Кавеха снова, прежде чем поток возмущения успеет вырваться из него наружу. — Ты был бы моим единственным наложником, — кончик носа мягко потирается о кромку уха, губы ловят мочку, ладонь скользит по бедру и укладывается на ягодице, крепко сжимая. Такой ответ Кавеха удовлетворяет. На время. Бескрайнее южное небо обнимает сумерский край густым бархатом от горизонта до горизонта. Где-то в обычно шумном, но на время примолкшем городе двое всё так же не могут уснуть. До сна ли им, когда сумерские ночи невыносимо горячи.