kingslayer

      Старое доброе безумие пробуждается толчками, которыми сердце разносит кипящую кровь по всему телу. Это безумие, соленое и колючее, выкручивает суставы и тянет жилы. Иссушает. Огромное мертвое море, но в нем — боже, помоги — хочется тонуть.       В последний раз это случалось шесть лет назад. Шесть долгих лет назад, когда Дазай носил ту же форму, что и Чуя, а уровень насилия вокруг зашкаливал и бил все мыслимые и немыслимые рекорды. Ну а потом — буквально через пару дней после очередного совместного загула — Дазай подал прошение на перевод и пропал из поля зрения Чуи. Должно быть, ему дали какую-то работу, которая требовала полного отречения, одиночества и секретности. Должно быть, он и сам хотел остаться, но по каким-то причинам не мог. Должно быть…       Чуя думал об этом несколько месяцев подряд, напрасно коря себя за одержимость и вдруг проявившийся синдром брошенной псины. Он шел то в один бордель, то в другой. Постоянно просил дать кого-то высокого и подтянутого (но не гору мышц) и с карими глазами. Администраторы борделей старались, правда старались угодить и дать лучшее, но это было до отвращения — как унизительная прилюдная пощечина — не то.       Однажды был кто-то относительно похожий, но Чуя, неожиданно для себя, бросился на него как какой-то ебаный дикарь. В итоге — чаевые сверху и сбивчивые извинения.       Мрак.       — Я скучал.       Скрывать нечего. По крайней мере, от Дазая с его пугающей дьявольской проницательностью и умением забраться под самую кожу и дойти до сути, до кровящего нутра, до обнаженного сердца.       Ну, пусть наконец-то скажет, что скучал тоже. Разве он не замечает, как это уместно? Как правильно? Если бы он сказал два слова — Чуя благодарно растекся бы в его руках, но Дазай на то и Дазай, чтобы быть идеальным партнером и при этом никогда не следовать ожиданиям, а лишь ломать их, ломать, ломать и самодовольно упиваться разрушениями.       Чуя заталкивает обиду поглубже, и черт знает как, но вот — он уже на Дазае, вжатом в диван, целует сухие губы, под челюстью, шею, ямочку между ключицами. Не дано безраздельно владеть и удерживать — хотя бы раскрась метками, оставь красные пятна бесстыдных засосов, яркие фиолетовые — зубов. Руки настойчиво лезут под рубашку, мнут хрустящую от чистоты ткань, пальцы впиваются в ребра, точно хотят раздавить и сквозь костяное крошево дотянуться до последних неопровержимых доказательств того, что Дазай — еще человек, а не отлаженный набор дорогих имплантов.       Дазай тихо смеется в макушку Чуи. Этот смех — вечный смех в темноте, разный и одинаковый одновременно. Они множество раз падали, падали на самое мерзкое, самое илистое дно, слепцами ползали по нему наощупь, а Дазай продолжал смеяться.       Этот смех, мягкий и будто бы потусторонний, — катализатор.       Смешно иметь рядом кого-то, кто настолько безнадежно одержим тобой даже спустя годы? Да пожалуйста. Потому что Чуе нравится. Всегда нравилось.       Чуя перехватывает запястья Дазая, сжимая до боли, но будь все так просто — ему не было бы интересно. Дазай выкручивается с завидной ловкостью, показывая, что ничего не забыл и не растерял. То проворство, с которым раньше калечил и убивал, оборачивается мягкой насмешкой над Чуей. Он смотрит, мол, «Ну и что ты мне сделаешь?», а Чуе остается смехотворная малость — зло укусить его за плечо.       Нефтяная чернота расширенных в полумраке зрачков затягивает в себя с непреодолимой силой. Чуя в курсе, что Дазаю долго в глаза глядеть нельзя. Чуя в курсе, что это — хуже любых наркотиков, и тех, что в Йокогаме произведены и лицензированы, и тех, что подпольно продают на окраинах. Но много ли толку от знания, на которое плюешь с завидным тупым упорством?       — Ты и вроде изменился, и вроде прежний, — Дазай шепчет в приоткрытые губы (его, Дазая, губы — немного припухшие и покрасневшие). — Не понимаю.       — Да что тут понимать? Главное, что я…       Нет.       Нет-нет-нет.       Каждое слово — взвесить и оценить, потому что Дазай их, неосторожные слова, собирает, скрупулезно коллекционирует и в самый неподходящий момент обращает против Чуи. Такое случалось постоянно. Чуя больше не попадется. Он поумнел. И, наверное, все-таки зачерствел.       