kingslayer

      Руки.       Он смотрит на свои и Дазаевы руки всю дорогу до Йокогамы.       С рук ведь все и началось много лет назад. Тоже с двух. С одной — по-господски протянутой ему, и со второй — его собственной, внутренним содроганием-толчком выброшенной навстречу неясной судьбе. С черных кожаных перчаток, с жесткого пожатия-прощупывания, с пальцев-паучьих-лапок. С предложения-дерзновения. Иди за-мной-со-мной или иди к черту. К богу, если повезет. Куда угодно. Ну же.       Это было неизбежно. Когда выбираешь между лишь возможностью выжить и непременным угасанием — выбор не является выбором. За Дазаем ждал другой мир, а за Чуей — никакого вовсе.       То же самое с Гин. То же самое с тысячами, которых подобрали, как слепых котят, на голодных улицах, и с осторожной кошачьей натуры переучили-натаскали на свирепую волчью. У ребенка клыки мягкие, особенно при хроническом недостатке кальция, крошатся, а у оборотня — стальные, и если тело сталь не производит — медицина поможет, а в довесок к медицине — бойцовская муштра и жесткая пища из волокнистого, сочащегося кровью, мяса и костей целиком. Тебе дали чем и что перегрызать, на глотку и хребет указали пальцем, а ты уж постарайся, чтобы дар не пропал впустую.       Ах, руки. Не кусай те, что тебе кормят. И уж тем более — не вырывай в припадке полнолунной ликантропии с жилами из плечевого сустава. Учись отличать своих от чужих по запаху, но помни, что и запах — не панацея от приказа. Слово вообще важнее. Слово того, кто ведет стаю. Правда, и вожак меняется по слову. Сегодня тот, завтра — другой. Casus belli без casus, зато belli хоть отбавляй. Но ты будь внимателен, держи нос и ухо по ветру. Тогда, наверное, не ошибешься. Тогда — преуспеешь.       Наставления человека современного. Человека, которому предназначено превзойти себе подобных и самого себя. Таким является Дазай. Таким должен был стать Чуя. Должен, но не сумел. Что-то у него с обонянием. Да и с ухом проблема. Вечно прислушивается к чему-то не тому.       Взять хотя бы этот тоненький голосок на задворках сознания. Он шепчет, что нож в чехле на поясе — штука малоэффективная, но держать ее все равно нужно при себе. И при необходимости — завершить ею то, что не удалось другим.       Их везет немой болванчик, исправно объезжающий все ухабы, в том числе и разговорные. Их много — и неровностей, и запинок, хоть Чуя и не стесняется говорить при постороннем. Какая разница, если этот посторонний — без часа потусторонний? Мертвецы чрезвычайно бережны к чужим секретам.       Как сумел взломать Элис?       Долго ждал. Долго ждал, пока бедняжка не поставит себе в голову что-нибудь такое, до чего дотянутся помехи и изобретательная нечистая совесть. Для этого пришлось долго обрабатывать. Долго капать Мори на мозг, что лучший телохранитель — механический телохранитель. Капать Мори на мозг, чтобы тот капал Элис на мозг, что мозг — вовсе не мозг, а склизкий органический сокет для десятков чипов.       Ухаб.       Да, болванчик не переживет эту ночь, но слишком близко подбираться к теме Мори — нарисовать ему мишень на лбу. Мишень для Дазая, конечно же.       Ладно. Поехали дальше. А был ли действительно договор? Ну, того самого. Главного. Покойся, дрянная душа, тебя больше не потревожат. Только если недобрым словом и мутной памятью.       Да, был. И даже какая-то предыстория, но Дазай не в курсе. Пропустил мимо ушей. Пренебрег. Тем более — это никак не влияет на привлекательность возможности. У них там у всех всегда одно — не поделили власть, не нажрались досыта, запустили руку в чужой карман по локоть, а хотелось по плечо и, наконец, с головой.       Ну да. Casus beli.       А что с с манифестом, с корпоратами, которые первыми пошли вперед ногами на вынос?       