kingslayer

      Все, что Чуя успевает увидеть, — пара темных насмешливых глаз, бегло скользящих по головам присутствующих, и ослепительно белая рубашка с небрежно засученными рукавами.       В зале собраний, несмотря на включенные кондиционеры, душно, особенно в ебучей черной форме наемнического отряда. Чуя разглядывает туго зашнурованные берцы, потому что ничего интереснее сегодня уже все равно не увидит, и вдруг получает бесцеремонный тычок в бок от стоящей рядом Гин.       — Это он? — шепчет Гин в плотную маску, отчего звук ее голоса приглушается и становится почти неразличимым.       Маски — прошлый век. В некоторых регионах воздух настолько отравлен, что и современные респираторы не спасут. В Йокогаме же воздух чист, словно промышленного апокалипсиса никогда не случалось, и все благодаря владеющей этим местом корпорации c претенциозным названием «The Royal Guild».       — Судя по тому, что мы стоим тут в полном обмундировании и чего-то ждем, это должен быть он.       — Отлично, тогда мы паримся — во всех смыслах — из-за какого-то смазливого юнца.       Гин привстает на носки, чтобы разглядеть получше, и сдавленно шипит:       — Боже, да он как будто сроду оружия в руках не держал. Такой чопорный. Блевотина.       — Говорят, этот смазливый юнец уже давно не юнец и однажды подсидит Мори.       — Вот когда это случится — тогда и будем расшаркиваться, а пока…       Чуя не успевает договорить. Его глаза и глаза нескольких десятков наемников, удостоенных аудиенции, устремляются на взошедшего на сцену человека. По залу слабой волной пробегает разочарованный ропот — от первого ряда до последнего.       Нет, не так себе все представляли нового командира, о назначении которого внезапно объявили вчера.       Все представляли кого-то высоченного, под два метра — минимум — и полностью напичканного кибер-имплантами. Модифицированного настолько, что человеком и с натяжкой не назвать. Вот тогда бы он внушал доверие и, что важнее, страх.       — Он что, с такими деньжищами не может позволить себе более здоровый вид? Или какой-то апгрейд? — Гин кипит и бурлит желчью. У нее, на секундочку, сегодня последний день отпуска, а она вынужденно стоит тут и делает вид, что ей правда интересно наблюдать за формальными кадровыми перестановками.       Все же знают, что один человек в корпорации — ничто.       Один человек где угодно — ничто.       — Меня зовут Осаму Дазай, — мягкий, но достаточно громкий голос прокатывается над вальяжно стоящими наемниками, потерявшими всякий интерес к новой персоне. — И я не буду толкать речь. Командиров отрядов приглашаю лично зайти ко мне сегодня в течение дня. Остальные — свободны.       — Это еще пафоснее, чем рассказывать двадцать минут о могуществе и процветании корпорации, — Гин зевает, откровенно скучая.       — Его предшественник толкнул речь на сорок минут. Вот в этом же самом месте. И где он сейчас?       Гин безразлично пожимает плечами. Все нормально, пока корпорация платит. Остальное не имеет значения. А люди — люди иногда исчезают без следа.       Ах, да, она же не в курсе.       Для Чуи все началось пятнадцать лет назад, в две тысячи сто сороковом году. Тогда «The Royal Guild» в очередной раз отправила по трущобам скаутов на поиски новобранцев. Свежая кровь всегда нужна. Особенно с учетом того малоприятного факта, что в корпоративных междоусобицах кровь проливается постоянно, а современная психиатрия, поразительно отстающая от других отраслей, так и не научилась полностью подавлять пост-травматическое расстройство.       В тот день вооруженные люди шли по улицам и заглядывали в переполненные дома, и все это больше походило на какой-то рейд, но местные сами услужливо открывали двери, сами выходили навстречу, таща за собой перепуганных детей, и предлагали, предлагали, предлагали.       Предлагали забрать самого сильного и взрослого. Прямо сейчас. Почти безвозмездно.       Потому что это — единственная путевка в жизнь. Стать наемником корпорации и наконец-то убраться из отвратительной помойки, которая тогда пренебрежительно звалась окраинами, и переселиться в сам город.       