Проблеск света

Му Цин тут же решает помочь Се Ляню с кашей. Очень благородный поступок с его стороны, как считает Фэн Синь. Шум от готовки в конце концов будит Хуа Чэна. Едва разлепив глаза, он смотрит на Се Ляня, который все еще держит его на руках и улыбается. — Гэгэ, — только и говорит он. А потом снова: — Гэгэ! Гэгэ, гэгэ, гэгэ, гэгэ… Се Лянь, посмеиваясь, обнимает маленького непревзойденного, который пытается на него залезть. Хуа Чэн зарывается руками в его волосы и радостно вскрикивает. Будь на его месте кто-то другой, не Собиратель цветов под кровавым дождем, Фэн Синь сказал бы, что это писк. Слишком уж мило. Это даже нечестно. Спустя несколько секунд Хуа Чэн перестает так яростно возиться и больше не пытается взобраться Се Ляню на плечи, но все еще нетерпеливо ерзает от возбуждения. Се Лянь тем не менее обнимает его крепче, чтобы успокоить. — Ох, Саньлан, все хорошо, все хорошо, полегче, — приговаривает он, и они трутся носами. — Я с тобой. И я так по тебе скучал. — Я уж думал, что ты никогда не вернешься, гэгэ! — наигранно хнычет Хуа Чэн. — Я очень скучал. Гэгэ, ты был самым замечательным ребенком, но твой Саньлан уже начал думать, что проклятие никогда не развеется и я навечно застряну с этими двумя идиотами. Как ты, гэгэ? Хорошо себя чувствуешь? — Со мной все в порядке, не беспокойся. Спасибо большое за то, что ты так быстро разрушил заклятие. — Да ладно тебе, — зардевшись, отмахивается Хуа Чэн. Почему он так себя ведет? — Для тебя, гэгэ, что угодно. — Ну так что, хочешь кушать, мой маленький герой? — спросил Се Лянь с ухмылкой. — Я готовлю кашу. Фэн Синь чувствует, что еще немного этих сюсюканий, и его стошнит. Он делает шаг вперед и громко прочищает горло. Се Лянь кидает на него взгляд. Хуа Чэн демонстративно его не замечает. Потом эта обнаглевшая малявка зарывается лицом в волосы Се Ляня и глубоко вдыхает. — Сколько уже можно миловаться, — ворчит Фэн Синь. — Ты вроде поговорить хотел. Я обещал Цзянь Лань, что заберу к себе Цоцо, как только мы все здесь уладим. — Ах, конечно. Прости, что задерживаю. Сюда, Саньлан. — Се Лянь усаживает Хуа Чэна, и в мгновение ока тот превращается из щекастого малыша в князя демонов. — Кому кашу? Они садятся за стол, и Фэн Синь вздыхает с облегчением: не вмешайся Му Цин, кашу ничто бы не спасло. Хуа Чэн все время держит Се Ляня за руку, словно тот может исчезнуть, если к нему не прикасаться. Кто знает. Между тем, Се Лянь доедает свою порцию первым и осторожно освобождает руку. Затем он встает. И кланяется. — Гэгэ! — вскрикивает Хуа Чэн и вскакивает, чтобы поднять его. — Ты чего? Хватит. — Саньлан, — смеется Се Лянь, и нежно толкает его обратно на место. — Все хорошо. Я просто хотел сказать спасибо… всем вам. — Не надо нас так благодарить! Се Лянь трет переносицу, а Хуа Чэн дует губы. — Да и вообще не нужно благодарить, — добавляет Му Цин, отведя взгляд. — Так любой бы поступил. — Он прав. Ты наш друг, и мы были рады тебе помочь. К тому же ты был милейшим ребенком, за исключением пары истерик. Се Лянь вспыхивает и смущенно чешет затылок. — Ох, да. Когда я был маленьким, я… — Был самым чудесным ребенком на свете, — заканчивает за него Хуа Чэн не терпящим возражений тоном. — Мы всем довольны, Ваше Высочество. — Не могу с тобой полностью согласиться, — возражает Се Лянь. — Пожалуйста, будь более искренним, Саньлан. Хуа Чэн протягивает миску через стол поближе к Се Ляню. — Я искренне хочу добавки, гэгэ. Да что он себе позволяет? Совсем совесть потерял. Се Лянь накладывает ему еще каши, но тему сменить не дает. — На самом деле, именно об этом я и хотел с вами поговорить, — наконец произносит он, передвигая полную миску Хуа Чэну. — Я очень благодарен вам за все, но кое-что вы могли сделать лучше. Хуа Чэн сжимает челюсть. — Гэгэ, прости меня, я виноват. — Ну, видите? — спросил Се Лянь, сверкнув взглядом на Му Цина и Фэн Синя. — Вот в чем проблема. Саньлану извиняться не за что. — Я напугал вас, Ваше Высочество, — виновато говорит Хуа Чэн. — Ты был маленьким и беззащитным, а я повел себя просто ужасно и… — С тобой мы обсудим это дома. Не извиняйся больше, Саньлан. Хуа Чэн клацает зубами и опускает взгляд. — Да, Ваше Высочество. — А вы двое… — Се Лянь глубоко вдыхает, уперев руки в бока. Фэн Синь вдруг чувствует себя как ребенок, которого вот-вот отчитает мать. — Я понимаю, вы хотели защитить меня. Но от Саньлана? Вы серьезно? Я думал, мы уже это прошли, и вы наконец поняли, что он никогда мне не навредит. — Возможно, намеренно не навредит, — неохотно признает Му Цин. — Но ребенок себя защитить не может. Если бы он вышел из себя… — Даже напрочь лишившись рассудка, Саньлан меня не обидит, — парирует Се Лянь. — Как ты посмел предположить обратное. И