возвращение

Майрон нервно перебирал в руках три стеклянных баночки с мазью. Это были растертые и перемешанные друг с другом травы с добавлением ещё каких-то лечащих веществ. Как ему доложили, Мелькор приказал доставлять каждое из этих средств в свои покои. Один раз его даже лично видели в лазарете. В его покои посылали младших лекарей, но им запрещалось заходить внутрь. Они должны были только оставить мазь под дверьми и тут же уйти, не дожидаясь, пока их господин выйдет, чтобы забрать лекарства. Майрону едва хватило выдержки, чтобы не послать того несчастного, что доложил ему об этом, на рудники или же просто выхлестать на месте. Он должен был знать об этом раньше! Почему сведения поступили так поздно? Лишь холодный взгляд Готмога удержал его руку от кнута. Он, и маленькие ручки Тхурингветиль на его плече. — Хорошо, ты можешь идти, — он с трудом выдавил из себя улыбку. — Я надеюсь, ты указал, когда следующая поставка? Маленький орк действительно указал. И теперь Майрон пытался успокоить свою метущуюся фэа, пока шёл к покоям своего Валы. Его пожирал холодный гнев, ведь Готмог знал об этом с самого начала, и ничего ему не сказал. Но ещё сильнее было беспокойство. И вина. Зачем Мелькору нужны были лекарства и мази? Конечно, он бы ни за что сам в этом не признался. Но Майрон должен, обязан был знать. Он должен был осмотреть своего господина, убедиться, что он не пострадал, что он в порядке, что ему ничего не грозит... Глупое недоразумение возвело стену между ними, но как Майрон мог такое допустить? Это не должно было остановить его, какое бы значение случившемуся не придавал Мелькор. Одним взглядом он заставил орков, стоящих на страже, разойтись. Перед ним были высокие двери. Майрон постучал. — Оставь на пороге, — из покоев глухо донёсся голос. Спустя время, ещё раз. — Поставь под дверью и уходи. Голос, что ласкал его в дни бесконечной Утумно, что пел ему колыбельную горных зимних ветров, ласковый, но способный обрушить гору. И Майрон услышал в этом голосе боль, услышал лёгкий болезненный вздох в самом конце фразы. Его любимый голос слегка надорвался. — Это я, мой господин, — он старался говорить спокойно, уверенно. Ответа не последовало. На его глазах двери из чёрного камня покрылись лёгким морозным узором, а затем резко распахнулись. Майрон не обратил внимание на холодный жёсткий воздух в помещении, что полоснул его по лицу. Он сделал шаг, но его никто не остановил. И он сделал ещё шаг. И ещё. Двери за ним закрылись. Пальцы Майрона в толстых кожаных перчатках незаметно дрожали, пока он сжимал в руках баночки с мазью. В комнате было темно, лишь редкие тусклые свечи мерцали по углам. На широкой кровати Майрон увидел сгорбившуюся фигуру своего господина. Он сидел на самом краю, обхватив себя руками за плечи. Длинные чёрные волосы в беспорядке струились вдоль прекрасного лица, искажённого... болью. С горьким удивлением Майрон заметил влагу на сияющих глазах. Мелькор впился в него взглядом. — Что, доволен? — что-то между шипением и криком со злобой вырвалось из Мелькора. — Мало тебе было моих страданий? Пришёл посмеяться? Отомстить? Что?! Его мелодичный и глубокий голос ныне срывался, так, будто до этого Мелькор долго лил слезы. Они же, до Майрона наконец дошло, запеклись на его щеках прозрачными ручейками. Яростный и в то же время отчаянный взгляд Мелькора метнулся к баночкам в его руках. Майрон успел о них забыть. Горькая душераздирающая боль пропитывала всю комнату. — Так смотри же, — на тонких пепельных губах появилась ломаная улыбка. — Посмотри на меня и посмейся! Вини меня и ненавидь. Давай. На глазах у Майрона он вытащил правую руку из рукава и сдернул бархатную перчатку, что доходила аж до середины плеча. Тут же Мелькор вскрикнул от резкого движения и до крови прикусил губу. Майрон стоял, молча уставившись на руку своего господина, ныне ужасным образом обгоревшую и изуродованную. Чёрные рубцы отслаивались от погоревшей плоти, местами виднелась запекшиеся кровь, а иногда и совсем свежая. Эта чёрная когтистая конечность дрожала, и с неё будто бы сыпалась зола. Мелькор был в отчаянии. — Почему вы... Не залечите её? — Майрон со всей осторожностью подбирал слова, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Почему