Что-то вроде лотереи.       Только дети все равно рыдали и, не понимая своего счастья, отбивались от жестких рук, тянущихся к ним, — и материнских, и отцовских, и скаутских.       Чуя помнит, что совсем не плакал, его глаза были болезненно сухими, но зато он видел, как плакала мать. Ему было уже целых пятнадцать (пятнадцать зим в богом забытой дыре — приличный срок), так что он все осознавал. Матери было тридцать пять, и она осознавала лишь одно: ее единственный сын, радость и гордость (да-да, даже в таких безнадежных местах есть место гордости), домой не вернется.       И черт с ним, что у нее совершенно ничего не было, кроме крошечной квартирки в доме-муравейнике, где на лестничной площадке постоянно кто-то кололся, блевал и дрался на ножах.       Черт с ним.       Она ведь учила Чую читать и писать. Она сама читала ему книги, до которых давно никому не было дела, книги о справедливости и тоске по добру. Она, позвольте, действительно любила его, а это такая удивительная редкость для людей не живущих, но выживающих. Но Чуя просто попросил ее перестать плакать и шагнул навстречу главному в отряде.       Мать твердила, что Чуя болен и не подойдет для службы корпорации. У него якобы слабое сердце и слабые нервы. Он никогда не сумеет убивать по указке. Не подойдет для этого ни морально, ни физически.       Чуя же, как ни странно, дышал здоровьем и методично повторял, что с ним все в полном порядке. Он силен и вынослив. Ни капли не впечатлителен. Готов работать под любым начальством и на любых условиях. Это была чистая правда. Самая чистая из всех, что он сумел выдавить из себя за всю предыдущую и будущую жизнь.       Разве что сердце немного тянуло и болело, но точно не от тех хронических ужасов, которые в приступе отчаяния мать выдумывала на ходу.       С ней все-таки заключили договор. Приложили ее палец к биометрическому сканеру, сняв отпечаток для подписи, и перевели ей какую-то смешную сумму. Чуе же дали пропуск в мир. А командир отряда, высокий, атлетично-стройный и немного жуткий в своем респираторе (банальная мера предосторожности), протянул Чуе руку в черной перчатке.       Этим командиром был Дазай.       Он так и сказал после того, как мать упала на колени и мелко задрожала.       Он сказал Чуе: «Меня зовут Осаму Дазай, и я сам тут недавно, но, как видишь, уже и отряд дали».       Он сказал, наклонившись к матери Чуи и положив руки на ее худые плечи: «У него будет все. И даже больше. Отпустите его».       И только в наглухо затонированной машине, куда Чуя вскоре покорно сел, Дазай снял респиратор и маску, и если кто-то и выглядел больным, то только он сам. У него была бледная кожа, какие-то лихорадочные темные глаза и тонкие потрескавшиеся губы. Он как будто никогда не спал, но каким-то чудом его мозг продолжал поддерживать моторную активность.       — Счастлив? — как-то торопливо спросил он, убрав за уши мягкие каштановые пряди и открыв Чуе острые скулы.       — Безумно.       Пока они выезжали из трущоб, Чуя мог в последний раз все хорошенько рассмотреть. Рассмотреть и запомнить, чтобы никогда не дрогнуть и даже не помыслить о возвращении.       В ответ узкие грязные улицы смотрели на него слепыми выбитыми окнами. Омерзительный хаос, противный самой человеческой природе. Непроглядный мрак. Непонятно чем торгующие лавки и беспризорные дети. Люди со старыми имплантами, снятыми с прошлых владельцев. Старик с металлической ногой, протезом, устаревшим уже на целое поколение. Девушка с глазами, выжженными катарактой от неправильной установки интерфейсов на сетчатку.       И вот здесь, в этой клоаке, он родился.       Здесь он жил.       Здесь будет дальше жить его мать и другие дети, которым не повезло.       Корпорация спасет Чую от нищеты и дикой, неописуемой и неподдающейся осмыслению заброшенности. Ему не придется ни воровать, ни торговать наркотиками, ни когда-либо отдавать собственных детей в надежде, что их судьба сложится иначе. Убивать придется. Но это другое. Это за деньги, относительную безопасность и уютное жилье.       — Только не будь слишком усердным или слишком умным. Иначе они тебя заметят.       