приплести сюда еще и его детство! Я был о тебе лучшего мнения. Му Цин вскакивает с горящим взглядом. — Это было опасно, Се Лянь! Ты думаешь, что понимаешь его, но ты не видел, на что он способен. Мы знаем его дольше, чем ты. Тебя не было, когда он бросил вызов тридцати трем небожителям и сжег их храмы. Ты не видел, как он напал на нас. Я не знаю, навредил бы он тебе или нет, и в этом вся проблема. Нельзя было так рисковать, особенно когда ты не мог за себя постоять. — Саньлан — мой муж, — говорит Се Лянь голосом, дрожащим от гнева. — Я провожу с ним каждый день и знаю его лучше кого бы то ни было. — Му Цин прав. Фэн Синь резко поворачивает голову и распахивает глаза. Хуа Чэн стоит с опущенной головой, потупив взгляд. Его слова звенят в повисшей тишине. — Саньлан?.. — неуверенно переспрашивает Се Лянь. — Му Цин прав, — медленно и неохотно повторяет Хуа Чэн. — Он поступил так, только чтобы защитить вас, Ваше Высочество, он не виноват. Дети боятся демонов. Сам бы я не смог позаботиться о вас. Се Лянь сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев. Но Хуа Чэн не замечает, что его взгляд становится все холоднее, и продолжает: — Я не знаю, как ухаживать за детьми. А вы заслуживаете лучшего, Ваше Высочество. У Фэн Синя, по крайней мере, есть опыт, и он мог присмотреть за вами, как следует. Я недоволен только тем, что они вас потеряли. — Хуа Чэн, — говорит Се Лянь, — пожалуйста, подожди меня снаружи. Хуа Чэн вздрагивает. — Ваше Высочество… — Мне нужно поговорить с ними наедине. Я выйду через минуту. Хуа Чэн выходит из дома как побитая собака, бросая печальные взгляды на Се Ляня, пока дверь за ним не закрывается. Лишь после этого Се Лянь позволяет ярости захлестнуть себя. Он так сильно хлопает ладонями по столу, что дерево трескается. — Полюбуйтесь, что вы наделали, — шипит он. — Знаете, как много мне пришлось сделать, чтобы он перестал со мной осторожничать. А вы все испортили. И как я теперь должен его убеждать, что он не опасен для детей? Что, если в будущем мы захотим детей? Что он будет думать? — Детей? — икает Му Цин. — Детей? Вы не можете! Ваше Высочество, Собиратель цветов будет… — Хорошим отцом, — перебивает его Фэн Синь, и Се Лянь с Му Цином застывают и недоуменно таращатся на него. — Я хотел сказать, может, не сразу, но когда немного попрактикуется. Он быстро учится. Если научится получше сдерживать свой гнев, то у него все получится. Се Лянь снова глубоко вдыхает, и глаза его на мгновение закрываются. — Только если я смогу его в этом убедить. Теперь это невероятно сложно, и все благодаря тебе, Му Цин. — Я защищал тебя, — хмурится Му Цин. — Мне жаль, если Хуа Чэн из-за этого расстроился, но он набросился на меня первым. — Потому что ты собирался разлучить нас. Му Цин, ты знаешь, как он этого боится? Меня не было с ним рядом восемьсот лет, а ты пытался забрать меня, когда меня прокляли и я стал ребенком? Конечно, он так отреагировал. Ты же знаешь, как он обо мне печется. — Если он такой заботливый, то почему он не захотел для тебя лучшего? — сварливо спрашивает Му Цин. — Ровно этого он и хотел. Веришь или нет, но до вашего разговора он даже не сомневался, что сможет обо мне позаботиться. К тому же, он, скорее всего, попросил бы Инь Юя помочь. Я не говорю, что он бы стал идеальным воспитателем, но хорошим, очень даже. Он всегда ради меня старается. Ну а ты… — Се Лянь снова сжимает кулаки и прерывисто вздыхает. — Ох, бедный мой Саньлан. — Прости, ладно? Мне очень жаль. Это ты хотел услышать? — говорит Му Цин, громко скрипя зубами. — Стало лучше? — Нет. Не передо мной ты должен извиняться. — Что? Перед ним? Ни за что. — Ничего другого от тебя я и не ожидал, — резко говорит Се Лянь, — и все равно я разочарован. Фэн Синь знает, что эти слова адресованы не ему, но они все равно заставляют его поежиться. Му Цин в тот же миг бледнеет, подается вперед и открывает рот. Но прежде чем он начнет снова кричать, Фэн Синь вскакивает с места. — Может, обсудим все, когда успокоимся? — предлагает он напряженным голосом. — Не думаю, что сейчас мы чего-то добьёмся. — Фэн Синь прав, — Се Лянь разворачивается на каблуках и направляется к двери. — Мне нужно поговорить с Саньланом. — Ваше Высочество, — начинает Фэн Синь и мешкает. — Что? — Се Лянь оглядывается через плечо. — Обращайтесь, если вам что-то понадобится… К любому из нас. Мягкая и знакомая улыбка озаряет лицо Се Ляня и мгновенно сглаживает напряженные морщинки вокруг его золотистых глаз. — Спасибо, Фэн Синь. Ситуация далека от разрешения, но Фэн Синь надеется, что сейчас достаточно и этого. Кроме того, не проходит и пяти секунд после ухода Се Ляня, как Му Цин набрасывается на него в ярости, и ему становится уже не до этого.