не смените фану? В ясных глазах Мелькора снова мелькнула вспышка боли и горького сожаления. Казалось, эти слова сильно ранили его. Он опустил взгляд и мрачно усмехнулся, что граничило со всхлипом. — Я больше не могу, — он с силой выдавил из себя это признание. Мелькор снова сгорбился и закрыл руками грудь и живот. — Ты не видишь? Я заперт в этом хрупком смертном теле, и я не знаю, почему. Я слаб, Майрон. Я слаб и жалок. Я отмечен тысячей ран, и они гноятся, и я не могу ничего сделать, чтобы избежать этого. Я бессилен перед болью, Майрон. Сияющие, прекрасные глаза Мелькора смотрели в пустоту под его ногами. При взгляде на господина сердце Майрона разрывалось от боли, от гнева на Валар и на себя — за то, что не смог помочь. Самое прекрасное существо этого мира терпело, должно быть, невыносимые страдания. Майрон уже забыл, как звучит его смех. — Я, Майрон, — Мелькор продолжал, порой голос срывался на шёпот. — Я, Восходящий в могуществе, Первенец Эру, я, Старший из Валар, заперт в теле из плоти, крови и костей! Самый последний из низших Майар может сменить фану, свободным духом полететь сквозь облака, изменяться по своему желанию — а я не могу. Ты можешь презирать меня, Майрон, но я смотрю на них, и мне больно, мне обидно. Я завидую их свободе. Я всегда стремился к ней — и где я сейчас? Это ли не крах всех моих надежд? Не конец ли это моей Песни? Я, бывший когда-то сильнейшим из Айнур, опустился до физической боли. И я ничего не могу с этим поделать. Мне остаётся только страдание. Мелькор путался порой в словах, запинался, прерывался на болезненные вздохи. Ему было противно от самого себя. — Быть может, Майрон, ты зря пошёл за мной, — признавать свою слабость было отвратительно. — Ты мог остаться в Кузницах Аулэ, жить тихой жизнью Майа, пускай и прославленного. Зачем тебе Господин, что слабее тебя, что не может залечить даже собственные раны? Не может сменить фану, страдает от её ран... И от ран фэа. Я тебе больше не нужен, Майрон... Я слишком слаб. В его словах было столько горечи, столько печали, что Майрон боялся, что не выдержит. Что бросится к этому одинокому существу, чтобы утешить, успокоить его, любить. Как он мог оставить Мелькора в таком состоянии? Избегать его столько дней, даже после того, как не видел сотни лет? Майрон от вины и стыда готов был развоплотиться на месте, готов снести любое наказание гневом, но не печалью. Когда эти глубокие печальные глаза смотрели на него, как он мог оставаться равнодушным, игнорировать крики о помощи этого гордого создания? Мелькор бы никогда не попросил. Никогда бы не сказал ему ничего, если бы Майрон не спросил первым. Ещё в Альмарене Майрон научился предугадывать желания своего господина, но куда делась эта способность сейчас, когда Мелькор так страдает? — Это не так, владыка, — он не стал дожидаться, пока Мелькор разрешит ему говорить. — Я никогда не отказался бы от вас. Я последовал за вами с самого начала, потому что всегда понимал вас. Я разделял ваши взгляды, мне хотелось воплощать ваши идеи, исполнять ваши желания. Без вас я никогда и нигде не пригодился бы, никогда не почувствовал бы радости, не узнал бы полноты жизни. Жизни без вас нет. Вы и есть жизнь. Вы прекрасны, владыка, как прекрасна сама Арда. Пронзительная чернота глаз Мелькора гипнотизировал его, но Майрон не услышал приказа остановиться. — На Арде раны тоже не заживают, — Майрону было страшно произносить эти слова, он боялся, что они могут окончательно сломить Мелькора. — Они остаются впадинами, расселинами, рельефом гор. Это всё — вашими трудами. Арда прекрасна такой, какой вы её сделали, она непостоянна и изменчива. И вам, владыка, не стыдно быть таким же — прекрасным, хаотичным, переменчивым. Это то, почему я пошёл за вами. Это то, за что я вас всегда любил. И всегда буду. Откровения давались Майрону тяжело. Он привык отдавать приказы, не окрашенные никак эмоционально, привык плести лживые речи, заманивая союзников. Но честность была чем-то другим, чем-то, что было доступно только Мелькору. Полностью обнажённые чувства. Майрон смиренно опустил голову. Должно быть, он сказал слишком много. Он ждал, пока в него полетит какая-нибудь вещь, ждал, пока раздастся гневный крик, ждал, когда за ним захлопнутся