Такими были последние слова Дазая в тот день.       Чуя так и не понял, что они значили.       Первое, что Чуя увидел в настоящей Йокогаме, — бесстыдное богатство и неземное, практически райское спокойствие.       Люди праздно гуляли по улицам в одежде, которая стоила больше квартиры его матери, и бесконечно дрейфовали между магазинами. Настоящее броуновское движение, только медленное и плавное.       И эти люди покупали, покупали, покупали.       Покупали столько, словно им правда нужно было доверху заполнить пакетами и коробками свои дома.       Не было тут грязи. Не было бедности, которую в далеком прошлом насильно вымели за пределы центра. Чистейший воздух, остающийся таковым лишь благодаря фильтрационным системам города. Здоровые и воистину прекрасные обыватели. И — почти никаких детей.       Все просто.       Если ты богат, то с помощью медицины и имплантов сможешь продлить свою жизнь чуть ли не до ста двадцати или тридцати. Если ты очень богат, то твои дети — не твои дети. Никаких мук вынашивания и мук рождения. Живи беззаботно до самой старости, но не забудь перед этим, лет так в сто, оформить заявку. Тогда корпорация ее рассмотрит, подберет подходящего (а главное — здорового) ребенка, выкупит его у бедной матери, обучит и воспитает. Ты же увидишь его именно таким, каким заказывал. Приветливо улыбающиеся люди привезут его к порогу твоего дома и вручат, будто выставочное животное, с целым набором документов. Они скажут: «Прекрасная наследственность, замечательные гены, никаких заболеваний».       Чуя и сам прошел целую кучу тестов. Добрые доктора с неожиданно теплыми руками осмотрели его всего и прогнали через десятки сканеров, МРТ и УЗИ. Оказалось, что параметрами он прекрасно вписывался в службу в ударной группе. Тогда это казалось сказкой.       Очень скоро Чуя приступил к тренировкам. Из-за возраста у него было чуть меньше времени, чем у остальных, так что приходилось наверстывать кровью и потом. Но.       Но оно того стоило.       С первой же реальной зарплаты вместо формального довольствия на еду и какие-то мелочи Чуя снял апартаменты. Настоящие, блядь, апартаменты. Не такие огромные, как у сильных мира сего, но чистые и комфортные.       А потом случилось первое задание. Ерунда, в сущности, больше как инициация или первый день бестолкового стажера в компании. Такой же рейд как и тот, в котором нашли его самого. Но он едва не умер от боли, когда отнимал у женщины ее ребенка, потрясающего здорового и свирепого звереныша лет двенадцати от роду.       Дазай тогда стоял рядом, скорбно склонив голову, и чеканил по проформе:       — Пожалуйста, отпустите его. Мы готовы заплатить двойную цену. У него будет все, если он сумеет вписаться в наши ряды. Наш глава — щедрый человек.              А женщина все кричала, кричала и кричала.       И Чуя еще много раз в своей жизни слышал крики, но тот был самый долгий, самый пронзительный.              Все воспоминания — лишь повод увереннее идти вперед.       Сейчас, когда Чуе тридцать пять, и когда у него есть неплохое звание, твердая репутация и собственный отряд, слишком поздно сдавать назад.       Он часто бывает в трущобах по небольшим заданиям вроде поиска бежавших преступников или картелей, продающих свою забористую дрянь в обход корпорации. В целом, продавать можно. Нельзя не делиться.       Все, что Чуя видит там, на своей так называемой малой родине, его давно не трогает. Это что-то другое. Другой мир. Не его, Чуи, реальность. Он сам надежно защищен и огражден от контакта с грязью черной формой и масками с фильтрами воздуха.       Все в порядке. Все хорошо.       Разве что в последнее время визитов в трущобы становится все больше. Какой-то недоумок распространил в интернете смехотворную вещицу — «Манифест свободного человека». В этом манифесте он патетично написал, что причина тотальной бедности и страданий окраин (а это вроде как больше шестидесяти процентов населения всей планеты) — богатство корпораций. Он написал, что всего сто лет назад у стран были настоящие правительства, а не множество грызущихся между собой организаций, и жизнь тогда тоже была непростой, но в ней было больше достоинства, чистоты и правды.       