Спаси или убей

      В подъезде сыро и воняет плесенью — так бывает, когда несколько недель подряд не стихают противные мелкие дожди. В моменте уже даже практически забываешь, как выглядит сухой асфальт.       Сегодня с самого утра на город начало сыпаться некое подобие снега, не предпринимая ни единой попытки лечь на землю, лишь путаясь в волосах и мокрыми каплями скатываясь на лицо.       Одним словом, ранняя зима, равно как и поздняя осень, в Крыму нагоняла тоску и желание не выходить из дома как минимум до мая или просто повеситься. Увы, исполнить эти мечты можно было, разве что если домом готов называть коробку из-под холодильника или если найдётся верёвка покрепче, чтобы уж наверняка.       Хэнк лениво ковыряет ключом в замочной скважине, попадая не с первого раза, и, только когда закрывает за собой входную дверь, выдыхает: тепло, топят в этом году, похоже, от души. Он снимает обувь, вешает на вешалку куртку и включает свет. Квартира встречает его тишиной и уже привычным одиночеством.       Обустроить жилище Боря ещё толком не успел, да и, на самом деле, не знает, что нужно сделать, чтобы всё тут хоть немного стало напоминать то место, что люди зовут домом. Мел бы обязательно сказал что-то в стиле: «Дом — это не место, а люди». Но с людьми у Бори не то чтобы складывается — он, если честно, просто не хочет. Лучше, наверное, не привязываться ни к кому, чтобы потом не терять. Знаем, как это, плавали. Он и на кота-то не решается — ровно по этой же причине. С котами у него тоже складывается не особо — ассоциации, мать его.       Боря думал, что если вернётся в Крым, то, возможно, станет легче. В конце концов, на материке всё отчего-то казалось совершенно чужим, не таким, как нужно, хотя все только туда и рвались за лучшей жизнью.       А Боря хотел домой.       Он скучал по морю, шуму волн, крику чаек. Скучал по гальке под ногами и свежему воздуху. Не столько, наверное, по самому городу, сколько по моментам, которых, к слову, больше никогда бы произойти не смогло. Он скучал по Мелу и Гендосу, скучал по сестре и пиздец как скучал по Кисе, хотя понимал, что, будь он на расстоянии хоть вытянутой руки, ничего бы не изменилось. Для Кисы Хэнк умер, и уже, по всей видимости, ничего не могло бы этого изменить. Он ведь пытался, наплевав на гордость свою, на здравый смысл даже, но Ваня проёбов не прощает — особенно таких.       Боре оставалось только смириться и жить дальше. Он почти поверил, что если ничего не знать, отрешиться нахрен от прошлого, то со временем обязательно должно стать легче. Херня только в том, что легче не становилось, — скреблось где-то под сердцем. Но Хэнк научился с этим жить.       Отец настаивал, чтобы Боря остался в Краснодаре, — даже должность вроде как выбил в местном отделении МВД, — но домой всё равно тянуло. Вернуться в Коктебель, правда, он не решился: слишком много так всего болезненного, незабытого. Зато в Симферополе вполне можно жить — это стало для Хэнка некоторым компромиссом с самим собой.       На полуострове дышалось легче, и пусть море, равно как и всё прошлое, было не совсем чтобы рядом, тем не менее, здесь он чувствовал себя на своём месте.       Новая работа, новые люди, новый город. Самое то, чтобы ещё раз попытаться начать жизнь с чистого листа. Хэнк пообещал себе, что обязательно постарается.       В конце концов, бесконечно вариться в прошлом просто нельзя. У Мела ведь получилось отпустить. В последний раз, когда удалось нормально поговорить, тот выглядел вполне себе счастливым. Питер всё-таки ему чертовски подходил. Боре, кажется, не подходило ничего из ныне существующего. По ночам ему снились неспокойное, бушующее море, зимний Коктебель с его ледяными ветрами, мокрая галька под ногами, карие глаза из-под длинной чёлки, холодные руки с вечно сбитыми костяшками и знакомый голос, что звал его с нотками язвительности, но всё же с теплотой.       