***

Стоит Се Ляню выйти на улицу, и к нему тут же липнет князь демонов. Как и всегда, от этого Се Ляню становится радостно на душе. Он счастливо хмыкает и гладит Хуа Чэна по волосам, пока тот трется носом о его шею. — Гэгэ, ты зол? — спрашивает Хуа Чэн с непривычной для него кроткостью. — Я чем-то тебя обидел? — Я злюсь не на тебя, милый. — Се Лянь обхватывает его щеки и целует в кончик носа. — Если тебя расстроили эти болваны, то я с радостью их прикончу, — говорит Хуа Чэн, воспрянув духом. — Только скажи, гэгэ. — Ах, Саньлан, ты такой романтик, — усмехается Се Лянь и целует своего мужа как следует, забираясь рукой под его одежду и вытаскивая игральные кости. — Я пока не настолько разозлился. — Хм. Ладно, но если ты передумаешь, гэгэ… — Ты будешь первым, кто об этом узнает, — обещает Се Лянь и подбрасывает кости. И они вдвоем переносятся из дома Фэн Синя в их спальню в Доме Блаженства. — Но сейчас я хочу поговорить с тобой о другом. Хуа Чэн снова меняется в лице и опускает глаза. И от этого сердце Се Ляня сжимается. Как же давно Хуа Чэн не выглядел рядом с ним таким неуверенным! В последнее время его самооценка стала заметно лучше, но теперь… — Ох, Саньлан. — Се Лянь подходит к мужу, берет его лицо в ладони и осыпает поцелуями. — Мой бедный Саньлан. Как нелегко тебе пришлось! — Почему нелегко? Гэгэ, нет. Мне было весело. — Мне тоже было весело. С Саньланом не соскучишься. — Се Лянь склоняет голову на бок и расплывается в улыбке. — Саньлан помог Фэн Синю построить качели, катал меня на них, тренировался со мной и запускал воздушных змеев, когда я его попросил. Хун-эр был хорошим другом, а Саньлан — хорошим гэгэ. На скулах Хуа Чэна разливается розовый румянец. — Ляньлянь этого заслужил. Честно говоря, я мог и получше постараться. — Глупости, Саньлан. Ты был просто идеален. Хуа Чэн хмыкает. — Это вряд ли. Я напугал тебя, потерял, а потом еще и кольцо забрал. Повезло еще, что не случилось чего похуже. — Не говори так. — Се Лянь упорно мотает головой. — Хотя раз уж ты упомянул, я бы хотел вернуть мое кольцо. Хуа Чэн роется в карманах, а потом спешно протягивает Се Ляню свой прах. — Прости, что взял его, — произносит он. — Я знаю, что оно твое, гэгэ, и ты можешь делать с ним что угодно. Если бы это касалось только меня, я бы не смел прикоснуться к нему. Я просто… очень беспокоился, что ты поранишься, если будешь так над ним трястись. Се Лянь забирает кольцо, вешает его на шею и прячет под одеждами. Конечно, он недоволен, что кольцо у него отняли, но он понимает, почему Хуа Чэн не мог поступить иначе. — Я знаю. Я не злюсь. — Но злился, — бормочет Хуа Чэн. — Я был ребенком, Саньлан. Не принимай такую ерунду близко к сердцу. Я не мог мыслить здраво. — Я знаю. И я не виню тебя, гэгэ. В твоем положении ты имел полное право злиться. И когда я тебя напугал тоже. — Ты… — Се Лянь вздыхает. Сложно отрицать, что Хуа Чэн напугал его, да и попытайся Се Лянь, тот сразу почувствует ложь. — Ты правда меня напугал, но я тебя за это не виню. — А должен. — Ты почувствовал угрозу. — Какая разница. — Хуа Чэн напрягает плечи и сжимает зубы. — Я взрослый. Мне нужно лучше себя контролировать. Нельзя так набрасываться на других, когда рядом дети. Поэтому, гэгэ, не говори, что я не сделал ничего дурного. — Ты же не знал, что я подслушивал. Меня там быть не должно было. — Я догадывался, что так может произойти. Пожалуйста, гэгэ, дай мне просто извиниться. Я же знаю, как ужасно, когда взрослые ругаются, а ты стоишь рядом и ничего не можешь сделать… — резко выдыхает Хуа Чэн. — Прости, что из-за меня ты такое пережил. Се Лянь закрывает глаза и горько сглатывает. Ему становится больно, когда он представляет Хуа Чэна в такой же ситуации. Маленького, напуганного и беззащитного. Ляньляню, по крайней мере, никогда ничего по-настоящему не угрожало. Что нельзя сказать о Хун-эре много лет назад. Сомнений нет, взрослые накинулись бы на него так же остервенело, как и друг на друга. — Хорошо, — мягко произносит Се Лянь. — Если уж тебе это нужно, Саньлан, я прощаю тебя. Хуа Чэн наклоняется и прижимается лбом к его плечу. — Так просто? — Ага. Я верю, что ты по-настоящему сожалеешь и впредь так не поступишь. А больше мне ничего и не нужно. Хуа Чэн недовольно хмыкает. — Почему тебя это огорчает, Саньлан? — спрашивает Се Лянь, хотя в душе очень хорошо понимает причину. — Это слишком просто. Гэгэ столько из-за меня пережил, и я… — Ты же знаешь, Саньлан, я не люблю, когда ты занимаешься самобичеванием. Раз твой гэгэ сказал, что прощает тебя, значит так оно и есть. Хватит себя винить. — Се Лянь легко дергает его за косицу. — И хватит каяться. Хуа Чэн заключает его в крепкие объятия. Он не соглашается, но и не отрицает. Сейчас это почти что победа. — Что еще печалит моего любимого, м? — спрашивает Се Лянь и целует его в висок, пропуская его волосы сквозь пальцы. — Расскажи мне, и я придумаю, что можно сделать. Хуа