Ран красивый

Ран какой? Риндо смотрит на него уже минут двадцать без малого и все никак не поймёт. Как может быть настоящим вот этот человек? Он же весь такой… как из старого диснеевского мультфильма. Нос свой длинный в подушку уткнул, сопит тихонечко во сне, причмокивает сладко так. И ресницы длинные подрагивают, самые кончики их. Малыш Рин не выдержал – поправил тонкую прядь волос, что на лоб высокий упала. Ран сморщился забавно, как котёнок, пробурчал что-то и на другой бок перевернулся. По пути, конечно же, пяткой брата задевая, чтоб неповадно было чужой чуткий сон тревожить. Младший всмотрелся в этот точёный профиль. Как вообще ему, Риндо, могло настолько повезти в этой жизни, что он родился с ним в одной семье? Ран красивый. Самый красивый из всех людей, которых Риндо когда-либо встречал. И пусть ему уже за сорок, он больше не красит волосы в экстремальные цвета и не носит с полкило металла в ушах и на пальцах, но… В этом своём пальто кашемировом цвета кофе с молоком, с повязанным наспех шарфом и снежинками, застывшими на кончиках отросших, подёрнутых первой сединой волос – Ран самый прекрасный мужчина на планете. Даже пожилая продавщица в соседнем магазинчике каждый раз смущённой школьницей оборачивается, стоит только ему подойти на кассу, улыбнуться и сощурить глаза свои нахально-фиолетовые. Морщинки там уже далеко не первые, но взгляд всё тот же – по-мальчишески озорной, заигрывающий. А потому некая Хирокава-сан только невинно замирает, да исподлобья тихонечко поглядывает на посетителей странных, к которым никак вот уже второй год привыкнуть не может. И если Риндо костюмы классические, индивидуального пошива с превеликим удовольствием сменил на непромокаемые спортивные куртки и джинсы, то брат его от замашек воистину богемных всё никак не откажется. Потому-то Ран в местные пейзажи префектуры Аомори абсолютно не вписывается. Ведь что мог забыть у чёрта на рогах, в захудалом прибрежном городишке Мисава, этот Аполлон. Он глаза свои открывает, заспанные, подёрнутые мутной дымкой – отголосками ушедших сновидений. Смотрит на брата, каждый раз именно так, будто тоже не верит в собственное везение. И руки-липучки свои тянет, в объятия утренние сграбастать пытается. Пусть бы и полдень уже на часах – солнце вот-вот за их домом скроется – у Рана утро. Зимнее, снежное. Ран нежный. Как это утро. Как выпавший прошлой ночью пушистый снег. Как солнечные зайчики, что с одной его румяной щеки на другую перескакивают, в волосах непослушных, взъерошенных скрыться пытаются. У Риндо в грудине щемит от этой братовой нежности. Что-то сродни межрёберной невралгии, аккурат слева – там, где гулко бьётся сердце. Он в глаза родные смотрит, а у самого едва ли не дыхание перехватывает от восторга – МОЙ! А Ран его, Риндо, перехватывает покрепче за талию, к широкой обнажённой груди льнёт, так и норовит под кожу забраться, корни пустить, обвить каждый орган. Младший и не против – срастись вот так на живую, чтоб не разделить ни скальпелем, ни каким другим инструментом сколь угодно острым. Потому что любит. А Ран кроме прочего заботливый. Не как курица-наседка. А как… как-то ненавязчиво, как будто само собою разумеющееся что-то. Забота его тонкая, незаметная, едва уловимая. Вся она в лёгких касаниях – чтобы волосы лучше лежали, в этом мимо ходом брошенном Малыш, хочешь чаю?, в непринуждённом невесомом совсем поцелуе, также, невзначай абсолютно, поправленном одеяле – чтобы не замёрз. И вот уже на тумбочке дымится чашка «английского завтрака» и кофе, крепкий, без сахара – по другую сторону кровати. Ран ноги-ледышки к голеням чужим прижимает. Вот же балбес, всё никак не привыкнет тапки носить, так босиком по холодному полу и шлёпает – как дома, в Токио. Носом замёрзшим утыкается в тёплую щёку, целует всего: кончик носа вздёрнутый, подбородок, прикрытые веки, губы – супротив призывно раскрытые. Младший отвечает охотно, трепетно, жаждуще. Будто и не он на днях едва ли не до крови разодрал собственный рот – а потому что нечего на морозе целоваться. Ран смеётся в поцелуй, прижимается крепче, вдавливает всем весом в пуховые подушки. Пока на тумбочке стынет чай, а небо за окном сереет, затягиваемое низкими свинцовыми почти тучами, цветом своим стремясь с океаном слиться. Сегодня снова будет снег. Сегодня они вновь останутся дома. Вдвоём. Риндо чувствует желание брата. Оно ему аккурат в бедро упирается. Сам в ответ вспыхивает, и под одеялом становится нестерпимо жарко. Младший под себя подминает – и дурацкое одеяло, и брата. А Ран хихикает, как девчонка, и снова целоваться лезет. И течёт под ним расплавленным воском. Тощими ногами обхватывает крепкий стан, притягивает ближе, сам навстречу подаётся – бери, я для тебя только весь и есть. И Риндо берёт. - На следующее ханами будем в Токио, обещаю. Он прижимает к груди разморённого после секса брата. Ран лениво улыбается, самым краешком губ. Пальцами длинными выводит замысловатые узоры, вяло, неспеша – теперь уже некуда. - Знаешь, малыш, я сейчас самый счастливый. Поэтому давай лучше собаку заведём, м? И Риндо непременно купит ему собаку, золотистого ретривера или лабрадора. Риндо вообще всё-всё сделает, чтобы брат его, его Ран, всегда оставался счастливым.