Хэнк старался думать, что просто скучает по детству, ведь это время безвозвратно ушло. Обманывать себя легче, чем признать правду. Да и правда эта оказалась совершенно никому не нужна. Надо было жить эту жизнь хотя бы так, как получалось.       На работе, на самом деле, было не так плохо, как он себе представлял. Даже с учётом того, что становиться ментом он никогда не хотел, к этому вполне можно привыкнуть. Симферополь в целом не слишком отличался по ритму жизни от любого другого города в Крыму — такая же провинция, разве что побольше и пооживлённее.       Никакими серьёзными преступлениями тут даже не пахло. Школьники не сколачивали дуэльных клубов и не топили трупы в местном водохранилище, а значит, впору просто спокойно отсиживать свои «с восьми до пяти», зарывшись в бумажки, и идти домой.       От повседневной рутины Хэнка отвлёк приятный женский голос. — Борь, я в кофейню хочу сбегать, тебе, может, взять что-то?       Эля мягко улыбнулась, стреляя карими глазами из-под длинных ресниц. Такая же молоденькая, как Хэнк, практически вчерашняя выпускница — форма определённо была ей к лицу. — Спасибо, не нужно ничего, — на секунду поднимая взгляд в её сторону, отвечает Боря и снова зарывается в свои бумаги.       По-хорошему, нужно было согласиться, а ещё лучше — прогуляться с ней вместе. Может быть, даже позвать на свидание. Любой другой на его месте так и сделал бы. А Боря — идиот. Он и без осуждающих взглядов коллег это прекрасно понимает. Но с карими глазами у него тоже не складывается, так же как с котами и привязанностями.       Хэнк заканчивает работу на двадцать минут позже положенного, прыгает в машину и по традиции застревает в пробке на полчаса. В это время перед кольцом всегда так. Нужно бы задуматься о том, чтобы передвигаться пешком или уходить пораньше. Но это уже, наверное, летом — или, по крайней мере, когда на улице будет поменьше грязи и луж.       По пути домой Боря вспоминает о пустом холодильнике и всё же заставляет себя проехаться до «Ашана», чтобы закупиться сразу на несколько недель вперёд. Да и там, по крайней мере, есть где припарковать машину.       В магазине играют уже приевшиеся новогодние песни, стеллажи заставлены игрушками и мишурой, хотя до Нового года ещё практически месяц. Но это, судя по всему, никого не волнует. Люди с восхищением рассматривают светящиеся шары и гирлянды. Для Хэнка тридцать первое декабря — уже давным-давно просто обычный день. Последние два года он сам просился на сутки, чтобы чувствовать одиночество не так остро. На работе ты, по крайней мере, чем-то занят.       Он лениво закидывает в корзину полуфабрикаты, пока в какой-то момент его не коротит. Взгляд цепляется неосознанно. Боря даже думает, что ему показалось, — но нет, этот профиль он узнает, даже если у него вдруг случится деменция. Он его в течение практически всей своей жизни наблюдал. И четыре года из памяти бы не стёрли его ни за что. Боря забывает обо всём, когда видит, как Киса, Ваня, мать его, Кислов, стоит у полок с дошираком и наглым образом раскидывает пачки себе по карманам.       Отец бы сказал: «Боря, не ввязывайся, иди куда шёл». Здравый смысл в целом с ним полностью согласен. Они ведь чужие друг другу давно, Ваня это очень ясно дал понять. Слова ему до выпуска не сказал, не смотрел даже, а если уж и цеплялся взглядом случайно, то всем своим видом показывал, насколько Хэнк для него пустое место. Четыре года этого не изменили. Он ведь его даже из чёрного списка не убрал — Хэнк проверял. Киса этой встрече не обрадуется, но Боре, если честно, так на это поебать. Он, в конце концов, мент теперь, а Ваня вон пиздит хавчик в магазине без зазрения совести. Так что Хэнк имеет полное право к нему подойти.       Он делает несколько глубоких вдохов, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и в несколько больших шагов оказывается рядом, буквально за спиной. — Кис, ты что, реально доширак пиздишь?       