Чэну тяжело было свыкнуться с тем, что он всегда может обратиться к Се Ляню за утешением. И даже сейчас ему непросто. Се Лянь чувствует, что сегодняшний разговор будет болезненным, и каково же его удивление, когда Хуа Чэн притискивается к нему ближе и бормочет: — Гэгэ… как думаешь, я буду плохим отцом? Се Лянь хлопает ресницами, и спустя мгновение крепче обнимает Хуа Чэна. Хуа Чэн спрашивает не только потому, что ему интересно, но и чтобы Се Лянь его успокоил. — Безусловно, нет, — пылко отвечает он. — Саньлан, никогда так не думай. Ты будешь замечательным отцом. — Но я не знаю, как им быть, — Хуа Чэн трется носом о плечо Се Ляня и прерывисто вздыхает. — Гэгэ, что если я буду таким же, как он? — Как кто? — Мой отец. — Нет! Саньлан, нет, — голос Се Ляня срывается. Он почти что яростно гладит Хуа Чэна по голове. — Нет, нет, любимый, никогда. Ты никогда не будешь таким, как он. Саньлан, ты такой ласковый и терпеливый со всеми, кого любишь. Ты совсем не похож на этого ублюдка. — Откуда ты знаешь? Гэгэ, детей рядом с нами никогда не было. Самое похожее, что у нас есть, это глупый Эмин, и… — Хуа Чэн тревожно ерзает. — Я его терпеть не могу. Я отношусь к нему, как мой отец… когда-то относился ко мне. С этим Се Лянь поспорить не может. Среди всего их окружения Эмин больше всего походит на ребенка, и Хуа Чэн никогда не питал к нему особой любви. Но в то же время… — Может, потому что Эмин напоминает тебе самого себя? Потому что он часть тебя, Саньлан, а к себе ты редко бываешь добр. Поэтому я не думаю, что сравнение справедливо. — Но что, если это так? — Хорошо, если тебя так это беспокоит, просто будь с Эмином повежливее, — отвечает Се Лянь. — Будет тебе отличная тренировка. Я считаю, что даже в отцовстве нужен опыт. — Но что, если… что, если у меня не выйдет? — спрашивает Хуа Чэн, а потом подается назад и расстроенно качает головой. — Что, если я не могу любить никого другого? Я принадлежу тебе, гэгэ, полностью. И я не могу обещать, что полюблю детей, даже твоих. Я просто не знаю, есть ли в моем… существовании место для чего-то еще. У Се Ляня больно сдавливает под ребрами от напоминания, как много Хуа Чэн потерял. Как много после смерти исчезло частей его души, вместо которых появилась одержимость. И все-таки в том, чтобы быть смыслом жизни другого человека, есть нечто ценное. Нечто ужасающее и болезненное. — Давай заведем питомца, — вырывается у Се Ляня, и Хуа Чэн удивленно хлопает ресницами. — Собаку, или кошку, или лошадь, или еще кого-нибудь. И тогда посмотрим. Но даже если у тебя не получится полюбить кого-то другого, ничего страшного. Я счастлив и так. Если ты боишься и не хочешь становиться таким, как твой отец, то нам и необязательно всем этим заниматься. Это нормально. Хуа Чэн одаривает его внимательным взглядом, а потом говорит: — Только не лошадь. — Ладно. — Ненавижу лошадей. — Хорошо. Саньлан… — Се Лянь наклоняется к нему, а потом снова обнимает за плечи и притягивает к себе. — Все хорошо. Мы справимся. Хуа Чэн вздрагивает в его объятиях, а потом толкает Се Ляня, и они оба падают на кровать. Он отчаянно цепляется за Се Ляня, переплетаясь с ним ногами. Се Лянь целует его в макушку и гладит плечи, затем, мурлыкая себе под нос, приподнимает его голову, чтобы Хуа Чэн посмотрел на него, и их лица оказываются близко друг к другу. — Не хочу быть таким, как он, — говорит Хуа Чэн слабым от страха и грусти голосом. — Не хочу, гэгэ, не хочу становиться им. — И не станешь, — утешает его Се Лянь снова и снова. И повторит еще столько раз, сколько будет нужно. — Саньлан у меня добрый и хороший. Он никогда не обижал тех, кого любит. — Я хочу быть хорошим отцом. Гэгэ, я хочу быть хорошим. — Так и будет. Ш-ш, Саньлан, ты замечательный и станешь прекрасным отцом. Ты очень талантливый. И за что бы ты ни взялся, непременно сделаешь идеально. — Но что, если я не смогу больше полюбить? Что, если у меня не получится, гэгэ? — Это нормально. Ничего страшного, Саньлан, дыши глубже. Сможешь или нет, я все равно буду тебя любить и никогда не брошу. Я уже с тобой очень счастлив. Только ты и я — вот и вся семья, которая мне нужна. — Ты — моя семья, гэгэ? — Конечно, Саньлан, конечно. Хуа Чэн плачет навзрыд, и его холодные слезы капают на ключицы Се Ляня. Его пальцы яростно, почти до боли стискивают спину Се Ляня, а принц осыпает поцелуями кончики его ушей, пока он не перестанет сотрясаться от рыданий. Наконец Хуа Чэн разжимает пальцы и нежно гладит талию Се Ляня. — Я так хотел, чтобы тебе было хорошо, гэгэ, — хрипит он. — Хотел, чтобы тебе было весело, когда ты был маленьким. — Мне было весело, Саньлан, даже очень. — Могло быть и лучше. — Раз так… — Се Лянь берет его ладони и сжимает. — Давай повторим. Можешь заботиться о Ляньляне, когда захочешь. У Хуа Чэна подрагивает нижняя губа. — Да, пожалуйста. Я люблю Ляньляня. — Ляньлянь тоже тебя любит. — Се Лянь прижимается к нему ближе и счастливо