Да ничего. Отобрал жизнь у тех, которых заебался видеть на совещаниях по понедельникам. Так, чтобы не слишком мелких, но и не слишком крупных. И пару раз — совершенно случайных, косвенных, чтобы получше спутать следы. Связь такая штука, которую иногда прослеживают, или хуже того — находят вслепую, но против воли случая и нет приема. Там была парочка криминалистов, парочка судебных медиков, которым не понравились кишки по фонарям. Ничего особенного. Ничего выдающегося. Просто стояли чуть ли не до утра, сканируя место преступления, и достоялись до озарения. Не то чтобы существенного, но могло стать опасно, так что одного пришлось убить, а другую — подкупить. Ну, подкупить на иные принципы, на поиски правды, на всякий гуманистический бред. Она, кстати, результаты экспертизы подменила, а еще — тело твое, которое не твое, по бумажкам провела перед кремацией. Не пропадать же навыкам, если человек согласен их приложить к нужной точке.       Резонно. Трудно возразить. Хорошо, дальше по списку.       Был ли Ода Сакуноске?       Был.       Ухаб.              И проблема не в невольном слушателе. Проблема в том, что и сердце иногда на ухабах подпрыгивает и падает, а потом — ищи сколько хочешь. И черт бы с ним, дело Дазая, но он привык свои дела по всем размазывать с такой тщательностью, что век не отмоешься.       Любил его?       Конечно. Безумно. По-настоящему безумно. Именно так, как никто не захотел бы.       Любил когда-нибудь меня?       Ну, временами.       И лучше бы сказал, что нисколько, но это же все крючки. Маленькие. Металлические. Рыболовные. Иногда любил — раз крючок. Иногда не любил — вот тебе послабление. Но иногда все же случалось, а значит, не было совсем невозможным, — два крючок. Не было совсем невозможным — могло стать правдой — три крючок.       По небу плывут отвратительные тучи. Черные, как будто перед летней грозой, а из них — снег. Их тоже кто-то поймал на крючок и тянет-тянет непонятно куда. Они упираются — их потрошат. Чуя — отнюдь не поэт, но унылая аллегория — налицо.       К их прибытию Йокогама уже пылает. Город почти обесточен, выведены из строя основные линии, поэтому пожары выглядят особенно эффектно. Иллюминация испортила бы картину, а еще — фейерверки. Фейерверки — взлетающие на воздух арсеналы, запаленные шпионами Дазая, и грохот — победное крещендо.       Болванчик паркует машину там, где раньше располагался один из пропускных пунктов. Теперь это просто ворота, открытые нараспашку. Их охраняет четверка трупов, небрежно сваленных под стеной, а пятый, как истинный командир, свисает с фонарного столба. Причем не с первого, если считать от ворот, а со второго, который лучше видно из-за поворота.       — О, — бросает Дазай, выпрыгнув из машины и задирав голову, чтобы посмотреть на "приветственный знак". — Кажется, я видел его профайл среди мелких подчиненных лояльного мне сотрудника службы безопасности. Эти люди должны были перейти на сторону мятежа, но, черт, я забыл им сказать, что никакой системы опознавания, никакого "свой-чужой" нет, а они забыли об этом подумать. Что ж, награжу посмертно, если не забуду.       Он, как истинный знаток, смакует разрушения. Перекатывает их на ядовитом языке клейкой от возбуждения слюной. Оглядывает темными от алчности глазами результаты своих трудов. Ему нравится знать, что люди, которых он купил за деньги, в общей суматохе уничтожаются теми, кого он купил за идею. Несомненно, драматурги тоже часто приходят в восторг от тех перипетий, из которых складывается пьеса, но, черт, им и не снилось исполнения их замыслов. Пустая интеллектуальная дрочка, а тут — тут целая туго скрученная оргия воплотившихся замыслов.       — Идем, — Дазай шутливо кланяется, прикладывая одну руку к груди, а второй размашисто указывая на ворота. — Нам многое предстоит увидеть.       И не врет же. Впервые — не врет. Есть на что посмотреть. Люди из трущоб, почуяв сумятицу и порох, первыми стихийно хлынули внутрь и волной снесли охрану, которую в это время с удовольствием подталкивали с вышек вниз Дазаевы марионетки. Неразбериха. Пальба направо и налево. Смерть.       — Знаешь, что самое забавное? Корпораты уже в курсе, что есть предатели среди своих, но вот кто именно — понятия не имеют. Представляешь, как каждый, получив сводку по внутренней связи, смотрит на другого?       