Ваня так и замирает. Не поворачивается даже, но Хэнк прекрасно видит, как напрягаются его плечи. Узнал. По голосу узнал. По-другому и быть не могло. — Не доширак, а «Биг ланч», — в своей язвительной манере отзывается тот, и Боря приказывает себе не лыбиться, как последний идиот, когда Ваня поворачивается, внимательно осматривая его с ног до головы. — С повышением, кстати, — из ментёныша в настоящие менты.       Киса с ним разговаривает. И вообще похуй, если честно, что он там говорит. Боря душу продать готов был хотя бы за пару слов, хоть что-то, помимо полного презрения взгляда.       Пусть бьёт, оскорбляет, делает, что хочет вообще, но только не молчит. Хэнк чувствует себя настоящим кретином, потому что не улыбаться не выходит. Пусть ситуация к этому не располагает от слова совсем. Кажется, впервые с того самого дня, как он спалил их базу и сдал «Чёрную весну» отцу, он чувствует себя хоть немного живым. — Кстати, привет, — вспоминает вдруг Хэнк.       Хорошо бы ещё не пялиться так, но не выходит. Хэнк пиздец как скучал. Как бы оно там ни было, он с Ваней рос, взрослел. Они ведь с первого класса, считай, изо дня в день вместе, и вот так вот просто такую большую часть своей жизни не вырвешь, как ни пытайся.       Киса, так-то, за это время и не изменился практически: всё такая же длинная чёлка, волнами спадающая на глаза, серёжка в ухе и язвительный прищур карих глаз. Похудел только как будто. Но шмотки его — извечный оверсайз, хрен что поймёшь. — Ага, — коротко бросает Ваня и отворачивается.       После — суёт в карман куртки ещё один бич-пакет и, ничего не сказав, широкими шагами двигается на выход.       Боря на несколько секунд зависает. Типа поговорили, или что? С другой стороны, чего он ожидал вообще? Ясно и так, никто его не простил и обид старых не забыл. Казалось бы, похуй, пусть идёт себе, сколько можно унижаться? Но Хэнк не Киса — вот так просто уйти уже не сможет. Слишком много вопросов у него.       Быстро выцепив темноволосую макушку в толпе, Хэнк нагоняет Кислова уже почти у выхода. — Кис, подожди, — просит он, успевая перехватить за рукав дутой куртки. — Руки убрал, крысёныш, — шипит тот и выдёргивает рукав до того резко, что из карманов едва не валится всё честно спизженное.       Ладно, это тоже было ожидаемо. Боря примирительно поднимает руки ладонями вверх. — Хорошо, я не трогаю, понял, всё, — стараясь не выдать своего волнения, отвечает Хэнк. — Вань, давай поговорим.       Боря уже не один раз просил его об этом. Блядь, да он со счёта сбился сколько, но, может быть, теперь, когда они больше не глупые пиздюки, что-то изменилось. Должно было бы, по крайней мере. — И о чём нам с тобой говорить, Хинкалина? Ты иди лучше с батей своим пообщайся, у тебя это хорошо получается — тем более, вы-то теперь с ним полноценные коллеги.       Какой-то блядский замкнутый круг получается. Неужели все прошедшие годы Киса хранил в себе эту обиду и не отпустило его вообще нисколечко? — Кис, блять, ну хватит уже. Объяснил ведь всё тебе не один раз! Крыса я, ментёныш, предатель — хорошо, согласен, как скажешь! Но сколько лет уже прошло. Пойдём, оплатим вот это вот всё и поговорим нормально!       Ваня смотрит в ответ, губы в язвительной усмешке кривит, и речь Борина ему, судя по всему, как и всегда, до пизды. Но, по крайней мере, не молчит и драться не лезет — практически успех. — Я платить не собираюсь.       А то Боря сам не догадался. — Я заплачу, пойдём.       Ваня снова, как кот, ёршится, едва ли не шипит. — В жопу деньги себе свои засунь, — и снова двигается к выходу. — Я ухожу. Хочешь говорить — пошли.       Хэнк тут, вообще-то, в форме, не хватало ещё, чтобы его на краже доширака в «Ашане» поймали! История, конечно, будет обхохочешься, но делать нечего — он, как послушная болонка, семенит вслед за Ваней.       