мычит. — Саньлан — лучший гэгэ. Хуа Чэн смеется, все еще немного подрагивая, с мокрым от слез лицом. А потом зарывается носом в волосы Се Ляня. — Саньлан-гэгэ, — повторяет он, и губы Се Ляня сами собой растягиваются в улыбке. — Мне нравится. Они обнимаются еще несколько часов и расплетаются только потому, что у Се Ляня урчит в животе. Он готовит ужин, а Хуа Чэн сидит на столе и болтает ногами, внимательно наблюдая за каждым его движением. И даже когда они приступают к еде, он не может оторвать от Се Ляня взгляд. — Мне кажется, я в жизни не рисовал так плохо, — посмеиваясь, говорит Се Лянь. — Не могу поверить, что Фэн Синь в самом деле повесил тот рисунок. — Я ревную. — Ох, Саньлан, неужели? — Да, — дуется Хуа Чэн, помешивая рисовую кашу палочкой для еды. — Почему у него есть рисунок Ляньляня, а у меня нет? — У тебя много моих рисунков, дурашка. — Но этого нет. Хм… Похоже, мне придется его выкрасть, гэгэ. — Саньлан, — наигранно ворчит Се Лянь. — Фэн Синь тебя чем-то обидел? Хуа Чэн пожимает плечами. — О, этот тупица показал чудеса приличия. По сравнению с генералом, подметающим пол. — Так я и думал, — Се Лянь наклоняется вперед, опирается локтями о стол и кладет подбородок на ладони. — Я все еще злюсь из-за того, что они так с тобой поступили. Это было несправедливо. — Вокруг гэгэ постоянно ошиваются недостойные люди, — кивает Хуа Чэн. — Саньлан, — зовет Се Лянь, но Хуа Чэн набивает рот недоваренным рисом и не отвечает. — Они некрасиво поступили, когда вспомнили твое детство и вынудили тебя думать, что ты будешь похож на своего отца, только потому что он тебя плохо воспитывал. Я заставлю их извиниться. — Не нужно. Меня не волнует, что эти двое обо мне думают. — Ты заслуживаешь извинений. — Это бессмысленно. Они не изменят своего мнения обо мне, и в любом случае мне все равно. Единственное важное для меня мнение — это твое, гэгэ. — Хорошо, тогда мое мнение таково, что они должны извиниться. Хуа Чэн морщит нос. — Но, если честно… — Се Лянь вздыхает, протягивает руку и накрывает ладонь Хуа Чэна своей. — Мне кажется, они к тебе потеплели. Думаю, все могло сложиться иначе. — Ну, они не были невыносимыми, — неохотно признает Хуа Чэн. — Фэн Синь сказал, что из меня выйдет хороший отец. Се Лянь удивленно моргает. — Он так и сказал? Хуа Чэн фыркает и отводит взгляд. — Саньлан! — радостно вскрикивает Се Лянь. — Ты ему правда нравишься! — Зато он мне не нравится. Как был идиотом, так и остался. Но… он не настолько идиот, как кое-кто другой. На лице Се Ляня расцветает счастливая улыбка. — Вы подружились! — верещит он. — Ни за что. — Я знал, что этот день когда-нибудь наступит! Саньлан, я так рад. — Ох, — Хуа Чэн недоуменно смотрит на него. — Ну, раз это делает тебя счастливым, гэгэ… — Очень! — Тогда, я думаю, мы с ним больше не враги. Се Лянь хлопает в ладоши, а потом вскакивает и убирает со стола. — Но все равно, враги или нет, Фэн Синю нужно извиниться. Завтра я снова поговорю с ним и Му Цином, сегодня я был слишком взвинчен. Но я, если честно, в этом не виноват. Саньлан, они поступили с тобой так… Ах, это просто несправедливо! Любимый мой, ты, должно быть, так страдал! — Вряд ли, — отвечает Хуа Чэн и с нежностью смотрит на него. — Как можно страдать, если рядом Ляньлянь? — Ляньлянь тоже не всегда обходился с тобой хорошо. — Ляньлянь был ребенком. Ничего не имею против. — Ты точно не злишься? — робко спрашивает Се Лянь. — Я тебе тоже много наговорил… и мне тоже очень жаль. — За что? Нет же, гэгэ. — Хуа Чэн встает и наваливается на спину Се Ляня. Он трется носом о его шею, а потом нежно прикусывает. Се Лянь вздрагивает. — Тебе не нужно передо мной извиняться, гэгэ. Ляньлянь был таким маленьким. Он не виноват, что не мог в совершенстве себя контролировать. — Но я тебя расстроил. — Да, но… в этом я виноват, а не ты, гэгэ, — смущенно говорит Хуа Чэн. — Я просто принимаю близко к сердцу все, что с тобой связано. Я знаю, что ты не хотел меня обидеть. Се Лянь поворачивается в объятиях и целует его в уголок губ. — Хорошо. Я рад, что ты это знаешь. — И кроме того, — добавляет Хуа Чэн, ухмыляясь, — Ляньлянь так мило требует. Мне нравится, как ты капризничаешь. Се Лянь вспыхивает и прячет лицо, уткнувшись в изгиб шеи Хуа Чэна. — Саньлан, ты такой бесстыдник. — Ага. Хуа Чэн ласково треплет его по волосам. — Мне кажется, если тебе и нужно о чем-то волноваться в отношении детей, так это о том, что ты их слишком сильно разбалуешь, — задумчиво произносит Се Лянь. — Хм, — отзывается Хуа Чэн. — Это радует. Не самое страшное, что может случиться. Се Лянь прекрасно знает, что есть вещи и похуже, но ему не хочется, чтобы они с Хуа Чэном сейчас об этом думали. Поэтому он хватает Хуа Чэна за руку и тянет его наружу. Давненько он не собирал хлам, а что может быть лучше, чем провести день с мужем, исследуя окрестности? Хуа Чэн явно не возражает: он переплетает пальцы с Се Лянем и счастливо улыбается.