Ему смешно. Нет, серьезно, ему неописуемо смешно. И еще смешнее именно из-за того, что он сам когда-то служил в отрядах, обеспечивавших безопасность в городе. Он с легкостью может представить уровень паранойи, которая вспыхнула среди людей, оказавшихся плечом к плечу то ли с соратником, то ли с врагом.       Разделяй и властвуй, ебаная монаршая кровь на воде.       Узкая улочка, по которой они движутся вперед, завалена телами. Столкновения уже прошли здесь, будто смерч, и продолжили свой разнобойный марш к центру города. Дазай не случайно то и дело просил своего водителя-болванчика остановиться, чтобы проверить несуществующее что-то. Ему нужно было притормозить, но ровно настолько, чтобы и не опоздать совсем, и миновать основную волну насилия. В общем — очередная демонстрация идеального баланса от заключившего сделку с дьяволом эквилибриста.       — Куда мы? — спрашивает Чуя, настороженно вглядываясь в тени подворотен. Он знает — они полны тел, некоторые из которых до сих пор шевелятся.       В воздухе стоит тяжелый запах бойни и гари. Подожженные машины освещают основной путь (тот, по которому прошли все), но Дазай подхватывает Чую под локоть, резво ускоряет шаг и сворачивает в одну из обесточенных улиц.       — Срежем, — объясняет он. — Я знаю хорошую дорогу, а вот куда — о, ты сам увидишь. Это необходимо видеть.       Чуе не нравится этот тон. Ему не нравится, как Дазай развлекает себя шуткой, соль которой понимает только он один. В отблесках бензинового огня он выглядел одержимым — как древние, пляшущие у костров ночь напролет ради благословения своих безответных идолов. В темноте же он выглядит и того хуже — как утопленник, но с полными задора глазами. Я-то умер. Кто сказал, что я один? В компании веселее.              Внутренний компас Чуи теряется среди битых витрин, обгоревших стен и черных, без картинки, экранов. Когда-то в Йокогаме были металлические (или вроде того) указатели, но это все — музейный раритет. Пиксели сложились в старые слова, а потом и те стали данью прошлого — каждый житель Йокогамы ориентируется исключительно посредством хитрой электроники, если и не вшитой под кожу, то хотя бы вмонтированной в каждый девайс.       И все же, даже при отсутствии какого-либо навигатора, Чую не покидает ощущение, что они с Дазаем идут неправильным путем. Если уж и идти куда-то, то, очевидно, к деловому центру, где и происходит основное столкновение. Там наверняка можно переловить всех высокопоставленных вместе с Фицджеральдом, а потом оттуда провозгласить новый порядок, но — что-то здесь не так.       Они кружат дворами усадеб, запертых испуганными жителями на все замки, и только в одном из садов какая-то женщина, блестящая хромом, неподвижно стоит и воет на луну (потом, прислушавшись, Чуя понимает, что это она разговаривает по телефону, криком и визгом стараясь втюхать кому-то обвалившиеся акции своей компании). Биржа, мол, откроется в восемь утра, а там, видите ли, новые цены, так что надо сливать побыстрее.       — И вот их кормит вся Япония, — смешливо замечает Дазай. — Акции, Чуя, эта дура продает акции!       И правда. Ей бы уматывать поскорее, пока волна не докатилась до частных кварталов, а она за биржу держится. Брокеры ей некролог уж точно не напишут.       Чем дальше сквозь особенно вычурные и богатые дома — тем больше тихого, одинокого безумия. То вот такая лунатичка на брокеров орет, то какой-то холеный мужчина выстраивает перед крыльцом личную охрану в ряд и читает им нотации. Как так? Я вам плачу, а Йокогама, говорят, в огне. Вычту из жалования. В шесть утра чтобы все отчитались по периметру.       И это — цветочки. Ягодки — всплывающие мертвенно-бледные головы, окруженные волосами-водорослями, в кристально-чистых бассейнах и серое месиво из пробитых навылет мозгов у белых заборов.       Чуя согласен — за это, за этих, бороться нельзя. Никто ведь не станет до смерти магазин электроники защищать. Или, например, манекенов, плавящихся сейчас за толстыми стеклами бутиков.       