Тот, видимо, знает, что делает, — не в первый раз. Мимо охраны проходит спокойно и с довольной лыбой вываливается на улицу. Боря чувствует себя полнейшим идиотом, но отчего-то пиздец счастливым. Он-то за время своего обучения практически хорошим мальчиком стал. — Держи, заслужил, — усмехается Киса и торжественно вручает ему пачку «Биг ланча».       Подарок Боря принимает — пожрать-то домой он, получается, так ничего и не купил. — Сигареты есть? — спрашивает Ваня, потирая моментально замерзающие ладони друг о друга.       Хэнку хочется застегнуть чужую куртку. Ветер сегодня просто ледяной, но о том, что трогать нельзя, он прекрасно помнит — не хватало ещё разрушить этот редкий момент спокойствия. Вместо этого Боря достаёт из кармана пачку и протягивает Кисе. Тот довольно кивает, вытаскивает две и возвращает обратно. Прикуривает, жадно затягивается. — Кофе будешь? — не сводя глаз с такого до боли знакомого лица, спрашивает Хэнк и, прежде чем Ваня успеет в очередной раз взбеситься, поясняет: — В благодарность за доширак.       Киса задумчиво хмурится, явно взвешивая все «за» и «против», — типа насколько в его восприятии мира Хэнк всё ещё враг, чтобы кофе от него принимать? Но в итоге согласно кивает.       Это практически победа. Боря свою довольную улыбку уже даже спрятать не пытается. — Я сейчас, пару минут, — и, перед тем как убежать, добавляет на всякий случай: — Ты только не уходи никуда. — Я на идиота похож? — шипит тот в ответ. — Давай бегом!       Вообще-то, зачастую поступки у Кисы максимально идиотские — с него станется взять и съебаться. Настроение-то у Вани переменчивое. То холодно, то горячо, и никогда неясно, в какой момент ебанёт.       Поэтому делает всё Боря максимально быстро. Смотрит на бариста тяжёлым взглядом, явно давая понять, что он весь такой серьёзный мент и времени ждать у него совсем нет. Укладывается в неполные четыре минуты. Киса, к счастью, остаётся ровно там, где Боря его оставил. Переминается с ноги на ногу и курит, судя по всему, уже вторую.       Хэнк вручает ему какой-то авторский раф и выдыхает, когда Ваня принимает его без лишних выебонов. — Ну, говори уже, чего хотел.       Горячий кофе точно идёт ему на пользу. Это практически как уличного кошака молоком задобрить. У Бори, на самом деле, вопросов пиздец как много. Начиная с самого начала — с того момента, как он из Коктебеля уехал, и заканчивая сегодняшним днём. Ваня ведь вроде там оставался, не поступал никуда — тогда как так вышло, что встретились они в Симферополе? — Как ты сам вообще? — спрашивает Боря и практически сразу жалеет, что вообще заговорил.       Ваня поднимает взгляд от стакана и смотрит как на самого последнего идиота. — Заебись я, цвету, блять, и пахну. Чё-то ещё интересно? — Кис, не заводись. Я же не знаю ничего. Как ты в Симферополе вообще оказался, давно тут и надолго ли?       Хэнку реально интересно. Родители и сестра про Кису вообще ничего не говорили, Мел с ним тоже связь потерял, спрашивать у одноклассников Хэнк не решился, а у самого Вани не мог — тот его в ЧС закинул везде, не пробиться. — Не строй из себя тут непонятно что! Четыре года тебя моя жизнь не сильно-то интересовала. С хуя ли сейчас спрашиваешь?       Боря хочет сказать, что всё это чушь. Что его всегда интересовало всё, что связано с Ваней. Что это именно он, Киса, его из своей жизни вычеркнул. Но понимает: хоть что-то подобное выкинет — Ваня из его жизни исчезнет в этот же момент снова, а этого Боря допустить не может. — Ладно, Кис, извини. Я просто не знаю, что говорить.       Это, по крайней мере, правда. Кажется, что ни скажи, всё будет воспринято в штыки. — А ничего не нужно, Хинкалина, — отмахивается Кислов, двумя большими глотками допивает свой кофе и с расстояния закидывает стакан в урну. — Сказал ведь: не о чем нам с тобой говорить. Встречи был не рад, врать не буду. Удачи тебе в твоей ментовской жизни, и бывай.       И снова пытается съебаться. Кошки-мышки ебучие получаются. — Кис, да погоди ты, — почти что кричит Боря. — Ну, не хочешь говорить — не нужно! Давай я тебя хоть подвезу?       