***

— Прости, — говорит Фэн Синь. — Завались и пей свой гребаный чай, — отвечает Хуа Чэн. Се Лянь отмечает, что это самый дружеский обмен любезностями, который он только у них слышал.

***

Ляньлянь просыпается, укутанный в шелковые простыни и теплые одеяла. Его кто-то обнимает, защищая от остального мира. Он поднимает взгляд и видит один единственный черный глаз, прикованный к нему. Ляньлянь улыбается и протягивает ручку, чтобы схватить косицу Хуа Чэна. Хуа Чэн улыбается ему в ответ, мягко и ласково. — Доброе утро, Ляньлянь, — бормочет он. Ляньлянь протискивается к нему и пристраивает голову под его подбородком. Хуа Чэн бессознательно обнимает его крепче и немного смещается, чтобы было удобнее. — Доброе утро, гэгэ, — лепечет Ляньлянь, уткнувшись носом в ключицу Хуа Чэна. — Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Хуа Чэн. А потом добавляет: — Чем хочешь заняться сегодня, малыш? Ляньлянь задумчиво мычит. — Давай пойдем в сад. Хочу поиграть с бабочками. — М-м… звучит славно. — И… — он поднимает глаза, положив подбородок на грудь Хуа Чэна. — Саньлан-гэгэ, можешь сделать мне качели? Взгляд Хуа Чэна сияет. — Конечно, гэгэ может сделать для тебя много-много качелей.

***

— Я просто не понимаю, почему ты не извинишься? — спрашивает Се Лянь. В его голосе сквозит разочарование, хотя он изо всех сил старается сдерживаться. — Ты же знаешь, что был не прав. — Я поступил так, потому что защищал тебя, — огрызается Му Цин. — Почему я должен за это извиняться? — Потому что ты обидел Саньлана! — Хуа Чэн плевать хотел на все мои слова. Мое одобрение ему не нужно. — Нет, не нужно, но… ты можешь хотя бы попытаться? Ради меня? Вы оба мне дороги, и я хочу, чтобы вы ладили. Нахмурившись, Му Цин отводит от него взгляд. — Тогда мне жаль, Ваше Высочество, но вы не всегда можете получить желаемое. Друзьями нам с ним не быть. — Я не прошу тебя с ним дружить, просто… — Се Лянь качает головой. — Ты правда считаешь, что тогда говорил правду? Действительно думаешь, что Хуа Чэн может обидеть ребенка? Обидеть меня? — Се Лянь, он — непревзойденный князь демонов, убивший тысячи призраков, богов и людей. Он — один из самых опасных монстров в этом мире. И тебе лучше бы помнить об этом.

***

— Я думал, — начинает Фэн Синь, — что было бы, если бы мы оставили Хун-эра. — А? — Думаешь, он бы и меня называл гэгэ? — Фэн Синь, — Се Лянь поднимает голову и смотрит на старого друга. Его горло сжимается от сожаления, что сотни лет назад они бросили ребенка, с которым могли бы стать семьей. — Он бы любил тебя. Ты бы учил его сражаться. — Думаю, он бы стал больше ругаться, если бы рос со мной. — Он и так в твоем присутствии много ругается, — Се Лянь недовольно цокает языком. — Ты учишь его плохому. Фэн Синь смеется, откинув голову. — Я? Се Лянь, разве не он градоначальник Призрачного города? Непотребства по его части. — Фэн Синь? — М? — Спасибо, что присмотрел за ним, пока я не мог. — Се Лянь складывает руки на коленях. — Мы ошиблись, когда отправили его обратно… И не только ты и Му Цин, хотя Саньлан тешит себя этой мыслью. Я мог бы оставить его при себе, если бы очень этого хотел. Но я этого не сделал, поэтому и я виноват. Мы все от этого пострадали. Но я думаю, что сейчас у нас появился еще один шанс. И я не собираюсь так просто опускать руки. — Ох, Ваше Высочество. — Поджав ноги, Фэн Синь обнимает коленки руками и вздыхает. — Я тоже не хочу сдаваться. Не знаю, может, он хотел бы, чтобы я отступил, но… если есть хоть какой-то шанс, то я больше не хочу его ненавидеть. — Я думаю, что он тоже хочет закопать топор войны. Дай ему немного времени. Он упрям в своих чувствах… но если уж решит, что ты ему нравишься, — Се Лянь улыбается и сжимает пальцами кольцо над своим сердцем, — То его ничто не остановит.

***

— Ах! Эмин, чтоб тебя! — Хуа Чэн глубоко вдыхает и выпускает воздух, пытаясь не обращать внимания на дребезжание и яростный взгляд Эмина. Затем продолжает сухо: — Не мог бы ты, пожалуйста, перестать? Эмин прекращает греметь и сверлить его взглядом. — Саньлан, — говорит Се Лянь, и Хуа Чэн смотрит на него. — Молодец.