Он призвал бороться.       По донесениям разведки, он стал собирать всех обезумевших от собачьих скитаний оборванцев и выдавать им оружие.       Сегодня кто-то расстрелял полицейский наряд, совершавший утренний обход в трущобах.       Кто-то выстрелил аккурат в каждое из четырех лиц, смешав черепа в мясо и крошку, и написал на стене неподалеку:       «Сделай это с каждым корпоратом. Спаси мир».       Больной ублюдок.       На памяти Чуи это не первый случай. В смысле, не первая подобная серия народного недовольства, но все прошлые инциденты быстро исчерпывались. Было достаточно прийти к местным, потрясти перед ними или автоматом, или деньгами, и они с облегчением сдавали обреченные гнить потроха каждого доморощенного агитатора.       В этот раз все немного серьезнее. Акутагава, которому это дело поручено напрямую, за целый месяц не нашел и не потянул ни за одну ниточку: никто ничего не знает и ничего не видел. Окончательно заебавшись и получив первое предупреждение от Мори, он нехотя попросил Чую выделить ему людей, человек десять, но Чуя и сам в дерьме — на нем висит охрана нефтяных складов, которые находятся опасно близко к трущобам, и вдобавок — несколько картелей.       Корпорация обещала, что к две тысячи сто сорок пятому никакой преступности не останется. Кроме, конечно, той, которая подвластна им самим.       Сроки горят.       Сроки пиздец как горят.       Уже сгорели на десять лет.       Но Чуе еще нужно зайти к Дазаю.       Его назначение на пост главы ударных групп — нисколько не сюрприз. По крайней мере, для Чуи. Дазай всегда был хитрым, в юности — еще и дьявольски проворным и сложным партнером для спарринга, но сегодня в зале он выглядел так, словно вообще не выходит из своего роскошного кабинета (прямо через стену от Мори, а это уже охуеть серьезно). Зачах, что ли.       — Уже на ковер идешь? — Гин спускает маску на подбородок. — Обычно такие тщедушные уебки любят попить крови, так что держись.       Чуя служит с Гин всего пару лет, так что ей незачем знать.       — Но вот интересная штука, — продолжает она, лениво листая плывущие перед ее глазами страницы в сети. — Мне один из наших сказал, что этот Дазай раньше в ударной группе был. И даже поучаствовал в корпоративной войне. Ну, с теми, которые хотели прибрать Йокогаму к рукам.       Гин всего двадцать. Когда нынешняя корпорация свергла предыдущую, ей было десять и она буквально шарилась по мусоркам, чтобы выжить (Чуя знает, он сам завербовал ее, сам поймал за руку, когда она пыталась бежать), так что подобное невежество можно простить. Тем более что для обычных людей ничего не изменилось: одна американская компания почти бескровно победила японскую, быстренько избавилась от несговорчивых людей и запустила новую рекламную кампанию, в которой неустанно крутила холеное лицо нового владельца Йокогамы, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.       Все произошло так быстро, что Чуя и сам толком не понял, каким образом Мори превратился из босса и небожителя в его непосредственного начальника, над которым выстроилась цепь из еще примерно двадцати американцев. А главное — каким образом ему удалось остаться в живых.       — И вот скажи мне, — не унимается Гин. — Неужели раньше сюда таких брали?       — Ги-и-ин, — утомленно тянет Чуя. — Ты умеешь поджигать или взрывать импланты? Ну, уже установленные, нормальные, проверенные, прямо у кого-то в теле, чтобы человек орал, как свинья резаная, а потом падал в конвульсиях и с пеной у рта?       — Нет, эта херня со взломом слишком муторная и сложная. Меня на это не учили.       — А вот его учили. Или сам научился.       Гин коротко присвистывает.       — Получается, он типа мозг, а не тело?       — Да тело тоже было ничего.       Никакой двусмысленности. По крайней мере, Гин ее явно не замечает. Она серьезно кивает и возвращается к своим перепискам, для которых ей даже не надо шевелить пальцами. В прошлом месяце она установила новый интерфейс, напрямую связанный с любым из ее девайсов.       