Хэнк понимает, что всё это сюр какой-то, к чему эта настойчивость неадекватная? Но чувствует, что не просто так они столкнулись вот так вот по-идиотски. И, пусть звучит это убого, Боря верит, что это судьба. — Мне далеко, — отмахивается Киса, но убегать перестаёт, обдумывает, стоит ли морозить свою жопу полчаса на остановке или всё же попуститься принципами и ехать в комфорте. — Куда? — В Марьино, — отвечает тот.       Боря усмехается. Даже если бы Киса сказал, что до Керчи ехать придётся, Хэнк бы не отказал. — Это недалеко. Поехали.       По парковке идут молча. На самом деле, сказать хочется очень много, трындеть о чём угодно вообще, Хэнку их разговоров пиздец как не хватало. Да, конечно, в универе нашлись приятели, но близко к себе Боря никого не подпускал. Место оказалось занято, пусть и самому занимающему было на это откровенно поебать.       Останавливаясь у новенького «Гольфа», Ваня показушно присвистывает. — Нехреново у нас нынче менты зарабатывают. — Это родители на выпуск подарили, — зачем-то оправдывается Хэнк, хотя прекрасно знает, что за этим последует очередная порция злых подъёбок. — Ну ещё бы, папашка-то наверняка горд, что такого ментëныша вырастил.       Ваня не разочаровывает. Боря в целом давным-давно уже привык.       Он садится за руль и ждёт, пока Киса устроится рядом на пассажирском. Включает печку посильнее. Щёки и нос у Кисы красные с мороза, а руки, скорее всего, ледяные.       С парковки выезжают всё так же молча. Боря хочет спросить, нахрена Киса пиздил в магазине дошик, но чувствует, что в ответ будет послан очень далеко. Минут через пять Ваня вроде как отогревается, удобно раскинувшись в кресле, и время от времени широко зевает.       Они застревают на светофоре, а ближе к очередному кольцу встают в пробку. Боря тяжело вздыхает и всё-таки решается сказать хоть что-то, но вдруг замечает, что Киса спит.       И казалось бы, картина до того знакомая — сколько раз за свою жизнь Хэнк видел его спящим, да он половину старших классов рядом за партой проспал! — но нет, где-то в грудной клетке всё сжимается болезненно приятно, скребётся когтями, тянет.       Боря смотрит на профиль, до каждой чёрточки знакомый, и впервые радуется, что поток машин не сдвигается с места. Хочется длинную чёлку с глаз убрать, но такого Боря себе даже в былые времена их юности не позволял.       Ваня выглядит измождённо уставшим. Вот что Борю смутило. Мешки под глазами, заострившиеся черты лица. Хотя в целом, если Киса с наркотой не подвязал, это, наверное, нормально. Даже лучше, чем могло бы быть.       Машины начинают двигаться — приходится вернуть взгляд на дорогу.       Куда конкретно ехать, Ваня не сказал, поэтому Боря тормозит на студгородке. То, что Киса тут не в универе учится, и дураку понятно, но бесцельно ехать в никуда смысла тоже нет. Боря глушит мотор, немного приоткрывает окно, чтобы не было слышно гула проезжающих мимо машин, и закуривает. Кису он не будит — не хочется. Пусть спит. По крайней мере, вот так, во сне, он не пытается от него убежать.       Хэнк успевает пару раз покурить и позалипать в какую-то идиотскую игру на телефоне, прежде чем мимо проходит толпа пиздюков с включённой колонкой, и Ваня резко подрывается на месте, едва не стукнувшись головой о приборку. Хэнк сам едва не роняет телефон от испуга. — Блять, Кис, ты чего?       Ваня несколько секунд в полных непонятках смотрит на Хэнка, явно не до конца проснувшись, и только чуть погодя хрипло произносит: — Я чë, уснул?       Боря едва заметно улыбается. — Ну похоже, что да. — Так нужно было разбудить, — недовольно бурчит Киса. — Мне не нужно. Я не спешу. — Еблан, — фыркает Ваня, но уже без своей привычной агрессии.       На улице уже совсем темно. Ветер, кажется, стал ещё сильнее, и снова моросит дождь. — Так куда тебя дальше? — спрашивает Боря чуть погодя.       Киса поглядывает в окно и, сонно потирая глаза, отмахивается. — Тут нормально. Дойду.       