***

На Фэн Сине нет ни одной сухой нитки, когда он вваливается к ним в монастырь, выпучив глаза. Снаружи разразилась гроза: небеса разрезают молнии и сотрясает гром. В открытую дверь врывается яростный ветер, и Фэн Синь ее захлопывает. Се Лянь вскакивает на ноги. Хуа Чэн приподнимает бровь. — В общем, — начинает запыхавшийся Фэн Синь, прижимая к груди тканевый сверток. — Я помню, ты говорил, что подыскиваешь, но я увидел ее на обочине в разгар шторма, а матери нигде не было, и я сразу подумал о тебе… проклятье, просто забери! Фэн Синь протягивает сверток, и Се Лянь спешно его берет. Ткань шевелится, и Се Лянь от удивления чуть не роняет ее, а потом видит в складках какое-то животное — маленькое, больше похожее на комок шерсти с лапками. Глаза у зверька закрыты. Се Лянь мгновенно и бесповоротно влюбляется. — Кто это? — Хуа Чэн осторожно к нему подходит, кидая на сверток настороженные взгляды. — Собака, — выдыхает Фэн Синь. — Надеюсь. — Фу. Ваше Высочество, не прикасайтесь к ней, у нее блохи. Хуа Чэн запускает руку в сверток и хватает собаку за шкирку. В его руках она сразу обмякает и сворачивается калачиком, пока Хуа Чэн несет ее в ванную. — Спасибо, Фэн Синь. — Се Лянь обнимает его и тут же отпускает, отстранившись и цокнув языком. — Ох, ты насквозь промок. Проходи, переоденем тебя, а то простудишься. Пока Хуа Чэн купает собаку, Се Лянь роется в шкафу и подыскивает одежду, которая подойдет Фэн Синю. Наконец они все, чистые и сухие, собираются в главном зале монастыря. Хуа Чэн передает собаку Се Ляню, и тот заворачивает ее в свой халат. Шерсть у нее темная и пятнистая, а рот розовый и беззубый, и она широко открывает его и начинает скулить. — Как шумно, — недовольно заявляет Хуа Чэн. — Какая милашка, — говорит Се Лянь, с теплотой глядя на собаку. — Саньлан, нам не обязательно ее оставлять, если ты не хочешь, но давай подождем, пока она немного подрастет? — Как мы ее кормить будем? — У соседей есть коза, можем попросить у них молока. — Хм. — Ну, если вы не хотите ее оставлять, то отдайте ее мне и я ее пристрою, — предлагает Фэн Синь. — Я понимаю, это немного не то, что вы хотели, но когда я ее увидел, то просто не смог пройти мимо. Жалко стало. Кто знает, смогла бы она выжить в одиночку? Хуа Чэн кидает на него недоверчивый взгляд. Только когда Фэн Синь уходит, он говорит: — Гэгэ, эта собака нам не подходит. Она бродячая и больная. — Она прекрасна, я полюбил ее с первого взгляда, — признается Се Лянь и чмокает собаку в маленький влажный нос. — Но мы ее отдадим, если через пару дней ты не захочешь ее оставить. Договорились? Хуа Чэн глубоко вздыхает и опускается на пол рядом с Се Лянем. — Я схожу к соседям за молоком, как только дождь кончится.

***

— Эмин! Хватит, Эмин, перестань! — Хуа Чэн морщится, когда сабля настойчиво прижимается к его рукам. Пусть он и погладил Эмина всего один раз, но тому, похоже, хватило, и он сошел с ума от любви к своему хозяину. Се Лянь безудержно хохочет. — Да что с тобой не так? До чего ж ты приставучий! Хоть бы раз повел себя как положено оружию. — Эмин, милый, иди сюда. — Се Лянь раскрывает объятия, и Эмин мгновенно бросает Хуа Чэна. Се Лянь успокаивающе гладит клинок, пока тот не перестанет дрожать. — Саньлан с тобой хорошо обращался? Правда, правда. Он такой молодчина, как считаешь? Такой умница. Хуа Чэн стонет и падает в кровать лицом.

***

Он знает, что утратил нечто в своей душе, когда стал демоном. Например, он почти не сомневается, что не способен любить никого, кроме Се Ляня — это цель его существования после смерти. Вся его суть сосредоточена только на одном. А остальное не стоит и внимания. Но даже с этим знанием… Он смотрит на собаку и, ничего не чувствуя, приходит в ужас. Се Лянь, конечно, говорит, что будет счастлив с Хуа Чэном независимо от того, сможет тот полюбить кого-то еще или нет. Но Хуа Чэн хочет, чтобы у него было все. Очевидно, что Се Лянь не против завести детей, и Хуа Чэн не хочет становиться ему камнем преткновения. Но с другой стороны, он не решится воспитывать ребенка, лишая его своей отеческой любви. О собаке Хуа Чэн заботится ровно как и об остальных вещах Се Ляня. Он макает тряпку в теплое козье молоко и дает ей пососать. Он вычесывает блох с ее крошечного тельца. Убирает за ней и покупает жевательные веревки и сыромятную кожу, когда у нее прорезаются зубки. Он никогда не бьет ее. Никогда не обижает. И совсем не любит. А потом он однажды видит, как Се Лянь играет с собакой. Она восторженно виляет хвостом и смотрит на принца с нескрываемым обожанием. На лице мужа сияет ослепительная улыбка, и сердце Хуа Чэна сжимается от любви. Он переводит взгляд с Се Ляня на собаку, и… Ох. Неужели это тоже любовь? Конечно, это чувство совсем не похоже на то, что он испытывает к Се Ляню — страсть, которая зачастую граничит с безумием, но на душе становится тепло, нежно и приятно. Ему нравится то, что нравится Се Ляню. Ему нравится то, что делает Се Ляня счастливым. Ему нравится их собака. Тем же вечером Се Лянь готовит ужин, а Хуа Чэн сидит рядом с собакой на коленях, и она пьет козье молоко. — Привет, — шепчет он ей. Собака сжимает лапками тряпку, которую Хуа Чэн время от времени макает в молоко, а потом возвращает ей. Она тихонько сопит, пока посасывает тряпку. Кончиками пальцев Хуа Чэн касается шелковисто-гладкой шерстки и говорит: — Ты хоть понимаешь, какая ты миленькая? — Я думаю, она все понимает, — Се Лянь садится на колени позади него и целует его в макушку. — Она мне нравится, — признается Хуа Чэн. Се Лянь радостно ахает и крепко обнимает его. — Не знаю, люблю я ее или нет, но она мне нравится. — Хочешь оставим ее? — Ага. Давай оставим, гэгэ. — А как мы ее назовем? Хуа Чэн задумывается и откладывает тряпку в сторону: собака заснула, пока ее сосала. Он щекочет ногтем ее розовое пузико, а она забавно дергает лапой. — Сиван, — мягко предлагает он. — Как насчет Сиван, гэгэ? — Думаю, это замечательное имя. — Се Лянь перекатывается на кровати и с нежностью во взгляде трепет собаку по макушке. — Добро пожаловать в нашу семью, Сиван.