Надо бы рассказать ей потом, как такие интерфейсы выжигают мозг, если кто-то вроде Дазая решит подключиться и сделать свое черное дело.       Потом.       Потом.       Сейчас — Дазай.       Чуя спешит по бесконечным коридорам к блестящим стеклянным лифтам, снующим туда-сюда по двадцатиэтажному зданию. Говорят, где-то на двадцатом этаже обитает Фицджеральд. Царь, бог и отец.       Дазай же — на скромном для Фицджеральда, но почти недоступном для Чуи тринадцатом.       Чуя впервые поднимается так высоко. Его предел — девятый этаж, где они с Гин и обитают большую часть дня. Прошлый руководитель группы никогда не вызывал никого лично, кроме пары-тройки доверенных людей, так что Чуя представляет себе совершенно безумные вещи, пока лифт плавно плывет вверх.       За жалкие несколько секунд он успевает представить золотые двери, персидские ковры, полностью роботизированных секретарей и еще Бог знает что. Например, настоящих животных. Настоящего кота или собаку, которые теперь запрещены для разведения и стоят баснословных денег.       Но — удивительно.       Этаж оказывается типовым. Точно таким же, как у него и Гин. Разве что на входе приходится пройти через несколько сканеров и биометрию.       — Допуск разрешен, — милая девушка жестом приглашает пройти дальше. — Чуя Накахара. Ударная группа. Авторизация получена сегодня в двенадцать двадцать от Осаму Дазая. Время визита — четыре пятнадцать. Приятного дня.              Она, туго затянутая в свой дорогущий костюм, легко кланяется и пружинисто отступает в сторону. На самом деле, чудо биоинженерии. От и до — генетически спроектирована. Возможно, специально по заявке корпорации.       Чуя находит кабинет Дазая не сразу. Не потому, что сложно, а потому, что по дороге он все-таки ищет взглядом какую-нибудь роскошь не от мира сего.       Безуспешно.       Дверь открывается сама, и Чуя проходит внутрь, в большую комнату с окнами, выходящими на центр Йокогамы. Здесь, на удивление, тоже нет ничего лишнего. Рабочий стол под металл, два монитора, диванчик для гостей, кресло перед столом Дазая и пара книжных полок в дань ретро-дизайну.       Единственная действительно дорогая вещь — большой аквариум у стены. Чуя пристально вглядывается и щурится, пытаясь понять, настоящие ли в нем рыбы. Да. Настоящие. Охуеть.       Дазай поднимает голову, сворачивая все голографические схемы на его столе, и машет рукой в знак приветствия.       Ну, понеслась.       — Свет очей моих, — шутит-не-шутит Дазай. — Не ожидал, что я так высоко заберусь?       Чуя проходит дальше, борясь с детским желанием буквально прилипнуть лицом к аквариуму и провести так следующие полчаса, наблюдая за рыбами и пузырьками в воде. Он садится на кресло и удобно разваливается в нем.       Те рыбы. Как они называются? Чем питаются? Откуда выловлены?       Однажды он спросит. Обязательно спросит.       Вместо этого Чуя спокойно отвечает:       — Ожидал. Кто бы оказался пронырливее тебя?       — Явно не мой предшественник, — Дазай мягко усмехается. — Вчера я сам вывел его из этого кабинета и передал отделу расследований, который, в свою очередь, передал его дальше в исполнительный комитет. Вот эта вся скукотища. А сегодня мой аквариум с двенадцатого этажа перенесли.       — На чем ты поймал засранца?       — О, все прозаично, — Дазай так доволен собой, что аж светится. — Я долго копал под него, но ничего не находил. Тогда я решил, что небольшая путаница с финансами будет достаточным основанием для ареста.       — Не продолжай, — Чуя поднимает правую руку, показывая, мол, стоп, хватит. — Иначе мне придется быть свидетелем уже по твоему делу.       Дазай понимающе кивает и откидывается на спинку стула. Теперь Чуя может рассмотреть его получше. Все та же болезненная красота, которая, в сущности, ничто иное как личный выбор Дазая. Хотел бы — уже нашел бы сотни специалистов, которые вылепили бы из него что-то поздоровее.       Ох уж эти замашки на эстетику жизни до полного контроля питательных веществ в организме.       — Ты меня чисто для проформы вызвал? — Чуя продолжает едва заметно коситься на аквариум, так привлекательно маячащий на периферии. Цветные рыбьи плавники. Яркие гладкие спинки. Плавное движение.       — И да, и нет, — Дазай подпирает щеку кулаком и хитро щурится. — Во-первых, ты пришел последним из пятерых командиров, так что я должен тебя отчитать.       — Серьезно? — Чуя морщится. — Они все побежали к тебе сразу же после объявления?       Дазай удовлетворенно кивает.       — Еще в очереди в приемной стояли и шушукались. Каждый хотел подлизать мне задницу первым.       — Фу.       — Ты бы тоже так сделал, если бы не знал меня раньше. Да и моя задница тебе всегда нравилась.       Что ж, не лишено смысла.       — Так, а что там во-вторых? — Чуя спешит съехать с неудобной темы Дазаевой задницы.       — Во-вторых, — Дазай намеренно тянет слова, будто испытывая, — у нас небольшая перестановка. Совсем кро-шеч-ная.       Чуя тяжело вздыхает. Он только-только обустроился, до идеального выдрочил всех подчиненных, а теперь Дазай приперся с новым уставом.       У Чуи на лице написано: «Ну ты и сука».       — Не переживай, — миролюбиво продолжает Дазай. — Ничего критичного. Ты теперь пойдешь ко мне в охрану. На бумаге. По факту — в замы.       — Да у меня своей работы хоть жопой жуй, — Чуя перечит из принципов, один из которых — известный принцип невмешательства. Не смей лезть туда, где всякие говнюки постоянно выясняют отношения. Куда уж элементарнее?       — Знаю. И эту работу будет жевать многострадальная жопа Акутагавы. Дела картелей я передам ему. Часть твоих людей тоже. У тебя останется человек тридцать и Гин. Больше не понадобится, но выбери лучших. Обещаю, работенка будет интересной.       Аквариум. Рыбки. Дурацкие перестановки.       Остался последний аргумент.       — Ты готов назначить замом меня? — Чуя насуплено скрещивает руки на груди. — Я годами сидел в оперативниках. Мне твои бумажки и игры разума — как обезьяне шахматы.       Этот унизительный пируэт просто обязан сработать. Пожалуйста.       — Не прибедняйся, — одной фразой Дазай вдребезги разбивает надежды на избавление от ебли в мозг. — Ты всегда был смышленый. И тест при распределении показывал, что ты тоже подходишь для планирования и руководства, но тогда мясо было в большем дефиците, чем ум. Особенно такое сильное и тренированное.       Польстил так польстил.       Чуя чуть ли не рычит от разочарования. Зря дураком прикидывался, что ли?       — На секундочку, — Дазай невозмутимо смотрит на Чую своими огромными черными глазами. — Почти все, кто тут есть, — не мои питомцы. Они готовы в лепешку разбиться, чтобы выслужиться, но точно так же сдадут меня при первой возможности. Мне нужен кто-то, кому я доверяю.       Пиздит как дышит. Если сидит здесь, в этом кабинете, живой и здоровый, то хронически никому не доверяет.       — Дазай, — Чуя нетерпеливо перебивает, видя, что Дазай снова открывает свой прелестный рот, чтобы что-то сказать. — Мы служили вместе. Мы трахались друг с другом. Признаюсь, отлично трахались. Но только не втирай мне, что этого достаточно для доверия.       — Как ты загрубел, а. Какой милый цинизм.       Дазай делает самое гадкое. Он наклоняется через стол и весело треплет Чую по волосам, будто ребенка за правильный ответ хвалит. Чуя вздрагивает, отталкивает чужую руку, но отхватить ее по плечо — не отхватывает. Начальство же.       А мог бы перехватить у локтя, заломать до хруста, грохнуть Дазая лицом в стол и...       Стоп.       Не тот сценарий.       Чуя мрачнеет с каждой секундой. Дазай же откровенно забавляется. У него в глазах — черти. Те самые, которые колют грешников вилами, пока те жарятся и корчатся на гигантской сковороде.       И те самые, которые не раз собирались в одного настоящего дьявола и брали над Дазаем верх.       Интрижка с ним была забавной. Правда крутой. Горячей. Добела раскаленной. Искрящей. Но…       — Не дуйся, — Дазай улыбается. — Просто проинформируй Акутагаву и приступай к новой работе.       — Сам проинформируй Акутагаву.       Дазай кисло морщится, точно вот-вот сблюет на свой чистенький стол.       — Я его на дух не переношу, аж есть после разговоров с ним не могу. Будь паинькой. Помоги.       Ну, конечно. Акутагава — больная Дазаева мозоль, которую он натоптал в трущобах, когда они вместе с Чуей в очередной раз искали новобранцев.       Акутагава — отвратительное сочетание фанатизма, жестокости и раболепия, направленного, впрочем, на одного лишь Дазая. Остальных, включая Гин, хоть заживо режь у него на глазах — даже не моргнет.       Надо ли говорить о том, с какой рожей Акутагава выслушает инструктаж от Чуи? Мысленно он наверняка будет кромсать Чую на части, беспрестанно сетуя, что вот это ничтожество, видите ли, теперь будет работать непосредственно на Дазая и постоянно несправедливо и незаслуженно пребывать в его божественном свете.       — Ладно, — Чуя соглашается так, словно его просят отпилить себе ногу.       — И еще кое-что, — Дазай совершенно обворожительно склоняет голову на бок и смотрит-смотрит-смотрит с этой дурацкой пеленой-поволокой. — Загляни ко мне сегодня после девяти. Я скину адрес.       — Это должностная обязанность? — конкретно в этом Чуя перечить не собирается. Ну, как он может?       — Вроде того. А теперь иди. У тебя много дел.       Чуя так и не успевает поглазеть на чертов аквариум.       Очень жаль.       Чуя даже не сомневался, что Дазай купается в деньгах и живет в самом сердце Йокогамы, но двухэтажная квартира на самой вершине небоскреба, точной копии Empire State Building, поражает воображение количеством нулей в цене за нее.       Здание, если уж начистоту, в представлении Чуи совершенно уродливое и чужеродное для общего вида Йокогамы. Фицджеральд отстроил его через пару лет после захвата власти как памятник себе американскому бизнесу и решил, что забавно было бы сделать его жилым.       И все равно — великолепно. Жилье Дазая — великолепно.       И дело отнюдь не в высоченных потолках и гулком эхо по огромному незаполненному пространству. Дело в коте. Настоящий кот с роскошной рыжей шерстью сидит на подоконнике и желтыми глазами следит за тем, как Чуя проходит в гостиную.       — Ебаный Скрудж Макдак, — возмущенно выдыхает Чуя и толкает Дазая в плечо, но к коту подойти не решается.       — Вообще-то это Чуя. Он злющий. И в последнее время очень плохо ест. Не знаю, что с ним не так, но в Йокогаме только три ветеринара, и все заняты на две недели вперед.       Чуя давится воздухом. Назвать кота в его честь — как мило, но как же, сука, нелепо.       — Как ты получил разрешение на кота? — у Чуи руки чешутся потрогать мягкую шерсть. — Кому ты занес в кассу?       Бесполезный вопрос. У Чуи все равно столько нет.       — Как-нибудь потом расскажу. Лучше иди погладь, — Дазай аккуратно подталкивает в спину. — Только смотри, чтобы в лицо не вцепился.       Котище при близком рассмотрении — воистину гигант. Килограмм семь веса. Хмурая морда. Чуя медленно тянет руку и кончиками пальцев едва-едва касается макушки. Он хочет погладить между ушами и за ними, но кот утробно рычит и щерится.       Чуя правда никогда не видел кошек так близко. Никогда.       — Не твой день, — комментирует Дазай, уже разливая по бокалам вино. — Он не в настроении. Попробуй как-нибудь в другой раз.       Чуя нехотя отходит от кота и садится на диван.       Дазай садится рядом и картинно запрокидывает голову.       — Ты ранишь мои чувства, Чуя, — театрально вещает он. — Нет, не ты, Чуя, а настоящий Чуя, — он бросает взгляд на кота.       — О чем ты?       Ебаная королева драмы. Такое неподходящее амплуа для важного человека.       — Мы были чертовски близки, — Дазай страдальчески выдыхает. — А ты даже не хочешь сесть поближе.       И он, вытянув с дивана ноги, несколько раз хлопает ладонью по своим коленям.       — Ну, давай, как раньше.       И вот ему, этому блядушному актеру, доверили больше двухсот наемников.       Чуя не менее драматично хмурится, как будто его только что нахуй послали, но в целом предложение ясно.       То раньше, о котором Дазай говорит.       То раньше одновременно и безупречно, и чудовищно.       