Боре это категорически не нравится. — Я довезу.       Ваня взглядом будто бы убить готов. Опять заводится с полтычка, как старая «Волга», и дымит. — Хорош, Хэнк. Лимит добрых дел перевыполнен. Плюсик в карму заработал. Теперь вали домой!       Кислов тянется открыть дверь, и у Хэнка, к сожалению, нет ни единого повода его сейчас остановить. — Вань, из чёрного списка удалишь?       Киса выходит из машины, наклоняется, заглядывает в глаза. Губы кривит в недовольной усмешке. И, прежде чем хлопнуть дверью, бросает короткое «нет». Другого Боря и не ожидал.       Он ждёт, пока Ваня отойдёт подальше, выходит из машины и, мысленно матеря себя всеми нецензурными, идёт следом.       Боря пытается себя убедить, что не следит. Он ведь не ёбаный сталкер. Просто предчувствие у него нехорошее, и то, что у Кисы совсем не всё в порядке, он чувствует на подсознательном уровне. Может быть, Ваня помощь его на хую вертел, но Боря сидеть дальше и накручивать себя, что мог бы что-то сделать и как-то исправить ситуацию, не хочет. Ему нужно знать, где искать Ваню. Просто на всякий случай. Поэтому и пасёт он его до самого дома и только после того, как за ним закрывается дверь подъезда, с неспокойной душой возвращается в машину и едет домой.       Уснуть этой ночью у Хэнка не получается.       На работу утром он приходит сонный, выпивает двойной эспрессо, но бодрее не становится. Настроение нерабочее от слова совсем.       Половину рабочего дня Боря гипнотизирует аккаунт Кисы в «телеге» — из чёрного списка его, естественно, никто не убрал. Вторую половину дня Хэнк тратит на переписку с сестрой, пытаясь выяснить про Кису хоть что-то, но та молчит, как самый настоящий партизан. Явно отец постарался. К концу дня Хэнк не выдерживает и набирает номер мамы. — Боря, привет. Как ты, сынок? Совсем не звонишь! — начинает тараторить она, но Боря на светские беседы не настроен от слова совсем. — Всё нормально, мам, я по делу. Можешь сейчас говорить?       Женщина сразу же замолкает. Хэнк вытягивает из пачки вторую сигарету подряд. — Конечно, Борь. Что-то случилось? — Мам, я тут Ваню вчера встретил… Не знаешь, как он в Симферополе оказался?       На несколько секунд повисает какая-то максимально напряжённая тишина, и лишь потом мама спрашивает: — Какого Ваню?       Хэнк начинает злиться. У него нет никакого настроения играть в эти идиотские игры. — Мам, я тебя прошу, давай нормально, ладно? Я всё равно узнаю — и лучше бы от тебя. — Борь, ну что ты опять с этим Кисловым! Забыли же уже, и тебе оно не нужно, — начинает причитать мать.       Хэнк сжимает в кулаке сигарету, обжигается, но боли не чувствует. — Мама, я же попросил! Так сложно на вопрос ответить?       Она снова вздыхает. Не хочет говорить, Боря это прекрасно чувствует, но всё же её дожать оказывается проще, чем Оксанку. — Да не знаю я, Борь, как он там оказался. Он ведь месяца через три после твоего отъезда с наркотиками попался — там срок реальный светил. Мать его квартиру продала, чтобы условку выбить. Но у неё же сердце вроде как слабое было, не выдержала она, в общем. Ну, как мать похоронил, так и уехал, получается. А там уже я не знаю.       Хэнку кажется, что он сейчас сраную паничку словит. Воздуха не хватает, и бросает в холодный пот. Сука, какой же он еблан! Убежал подальше весь из себя такой обиженный и непонятый, пока Ваня там совсем один во всём этом дерьме! — Борь, сынок, ты тут? Всё нормально?       Хэнк скидывает. Слышать маму он сейчас совершенно точно не хочет. Равно как и отца с сестрой. Они ведь могли ему сказать, знали ведь, как они с Кисой были близки, но выбрали промолчать. Хэнк практически ненавидит всех и каждого в частности, но себя — в самую первую очередь. Он пиздец как проебался. А ещё ведь жертву из себя, сука, строил. Посмотрите только на него! Несчастный, блять!       Ваня ведь прав во всём. Крыса и предатель. Такие, как он, прощения не заслуживают.