***

— Му Цин, — говорит Се Лянь, широко распахнув глаза. Сиван прыгает у их ног, виляя хвостом, и обнюхивает Му Цина. — Что ты здесь делаешь? Му Цин морщится и переводит взгляд с собаки на Се Ляня. — Просто… давно не виделись. Я хотел убедиться, что у тебя все хорошо. — Ох. — Се Лянь опускает глаза. Похоже, Му Цин все еще не верит, что Хуа Чэн может о нем позаботиться. — Ну, если это все, то можешь идти. Я в порядке. — Это еще не все, я просто… — Му Цин раздраженно вздыхает. — Что это вообще такое? Когда ты успел завести собаку? — Пару месяцев назад. Ее зовут Сиван. Она — любимица Саньлана, так что обращайся с ней повежливее. Обидишь ее, и я не смогу остановить Саньлана. — Я не собираюсь… Постой, зачем мне вообще ее обижать? Это же просто собака. — Я заметил, Му Цин, — устало говорит Се Лянь. — Так что еще ты хотел? Му Цин скрещивает руки на груди, буравя взглядом пасущийся скот вдалеке. — Я соскучился, понятно? — сквозь зубы выдавливает он. — Я давно тебя не видел и не слышал. Если бы я знал, что стоит разозлить твоего мужа и все так обернется… — Ты не просто разозлил моего мужа, — напрягшись, говорит Се Лянь. — Если бы ты просто разозлил его, рискну предположить, что все осталось бы по-прежнему. Саньлан всегда разрешал тебе приходить в гости, когда бы тебе ни захотелось. И не важно, что он при этом чувствовал, он знал, что мне будет приятно. На этот раз ты разозлил меня, Му Цин. И если ты даже извиниться не можешь за то, что наговорил ему гадостей, то я не хочу, чтобы вы находились рядом друг с другом. Задняя дверь их дома открывается, и Сиван срывается с места, весело тявкая. За углом дома Се Лянь не видит Хуа Чэна, но отчетливо слышит его испуганный вскрик, когда собака врезается ему в ноги. А потом смех. — Это ты, Сиван, — звонким и сладким голосом восклицает один из самых опасных в мире демонов. Он всегда так разговаривает с их собакой. — Кто это у нас тут шалит? Сиван? Да, это ты, да, моя милая девочка, чему ты так радуешься? Принцесса, а где гэгэ? Куда он пошел? — Что за бред? — вежливо интересуется Му Цин. Се Лянь пожимает плечами. — Она его любимица. — Гэгэ? — Хуа Чэн выглядывает из-за угла домика, и улыбка сползает с его лица, когда он видит Му Цина. — Ох. У нас гости. — Он уже уходит. Му Цин, встретимся в другой раз. — Я… нет, я… Се Лянь встает между Му Цином и своей семьей. — Тебе лучше уйти. Это не только мой дом, но и дом Саньлана. — Прости! Прости меня, ладно? — наконец ворчит Му Цин, глядя на Хуа Чэна. — Ты не такой ужасный, как я думал, и мне очень жаль, что я наговорил тебе такую чушь. — Хм! — фыркает Хуа Чэн. — Кретин. Но я понимаю… ты просто хотел защитить Се Ляня. — Но все же согласны, что Му Цин был не прав, потому что меня не нужно защищать от Саньлана? — спрашивает Се Лянь. Губы Хуа Чэна вытягиваются в линию. — Верно, Саньлан? — Да. Думаю, да. — Саньлан — замечательный гэгэ и станет прекрасным отцом. И если я когда-нибудь услышу, что ты намекаешь на обратное, Му Цин… — говорит Се Лянь, сузив глаза. — Не знаю, что я тогда сделаю, но тебе несдобровать. — Я больше не буду нести эту чушь, — вздыхает Му Цин. — Если ты считаешь, что он так хорош, тогда… Я просто поверю тебе. — Да. Будь так любезен. Не считай меня недалеким, — заявляет Се Лянь, уперев руки в бока. — Мы с Саньланом уже давно вместе, и я еще не видел человека с таким большим сердцем. Если бы у меня оставались сомнения на его счет, то меня бы здесь не было. Но из-за тебя он чувствовал себя ужасно. Больше я такого не потерплю. — Гэгэ, — осторожно произносит Хуа Чэн. — Все нормально. Не надо так… — Саньлан — мой муж, и никто не смеет плохо о нем говорить, — твердо заявляет Се Лянь. — Даже мои друзья. Особенно мои друзья. — Я понял. Ваше Высочество, я больше так не буду. — Хорошо. Раз так… — Се Лянь расслабляется, и на его лице появляется улыбка. — Саньлан, ты не против, если Му Цин заглянет к нам на чашку чая? — Как хочешь, — отвечает Хуа Чэн, поднимая корзину. — Я пойду покормлю цыплят. Идем, принцесса! Сиван семенит рядом с Хуа Чэном, и когда они уходят к курятнику, она так сильно виляет хвостом, что покачивается на задних лапах. Се Лянь отступает в сторону и пропускает Му Цина в дом. Он не может отрицать, что тоже соскучился по своему другу. Эту ссору они еще долго не забудут, к тому же она еще больше разобщила Му Цина и Хуа Чэна. Но время у них есть. Может, однажды эти двое смогут искренне простить друг друга. Эта мысль успокаивает.

***

На их кровати нет свободного места. Хуа Чэн во сне сворачивается калачиком, Се Лянь обнимает его. Эмин притупляется, заползает под одеяло и прижимается к спине Се Ляня, а вокруг него на всю ночь оборачивается Жое. Сиван, которая выросла в огромную и длинную собаку, растянулась в ногах на их постели. Больше места нет, и Се Лянь время от времени обнаруживает, что его ноги или руки свисают с матраса. Он задается вопросом, как между ними поместятся еще и дети. Но потом понимает, что они всегда могут соорудить кровать побольше, и улыбается.