Они порой оказывались на самых ебаных заданиях вроде зачистки кварталов от очередных повстанцев или уничтожения наемников другой корпорации. Они стреляли всю ночь напролет. Стреляли и убивали бежали. Стреляли и бежали то прочь, то навстречу врагу. Под утро вокруг оставались только следы пожара, изрешеченные трупы, отстрелянные гильзы на асфальте и ужасная боль от перенапряжения во всем теле. Не спасали даже стимуляторы, которыми их перед этим накачивали до звона в ушах.              И тогда Дазай, убедившись, что вокруг больше никого нет, устало сползал прямо на землю и прислонялся спиной к какому-нибудь зданию или столбу. Чуя безмолвно ложился головой на его колени, и так они ждали следующие минут пятнадцать до объявления общего сбора. Это было весомой причиной закончить раньше и отчитаться позже остальных.       Одежда воняла потом и кровью. Пальцы отказывались слушаться. Но Чуе было почти хорошо.       Потом было лучше. Они возвращались в штаб вместе со всеми, считали потери, сдавали оружие и разбредались на заслуженный отдых.       Наверное, ни для кого не было секретом, что Чуя и Дазай всегда уходили вместе. Благо, в двадцать втором веке до подобного никому нет дела.       Они заваливались в тот дом, который был ближе. В дом Дазая. Первые сутки просто спали. Вторые и третьи — то спали, то трахались. Порочный круг начинался с вина и заканчивался им же.       Странное время. Но очень памятное.       Как раньше.       Кто бы мог подумать, что в одной короткой фразе умещается столько смыслов.       Чуя делает именно так, как Дазай просил. Устраивается головой на его коленях и перебрасывает ноги через подлокотник. Удобно. Безопасно. По-своему уютно.       — Кстати говоря, — Чуя тревожно дергается, вспомнив одну деталь, — ты назначишь меня своим замом. Но ты не думаешь, что кто-то вспомнит те дни?       Дазай смотрит с недоумением и возмущением, будто сейчас назовет конченым кретином и скинет на пол.       — Ты вообще в курсе, сколько человек из того состава уже в могиле?       — Не уверен.       — Почти каждый.       — А те, что все-таки остались?       — Куплены с потрохами. Я бы не стал рисковать ни тобой, ни собой.       Утешает, но не сильно. Чуя глубоко в душе — самый дотошный параноик. Возможно, именно поэтому он до сих не пополнил списки погибших.       — Слушай, — неожиданно жестко требует Дазай. — Я не для того барахтался в дерьме, чтобы рухнуть на полпути.       Если полпути — карьерная лестница, то Дазай себя явно переоценивает. Выше хода нет, пока Мори не отбросит копыта. Если же полпути — срок жизни, то Чуе стоит напомнить ему о том, в каком возрасте теперь умирает стандартный японец.       Великолепный котище по-прежнему сидит на подоконнике и сверлит Чую хищным взглядом. Если все кошки когда-то были такими, то почему люди считали их милыми? Неужели людям правда нравилось становиться рабами шерстяных тиранов в своем собственном жилище?              — А работа, про которую ты говорил днем? — Чуя меняет тему неумело и резко. Дазай, конечно же, замечает и показывает это ироничной полуулыбкой.       — Кое-что ты знаешь, — Дазай запускает пальцы Чуе в волосы и принимается ласково перебирать их. — Манифест. Ты читал, да?       Чуя готов глаза закатить. То ли из-за того, как Дазай гладит, то ли из-за усталости от этого гиблого дела. Если Акутагава со своей извращенной любовью к пыткам ничего не нашел, то он и подавно не найдет. У Чуи куда меньше терпения. Явно недостаточно, чтобы методично ломать палец за пальцем, пихать иголки под ногти, а в ответ получать только вопли.       — Читал, но нихуя не понял. В смысле, нихуя не понял, почему я должен этим заниматься. Надо подождать. Фанатик проколется сам.              — Чуя-чуя, — с притворным разочарованием Дазай качает головой. — Непостижимы пути Фицджеральда. А раз непостижимы, так заткнись и делай.       Что-то в этот момент Чую в тоне Дазая откровенно напрягает, но пальцы прекращают трогать волосы и начинают аккуратно кружить по груди, цепляя пуговицы рубашки.       Это же, блять, как вернуться домой спустя много-много лет.       если вдруг забыть, какой отвратительной помойкой был дом, и нарисовать в воображении иное прошлое.