Пусть Дазай расставляет свои медвежьи капканы на кого-нибудь другого, менее удачливого и умудренного печальным опытом.       Пусть Дазай не радуется, что так легко заслужил эту любовь.       (Впрочем, правда легко).       (Ведь он был единственным, с кем Чуя так часто оставался наедине).       (Он был первой протянутой Чуе рукой).       (И самым холодным плечом, на которое можно было опереться).       — Не будешь договаривать? — Дазай убедительно изображает разочарование.       В том-то и дело, что изображает.       Поэтому:       — Нет, передумал.       Очередной смешок — горячим дыханием в ухо и мурашками по спине. Чуя детально представляет, как наконец-то разденет Дазая, как вытащит его из этих дорогущих тряпок, развернет, точно долгожданный подарок на Рождество, и опять погрузится в омут беспамятного желания. Дазая всегда было мало. Никогда не получалось отхватить свое с запасом на будущее.       И вдруг — мерзкая трель, просверливающая виски высокими частотами. Навязчивый дверной звонок. Как обычно — невовремя.       — Да ладно, блять? — Чуя от раздражения готов выть. Вот буквально выть, громко и противно, пока у Дазая не лопнут перепонки.       — Посиди тут и не высовывайся, — Дазай выползает из-под Чуи, поправляет и застегивает рубашку, приглаживает волосы и быстрым шагом выходит в прихожую. Чуя, оставшийся на диване, видит только длинную прямую тень. Сначала одну, тень Дазая, а потом вторую, почтительно сгорбленную, пониже и пошире.       — Вы говорили прийти лично, если что-то случится, — угрюмо бормочет незнакомец.       — И-и-и? — с нажимом тянет Дазай.       — Двадцать минут назад доложили. Опять никого не поймали. Следователи прибыли на место.       — Скажи им, что я сейчас приеду, и если к этому моменту кто-то из них что-то испортит на месте — я их нахуй поувольняю. Так и передай. Прям слово в слово.       Голос Дазая — сплошной яд, угроза и оголенный нерв, который лучше не трогать. Не знай Чуя его так близко — сам бы испугался. Впрочем, как раз от тесного знакомства с нравом и привычками Дазая должно становиться страшнее.       Ночной гость сбивчиво оправдывается и заискивающе обещает, что все будет сделано в лучшем виде.       — Иди уже. Быстрее. И адрес мне отправь.       Дверь закрывается с тихим щелчком замка. Удивительно, что только одного. Человек вроде Дазая в вопросах безопасности должен проявлять больше дотошности и паранойи.       Дазай возвращается в гостиную, подхватывает с журнального столика бокал с остатками вина и залпом допивает.       — Собирайся.       Чуя рывком садится, вопросительно смотрит, собираясь невпопад возразить, но руки сами тянутся, чтобы застегнуться и оправить одежду.       — Куда едем?       — В трущобы. В дерьме ковыряться.       — А поподробнее?       — У нас опять… Манифест, — Дазай мрачно опрокидывает бокал, чтобы сделать еще глоток, но там пусто. — Эти психи никак не унимаются. Надо съездить. Мори вторую неделю ебет мне голову.       Чуя потягивается, разминая спину, и с сожалением замечает: Мори ебет Дазаю голову, а могли бы просто ебаться, вдвоем, без начальства и трупов.       Чуя вызывает нескольких своих людей, чтобы обеспечить Дазаю сопровождение, но Дазай не дожидается прибытия Гин с ее ребятами. Он раздраженно мотает головой и говорит:       — Там сейчас все оцеплено. Полиция по периметру. Как думаешь, кто-то рискнет сунуться?       Едва ли. Но протокол есть протокол. Сотрудник ранга Дазая должен появляться в трущобах только по экстренным, из ряда вон, случаям и с охраной хотя бы для вида. И если что-то все-таки случится, то Чуя, по крайней мере, не будет виноват в нарушении норм безопасности.       Спорить, однако, бессмысленно.       Они проезжают центр Йокогамы. Чуя молча ведет новенькую машину Дазая, молчаливо восторгаясь отзывчивостью и плавностью управления.       — Там автопилот есть, — деловито сообщает Дазай, и в нем на секунду вновь мелькает тот юнец, который всегда хотел быть самым главным и не брезговал выебнуться любой тривиальностью. Потом он, кажется, вспоминает, что ему уже ничего не нужно доказывать и начинает по очереди вызванивать множество незнакомых Чуе людей. С каждым из них Дазай разговаривает так, словно ему по гроб должны.       — Как это вышло? — спрашивает он снова и снова. — Где усиленные патрули? И почему дополнительные камеры до сих пор не установлены?       Наверное, бедолагам совсем нечего ответить, потому что звонок за звонком Дазай лишь свирепеет.       Тем временем пейзаж за окном резко меняется. Вместо блестящих высоток, бесконечных витрин и парков, подобных оазисам, вокруг появляются обшарпанные многоэтажки и уродливые рынки, которые работают даже ночью и продают бог знает что. Чуя мельком косится на Дазая, чтобы понять, вызывают ли эти виды у него хоть какой-то отклик. Нет. Совершенно точно — нет. Ничего, кроме пренебрежения и отстраненного созерцания. Легко забыть, откуда ты пришел, если поставить себе цель.       Одно из зданий на углу — до сих пор наполовину разрушенное, со следами копоти на стенах и выбитыми стеклами.       — А вот тут мы трахались однажды, — Чуя, конечно же, не помнит, но почему-то на все сто уверен.       — Вообще-то через улицу, — невозмутимо поправляет Дазай.       Что ж, попытка зацепить провалилась.       Нужный квартал встречает ярко-желтыми лентами ограждениями, красно-синими мигалками и черными спинами, сгорбленными над чем-то бесформенным.       Дазай выходит из машины, едва-едва она останавливается, и все спины натягиваются струнами: тени перед ним расступаются, и молчаливые полицейские поднимают ленты. Перед Чуей тоже, но лишь потому, что он приехал вместе с Дазаем, а значит, должен быть кем-то важным.       — Следователь Куникида, — представляется высокий человек в очках. — Извините, но я обязан проверить ваш допуск.       На первый взгляд этот Куникида — единственный, у кого не дрожат колени. Дазай цедит чуть ли не по слогам, будто пытается нерадивому ученику сложную тему объяснить:       — Откройте список авторизованных Огаем Мори за последние полчаса. Осаму Дазай.       Одна эта фраза и магически сильное имя Мори — прямой и четкий сигнал пропустить Дазая дальше, но Куникида, вопреки негласному правилу заискивать и бояться, на мгновение замирает, погружаясь в свой интерфейс. Ну что за идеальный сотрудник, а. Ему бы в таможне работать, где на любой чих есть свое правило, но не в следствии, где все зависит от того, кто именно чихнул.       — Действительно, такая запись есть. Проходите. Наш эксперт, Акико Йосано…       Женщина с короткой стрижкой не дает договорить. Она выходит откуда-то из тени и фамильярно хлопает Куникиду по плечу. Ее руки затянуты в перчатки. Чуя надеется, что это не те самые, в которых она осматривала тело. Он припоминает, что большую часть работы медицинских экспертов выполняют сканеры, но порой приходится ведь и прикасаться к телу.       — Акико Йосано, первая криминальная лаборатория, провожу первичный осмотр, — она делает подобие реверанса, сверкнув своими хищными глазами.       Порой Чуя жалеет, что не установил ничего, кроме перечня обязательных для ударной группы имплантов: подкачка кислорода в экстренной ситуации, мониторинг сердца, и — ничего в мозг. Будь у него что-то из последних протестированных разработок «The Royal Guild» — информация о Йосано отобразилась бы прямо над ее головой. Процесс полной автоматизации начался относительно недавно, лет двадцать назад, и Чуя не всегда уверен, что поступает правильно, отказываясь от дальнейшего апгрейда.              Но.       Тут же он вспоминает, как Дазай умеет находить уязвимости в прошивке и перегревать чертовы импланты, а то и вовсе перенастраивать их от и до. Вспоминает, как кричат люди, когда их мозг буквально зажаривается. При таком раскладе легче остаться в прошлом веке. По крайней мере, пока выходки Дазая по-прежнему возможны.       Йосано, кажется, тоже не увлекается модификациями. Максимум, что у нее есть, — медицинские интерфейсы. Это становится очевидным, когда она переспрашивает:       — Осаму Дазай? Никогда не слышала. Вы, наверное, из другого отдела?       — Глава ударной группы, — гордость звенит серебряной монеткой под конец предложения, но Чуя знает, что никто другой этого не замечает.       — О-о, — тянет Йосано без особого удивления. — Получается, и вам стало интересно? Что ж, тогда вы зря приехали. Для вас работы нет.       — Я все равно хотел бы взглянуть, — Дазай неприязненно морщится.       — Не имею полномочий отказать, — легко бросает Йосано. — Первичное вскрытие показало… очень чистую смерть. Все, что вы увидите, произошло после остановки сердца.       Дазай делает небрежный жест рукой, и Йосано замолкает. Она кивает в сторону непонятной кучи, накрытой пленкой, и всем видом демонстрирует, что провожать не свое начальство от точки А до точки Б не собирается. Дазая, впрочем, это не особенно трогает. Он, не попрощавшись, идет вперед, и Чуе приходится последовать за ним.       Дазай в своем пиджаке, небрежно накинутом на плечи, — как большая черная птица, кладбищенская ворона, застывшая на ветви дерева у разрытой могилы. Чья могила? Да чья угодно. Достаточно встать у Дазая и его непомерных амбиций на пути.       Слухи — такая штука, которая распространяется даже через мертвецов. Особенно через мертвецов.       Бирка в морге убедительнее пересудов.       А Чуя и бирки видел, и пересуды слышал.       Дазай опускается на корточки рядом с пакетом и без предупреждения отводит назад матовую пленку. В нос Чуе бьет отвратительный запах бойни. Дазай едва заметно вздрагивает, стойко сдерживая рвотный позыв, и пристально вглядывается в бесформенное нечто.       Это нечто было человеком меньше часа назад.       Это нечто дышало, говорило и, скорее всего, боролось за жизнь.       — И вот этого психопата ты хочешь выследить? — Чуя брезгливо отступает назад. Вынужденная мера. Запах крови такой плотный и густой, что оттесняет плотными волнами.       Где-то здесь, на асфальте, должно быть лицо, но его нет. Стерто выстрелами. Где-то должны быть руки, и их тоже нет (найдены в трех метрах отсюда). А на стене — уже знакомое по тону послание.       «Корпораты — не ваши благодетели».              — Если я его — или их — не выслежу, Мори не даст мне спокойно жить, — Дазай сдается, закрывая нос рукавом, и тоже, встав на ноги, отшатывается. — Скоро люди в трущобах начнут бояться. А значит, засомневаются в силе корпорации.       Чуя едва-едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Вся жизнь местных — один большой повод для сомнений. Нищета, грязь и голод, становящиеся безнадежнее и суровее с каждым годом. Пара трупов погоды не делают.       Дазай резко оборачивается, и его глаза лихорадочно сверкают, но все, что он делает — зовет к себе Йосано. Она неспешно подходит, словно прогуливаясь, и вопросительно вскидывает брови, мол, «Понравилось, мистер дорогой пиджак?».       — Уберите тут, — твердо командует Дазай.       — Но мы еще не закончили осмотр места. Мы даже личность погибшего не установили.       — Заканчивайте быстрее и приступайте к чистке. Если найдутся свидетели — всех ко мне немедленно.       — Торопиться нельзя, — раздраженно возражает Йосано. — Мы можем что-то упустить.       — Быстрее, — Дазай нетерпеливо повторяет, накатывает тонным прессом и голоса, и жесткого взгляда. — Даю разрешение. И только попробуйте не воспользоваться им.       Йосано давится протестом. Он застревает у нее в горле каким-то клокочущим сдавленным звуком. Этот звук она вовремя ловит и размазывает диковатой улыбкой по губам.       — Извините, но я подам жалобу на нарушение порядка следствия.       — А рассматривать ее буду я, — отвечает Дазай. — И вряд ли найду хоть одно нарушение. До вас не доходит, что вот это, — он указывает рукой на тело, — плохая картинка для местных? У нас и так проблемы. Соберите всю информацию, какую удастся, в течение часа, отошлите ее мне, а потом — приберитесь.       Йосано тщательно взвешивает каждое слово Дазая. Работа мысли отражается на ее лице хмурой складкой между бровей. В конце концов, ей нечего противопоставить. Полиция и эксперты — низшее звено. Все их рапорты действительно в итоге оказываются у службы безопасности корпорации.       — Принято, — Йосано кивает. — Хорошего вечера.       Она устремляется к Куникиде, шепчет ему что-то на ухо, и тот с недоумением смотрит на нее в ответ.       — Пошли отсюда, пока они снова не решили поспорить, — Дазай утягивает Чую прочь. — Вон тот, в очках, точно решит.       Уже в машине Чуя спрашивает:       — Это правда? Мори дал приоритет неразглашению?       — И без Мори ясно, почему нельзя копаться в трупах на глазах у жителей трущоб. Он поймет. Он всегда был рациональным.       — Ясно. Еще одна бездушная тварь.       — Другие не выживают.       В зеркале заднего вида Чуя ловит взгляд — усталый, но отчего-то полный мрачного торжества. То ли упоминание Мори на Дазая так действует, то ли мелкая победа над бюрократами из следствия. Так или иначе, черт с ним.       Мерзкая картинка назойливо мелькает в темноте закрытых век.       Чуя открывает глаза и видит все то же.       Результаты экспертизы вносят ноль ясности.       Погибший — сотрудник корпорации. Какого черта он оказался в трущобах без сопровождения — неизвестно. Кого он там встретил и как провел последний час — тоже. В заключении указано, что в желудке найдены остатки непереваренного риса (комментарий под сноской от Йосано: «хоть разогревай и доедай»), а значит, несчастный вдруг сорвался с места сразу после ужина и потащился в гетто навстречу своей уродливой смерти. Там его системы почему-то отключились, условный «черный ящик», который сотрудники банков обязаны устанавливать, не работал, поэтому последние кадры — гостиная его собственного дома.       Итог: изувеченное тело в подворотне. Разумеется, не под камерами и не под системами идентификации.       — Может, у него просто крыша поехала? — Чуя утомленно массирует ноющие виски. — Такое иногда бывает, если установишь слишком много всякого дерьма в голову. Сбой чипов, конфликт программного обеспечения.       — Его пропустили на контрольном пункте. Там стоят рамки, которые сканируют состояние имплантов, — Дазай разбивает теорию небрежно, наотмашь, не отрывая сонных глаз от аквариума. — У нас есть записи. Дежурные проверили документы, все совпало, и он спокойно проехал дальше. Без оружия и безумных выходок.       — Он заявлял цель визита?       — Он работал в финансовом секторе. Рядовой дежурный никогда не задаст лишних вопросов такому человеку; что должен — проверит, но не больше.       — А ты что думаешь?       — Думаю, он занимался контрабандой. Возможно, возил нелицензированные наркотики в центр. Не суть. Суть в том, что кто-то поднял руку на корпората. И поднял… удачно.       Легче не становится. Головная боль начинает перетекать из висков в затылок, набивая его ватой. Изображение, предельно четкая и качественная голограмма с места преступления, висит в нескольких сантиметрах от пола. При желании голограмму можно развернуть и покрутить под любым углом, чем Чуя и занимается в последние полчаса, имитируя бурную деятельность.       — А предыдущие две жертвы?       — Корпораты, конечно, — Дазай стучит кончиком пальца по аквариуму, следя за одной из рыбок. — Иначе Мори не пошевелился бы. Да и я тоже.       Стоит помянуть Мори, и створки дверей разъезжаются. На пороге возникает то самое бледное и мрачное лицо, которого Чуя прежде вблизи никогда не видел. Только на брифингах, на огромных экранах в конференц-зале.       Мори осматривает трехмерную голограмму и сквозь нее проходит в центр комнаты. Он одет немного старомодно, но, очевидно, безумно дорого; в какой-то толстый пиджак и прямые брюки. Его взгляд — смесь скуки и непередаваемого отвращения ко всему вокруг.       Дазай отвлекается от рыбок, выпрямляется во весь завидный рост, отбрасывает с лица мягкие пряди и поворачивается к Мори.       — Мой заместитель, — Дазай коротко кивает на Чую, который в этот момент уже подрывается с кресла, чтобы предстать перед начальством если не в полной красе, то, по крайней мере, с достоинством. — При нем можно говорить.       Мори совершенно не интересно. Хоть заместитель Дазая, хоть, блять, инопланетянин. Все равно — пыль и прах под ногами. Он, как будто толком не проснувшись, смотрит на Чую и хмыкает. Знак предельно ясен — сядь и заткнись, не говори ни слова, пока не спросят.       — Есть подвижки? — вопрос Мори не предполагает угрозы, но она там точно есть.       Дазай, на удивление, не торопится с ответом, а Чуя, памятуя о нраве Мори (почти все — наверняка вымысел, но если хоть четверть баек — правда, то лучше молчать и молиться), не торопится заполнять паузу.       — Понятно, — выдыхает Мори.       Не такой уж он и страшный. Высокий мужчина, лет сорока, с отвратительной любовью к ретро в одежде. Изрядно заебавшийся. Вроде все. Чуя обещает себе больше не верить россказням, но вдруг выражение лица Мори резко меняется от утомленного к воистину демоническому: глаза сужаются в прищуре, сверкая неприкрытой злобой, и губы кривятся чуть ли не до оскала.       — Кто-то осмелился задеть корпорацию, — тихо и вкрадчиво проговаривает Мори, — а ты до сих пор не роешь землю, чтобы достать ублюдков?       Голограмма на полу — неопровержимое доказательство вины Дазая. Пусть и не полной, но все же: такого в принципе не должно было произойти. Именно для этого Фицджеральд держит полицию и личную службу безопасности, целый штат бесталанных дармоедов.       — Люди запаникуют, — мрачно продолжает Мори. — Но что хуже всего — первыми запаникуют наши, когда осознают, что есть шанс оказаться в гробу преждевременно.       — Нашим давно пора осознать, что жизнь, даже здесь, — не парк развлечений.       — Мальчик мой, — Дазай давно не мальчик, но да ладно. — Это мы с тобой понимаем. И еще процентов двадцать от всех, кто хоть раз видел доклады полиции. Но остальные карабкались повыше не для того, чтобы опасаться каких-то безумных оборванцев. Корпорация их кормит и защищает. Таков договор. Остальное — твоя забота.       — Развяжи мне руки.       Иронично. Учитывая, что они у Дазая замотаны бинтами. Что там внизу — Чуя понятия не имеет, но вопрос — не вопрос. Со всем их послужным списком там должны быть шрамы, которые Дазай по какой-то причине не удаляет.       — Каких полномочий ты хочешь? — Мори устало тянет взгляд к лицу Дазая.       — Убери лишнюю полицию. Я составлю список людей, которые уже работали на местах преступлений. Их можно допускать до следующих инцидентов.       — Что делать с рядовыми копами? Они приезжают на вызовы, а потом болтают всякое. Ты не изолируешь их.       — Распорядись, чтобы их сразу же идентифицировали и привозили к нам. Здесь их убедят молчать.       Дазай определенно забывается. Его тон — почти тот самый тон, которым отдают приказы. Опомнившись, он мягко добавляет:       — Пожалуйста. Если моя просьба не принесет хлопот.       — Закон не для всех, да? — смешливо спрашивает Мори. — Что ж, я пущу запрос выше. Одобрят — сделаем.       — Спасибо.       Вместо прощания Мори кивает и неторопливо выплывает из кабинета. Двери за ним автоматически закрываются. Чуя ждет несколько секунд, на всякий случай прислушивается к шагам, но их нет — звукоизоляция здесь отменная.       — Вы с ним на «ты»? — Чуя спрашивает с легким недоумением.       Дазай жмет плечами.       — Мы проглотили много дерьма вместе. Ничего более.       Он снова отворачивается к аквариуму и принимается меланхолично разглядывать рыбок. Чуя рад бы поменяться местами, но для него сегодня уготована только проклятая голограмма.       Датчик издает короткий предупреждающий сигнал и слабо вибрирует на запястье. Сердечные показатели в норме, но в крови уже набралось ноль целых шесть десятых промилле. Заботливая система подсказывает, что нужно сбавить обороты, но Чуя переводит назойливую игрушку в режим полной тишины и наливает себе еще.       На самом деле, алкоголь в двадцать втором веке — страшный моветон. Наука научилась обманывать медиаторы и подсовывать покупателю пилюли, с точностью имитирующие все ощущения и стадии опьянения. Из плюсов: можно принять вторую пилюлю и через пятнадцать минут твердо стоять на ногах. Из минусов: Чуя давно пристрастился к контрабандному алкоголю, особенно к виски, ввозимому откуда-то с Британских островов.       