двери. — Подойди, Майрон, — Мелькор распрямил плечи и подозвал его к себе; пальцем здоровой руки он указал на баночки в руках Майрона. — Открой... Да, вот эту. Этого приказа — нет, просьбы, — Майрон не мог ослушаться, да и не хотел. Он подошёл, как мог быстро, и опустился на одно колено к ногам своего Владыки. Внимая тихому голосу, открыл нужную мазь. Майрон стянул с рук грубые кожаные перчатки, и нанёс мазь на пальцы. Не требовалось больше ничего говорить, когда Мелькор опасливо протянул вперёд повреждённую Сильмариллами руку. Несмотря на чудовищные раны, всё же изящное запястье, тонкие пальцы не позволяли допустить, что эта рука принадлежит кому-то другому. Пускай его Владыка и не понял бы, но даже в этом увечье Майрон видел... Красоту. Просто потому, что это был Мелькор. Майрон понимал, насколько сейчас сложно его господину. Как тяжело тому, кто привык блестать силой, проявить слабость. Доверить свою тайну, боясь показаться уязвимым. Он знал, чего стоило Мелькору сейчас протянуть к нему руку, отведя глаза. И для Майрона это честь. Он начал с открытых ран — с тех, что ещё продолжали кровоточить. Тонкие — нет, не порезы, — трещины на обгоревшей чёрной коже, отдающие невыносимой болью. Когда он прикоснулся к ним, Мелькор зашипел и слегка дёрнул рукой. Но не убрал. — Раны серьёзные, владыка, — тихо сказал Майрон. — Прошу, скажите, если вдруг я причиню вам боль. Боль Мелькора — последнее, что он мог допустить. Похоже, Мелькору уже приходилось терпеть, а потому он лишь кивнул головой. Заслышав даже самый тихий вздох, Майрон то и дело поднимал голову, вглядываясь в лицо своего господина, ища там следы страдания. И когда не находил, продолжал мягкими касаниями наносить целебную мазь. Рука его Владыки ощущалась такой... Нежной под его ладонями. Такой хрупкой. Майрон завороженно на неё смотрел, пока обрабатывал раны. Быть может, эта мысль передалась невольно по нити, что связывала его фэа с фэа Мелькора, но в следующий момент сверху послышался сдавленный вздох. Майрон встретился взглядом со своим Владыкой, и с восхищением увидел, как тот... Покраснел. Насыщенный румянец на высоких бледных скулах Мелькора медленно расцветал, когда всё больше восторженных мыслей его слуги передавалось по их связи. — Ты, — прошелестел Мелькор, отводя взгляд в сторону. Больше он ничего не сказал, и Майрон воспринял это как разрешение продолжать. Глаза Мелькора были закрыты — быть может, в страхе, — когда Майрон обработал последнюю болезненную рану. В этот момент он действовал раньше, чем успел подумать, а потому Мелькор не мог предугадать его движения; Майрон опустил голову и коснулся губами тыльной стороны обожжённой ладони. Поступок — дерзкий, неправильный. Ему не давали разрешения, и который раз уже Майрон готов был быть выставленным вон. Однако затем он физически ощутил на себе взгляд Мелькора. Удивлённый, вместе с тем странно возбуждённый и тяжёлый в его широко распахнутых влажных чёрных глазах. — Мой господин, прошу простить, — Майрон тут же стал оправдываться, хотя и не знал, что тут вообще можно сказать. — Я не должен был так... Однако закончить ему не удалось: мягкие, прохладные губы его Вала внезапно прижались к его собственным. Ненавязчиво, целомудренно, почти невесомо. Майрон выжег в своей памяти этот момент, эти ощущения, отпечаток губ Мелькора на его собственных. Теперь был его черед залиться краской, пускай и не так заметно, как Мелькор. Спустя несколько невыносимо долгих и вместе с тем непозволительно быстро прошедших мгновений, Мелькор отстранился. Поймал взгляд Майрона глубокой многозначительной чернотой своих глаз и почти выпрямился, не прерывая зрительный контакт. Майрон был готов вечно оставаться на коленях, вечно у ног Мелькора, вечно смотреть в его глаза и вечно молчать. Однако самого Мелькора такой расклад явно не устраивал. — Когда я приму последнее целебное зелье, мне нужно будет поспать, — тихо проговорил Мелькор. Его здоровая рука держала тёплую ладонь Майрона, а глубокий голос наполнен был всей возможной — такой ненавязчивой и мягкой, освежающей, словно прохладный ветер, — любовью. — Останься со мной здесь, Майрон. — Как пожелаете, Владыка, — впервые, должно быть, за долгие годы, Майрон улыбнулся. Для своего господина.