И, надо же, какое счастье и какая великая неожиданность, что у Дазая и такое дома есть. Без маркировки — два ящика первоклассной отравы, дожидавшейся Чую, кажется, с момента покупки.       — Очень мило с твоей стороны, — тянет Чуя, развалившись на диване. — Так и знал, что ты держал при себе небольшой подарок.       — Это для гостей. Если вдруг придется приглашать кого-то вроде Мори, — Дазай отвечает, сидя спиной к Чуе. Последние полтора часа он пялится на до тошноты знакомую голограмму, всячески переворачивая ее, увеличивая и уменьшая.       Ну, конечно. Для гостей. Для высокопоставленных гостей с манией величия и полной одурью от денег.       Чуя фыркает, распуская заметно отросшие волосы, и запрокидывает голову. Потолок — не очень интересно, но спина Дазая — еще скучнее. И обиднее, что ли.       Если что, он не напрашивался. Дазай сам позвал его к себе, когда на часах было восемь вечера, а они по-прежнему сидели в кабинете и рылись в скудных материалах от полиции.       На данный момент известно, что все трое жертв в короткий промежуток времени — корпораты. Зверски убиты. Выставлены на показ. Вот просто так.       Из них ведь даже не вытащили импланты, которые можно продать на черном рынке. Ничего не украли из личных вещей. Часы за двадцать тысяч долларов так и остались сверкать на одном из тел.       Если бы Чуя пошел на что-то подобное, то, скорее всего, лишь ради сиюминутной выгоды. Так бы он рассуждал, если бы до сих пор пребывал в чудовищной нищете на улицах окраин. Но какая выгода, когда за тобой пущены ищейки Мори из службы безопасности, а ты даже ничего не поимел с этого?       Три трупа. Три доходчивых лозунга на стенах. Гиблое дело.       На кухне требовательно орет кот. Чуя покормил его пятнадцать минут назад. Он осторожно приблизился к автоматической кормушке и гордо нажал на кнопку, заново выставив таймер кормления. Кот, конечно, не был впечатлен. Он презрительно глянул на Чую наглыми глазами и вновь не дал себя коснуться.       Кого-то напоминает.       — Нашел что-нибудь?       Аналогичный вопрос Чуя задавал уже пять раз за вечер.       — Один гигантский плевок в рожу корпорации.       — Отлично. Позови, как ототрешься.       Дазай медленно оборачивается и недовольно косится на Чую. Этот его взгляд, полный призыва поскорее заткнуться, — лучшая награда в конце нудного дня. Греет душу и поднимает настроение.       В сущности, что они раньше всегда делали хорошо, так это грызлись. Не по-настоящему, больше для накала и без того дурацких отношений, но Чуе нравилось. Так он держал руку на пульсе и знал, что в Дазае по-прежнему оставались простые человеческие слабости. Сейчас Чуя не уверен. Дазай ведь не зря столько крутился среди гиен — наверняка научился разыгрывать феноменальные по своей реалистичности спектакли.       — Пей дальше.       Кажется, вместо «пошел нахуй».       — Пей со мной.       Дазай лениво салютует стаканом, который опустошается утомительно медленно, и опять отворачивается.       — Ты все равно ничего не найдешь, если будешь сидеть и пялиться на это дерьмо, — Чуя даже не смотрит в сторону голограммы, ему днем хватило. — Акутагава носится по всей Йокогаме. Гин я тоже отправил с отрядом. Что-нибудь да откопают.       — Если тебе так нужно мое внимание, то скажи об этом, а не перекидывай все на других, — Дазай потягивается, разминая затекшие плечи. — Тем более на Акутагаву. Я его на дух не переношу, но он же, блять, на грани нервного срыва.       — Ничего, у него в страховку и психиатр включен.       — Жалко, что Акутагава к нему не ходит. Ему было бы полезно, — Дазай, практически не моргая, созерцает отвратительно четкое изображение.       — Кому? Акутагаве или психиатру?       — Обоим. Психиатр, по крайней мере, получил бы ценнейший опыт.       — И пулю промеж глаз.       — Значит, это хуевый психиатр.       Перебрасываться бессмысленными фразами о таком же бессмысленном Акутагаве — очередной экскурс в прошлое. Когда-то они могли часами перемывать кости людям, до которых им не было никакого дела. Славное было время.       Ноль целых семь десятых промилле.       Язык Чуи — его вечный враг. Развязавшись, всегда действует вопреки. Но, может, это — всего лишь месть за выжженные алкоголем рецепторы.       — Плевать на Акутагаву, — выпаливает, как будто разом снимает с себя весь хмельной морок и вместо него впадает в какую-то иную грань дурости. — Другое интересно… ты сказал, что вы с Мори на короткой ноге только из-за дерьма, через которое прошли.       — И?       — Это правда единственная причина?       — Пожалуй.       Ответ неудовлетворительный. Полый. Состоящий целиком из воздуха и пространства для маневра. В общем, истинно Дазаевский. Этим всегда бесил. Этим всегда кусал и жалил. Из него вышел бы неплохой дипломат, но, увы, с одним существенным изъяном — для дипломатии такая жажда крови не годится.       — Тебя задевает? — Дазай выключает голограмму, изображение гаснет моментально. Он разворачивается на барном стуле, который специально притащил с кухни.       — А тебя бы не задело?       — Нет, потому что я и так знаю, как ты шлялся все эти годы.       Ну, конечно. У Дазая есть неограниченный доступ к досье любого своего подчиненного. Он уже наложил свои руки на все — медицинские данные, психологический профиль, послужной список. Никаких секретов. У Чуи никаких. А у Дазая — целая дурно пахнущая куча.       — Так легко, — Чуя жалеет, что вообще начал разговор. — Съебаться неизвестно куда, а потом, спустя несколько лет, шарить по моему досье и тыкать пальцем в любое сраное пятно на нем. Ты же, блять, совсем от реальности оторвался в этом своем симпатичном коконе связей и денег.       — Осторожнее, Чуя.       Голос — мягкий, но до тревожного ровный. Глаза — темные-темные. Улыбка — змеиная.       — Осторожнее, — повторяет он. — Иначе я могу подумать, что до сих пор чего-то для тебя стою. А быть моим очень непросто. Особенно теперь.       — Так скажи об этом, — Чуя зеркалит с садистским удовольствием. — А не перекидывай все на обстоятельства.       Дазай принимает условия. Впрочем, если принимает, то никаких условий в действительности и нет. Трудно найти человека более неспособного к командной игре на партнерском договоре.       Он в примирительном жесте поднимает обе руки, словно сдаваясь, но Чуя особенно не радуется. Все миролюбие и покорность — маленькая фикция для большого наеба.       Дазай покидает свое место, встает легко, как если бы нисколько не устал, и бесшумным шагом преодолевает несколько метров на пути к Чуе. Этот шаг выдает его прошлое. Прошлое убийцы. Чертовски умелого убийцы. С невесомым присутствием и ужасно тяжелой рукой.       Эта рука, бесконечно приносившая смерть, ложится на щеку Чуи. Дазай склоняется низко-низко, гипнотизируя бархатным взглядом, и задает один-единственный вопрос:       — Будь моим? Снова.       Это почти ничего не значит.       Чуя в курсе мелкого шрифта контрактов Дазая. И в курсе, что контракты эти подписываются исключительно кровью, которую перед этим по капле нужно выцедить из себя. Но… может, он тоже сумеет? Тоже сумеет в нужный момент сдать назад? Уж теперь-то, когда он совсем взрослый, должно хватить хладнокровия.       (или глупости, чтобы наебать самого дьявола, и поплатиться, со всеми неустойками и штрафами).       — Только если в этот раз ты не исчезнешь.       — Надо же, и ты научился торговаться.       — У тебя учился.       — Тогда ты должен быть хорош в этом.       — Не сомневайся.       Чуя крепче сдавливает пальцы на чужом горле, ловя и дыхание, и дрожь.       Ну, сожми сильнее и задержи, — избавишься от бескрайнего моря проблем.       Нет.       Дазай под Чуей — прекраснее Эдема и горячее ебаного адского пекла. Растрепанный, бесстыдный и ни капли не раскаивающийся. Разводит ноги, выгибается в пояснице, намертво вцепляется в плечи. В общем, все именно так, как нужно. Но эти глаза, эти блядские глаза с поволокой, — самый смертоносный компонент яда, который они вдвоем прямо сейчас вываривают в своих сердцах.       Дазай смотрит, не отрываясь, и на перебитом дыхании повторяет свой злосчастный вопрос:       — Будь моим?       Хитрый сукин сын. Знает, что ему невозможно отказать.       И Чуя, толкнувшись глубже в последний раз, соглашается.       Что ж, порой люди продают свои души и за меньшую цену.