Но — за кого бороться можно?       Конечной точкой оказывается один из домов, на которые Чуя никогда бы не обратил внимания. По крайней мере, в том случае, если бы все вокруг, включая гравийную дорожку от ворот к главному ходу, не засыпало телами, едва-едва припорошенными снегом. Эти тела — в форме особого подразделения охраны корпорации. Тоже черная, как у Чуи, но с нашивками, которых простые смертные сроду не видели. Элитная. Услуги таких ребят могут позволить себе лишь избранные.       Другая часть тел — послушницы Озаки. Чуя смутно узнает парочку из них, лежащих распластанными в холле, куда они с Дазаем медленно заходят. Чудом уцелевшая от пальбы лампа, запитанная, вероятно, от генератора, пульсирует дрянным тусклым светом. Паркетный пол покрыт начавшей засыхать кровью. Окна выбиты пулями.       — Нам наверх, — Дазай заступает на лестницу и, крадучись, поднимается. Чуя идет следом, даже не стараясь скрыть следы присутствия. Все равно они здесь совершенно точно одни.       Дазай проверяет несколько дверей, нетерпеливо приоткрывая их и заглядывая внутрь. Пятая, шестая, седьмая дверь. Восьмая. На восьмой он замирает, а потом, чуть ли не подпрыгнув от радости, распахивает. Металлическая ручка грохает об стену.       — Скорее!       У Чуи все внутри холодеет. Он никогда не видел Дазая таким счастливым.       — Ну, давай!       Чуя медлит, но все-таки заходит внутрь. Здесь те же отвратительные лампы, как и внизу, и им явно не хватает питания. Глаза режет от перепадов света — от вспышек на грани сгорания до еле-еле живой полутени.       В комнате, явно служащей кому-то спальней, стоят две женщины. Немые послушницы Озаки несут свой дозор по обе стороны от инвалидного кресла, а в кресле — дряхлый-дряхлый старик. Точнее, его оболочка. Запрокинутая голова, раскрытый и перекошенный налево рот и тонкая полоска слюны до самого ворота рубашки красноречивее всего говорят о том, что хозяин давно покинул это тело.       — Знакомься, — Дазай останавливается в трех шагах от кресла и, сделав некое громоздкое подобие реверанса, возводит раскрытые ладони к ветхой развалине. — Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд. Уже пятый или седьмой. Наш благодетель. Убил бы сразу, но должен показать тебе.       Пустые глаза, прежде изъеденные катарактой и теперь замененные на искусственные, тупо пялятся в потолок, прямо на мерцающую лампу. Сморщенные руки с истончившейся от возраста кожей безвольно свисают с подлокотников кресла. Лицо величия.       — Говорят, — продолжает Дазай, — первый Фрэнсис Скотт был достойный сукин сын. В смысле, котла в аду достойный. Правда, был он не Фицджеральд. Фицджеральд — торговая марка, названная в честь какого-то автора. А потом — отпрыски Фрэнсиса. Знаешь, как компании не любят логотипы менять, узнаваемость теряется, так вот и эти решили наплодить потомства от отца-основателя. Правда, генная инженерия не решает проблем, когда пытаешься воспользоваться материалом, замороженным херову кучу лет назад. Полоумные уродцы получаются. Буквально. Похлеще последних Габсбургов.       Чуя понятия не имеет, кто такие не то что последние, а то и первые Габсбурги, но то, что всегда казалось ему одуряюще сложной схемой управления, вдруг низводится до расщепленного на хромосомы Фицджеральда-прародителя.       Король мертв. Потомство короля считай что мертво. Вегетативное состояние. Немощь.       — Ирония в том, что им всегда нужен какой-то Фицджеральд, потому что от оригинального в пробирке почти ничего не осталось, и с каждой итерацией это становится труднее. Гены ломаются. Мы умеем чинить только их определенные участки, сцепленные с определенной наследственностью, и мы не умеем воссоздавать примата номер один через примата номер десять.       Отец без сыновей не может быть отцом. Фицджеральд не может продолжать существовать.       — Конечно, мы могли бы голословно заявить, что переходим на систему коллективного управления, но — помнишь? — бренд. Бренд — это все. Мы, блядь, заложники старой дерьмовой рекламы, Чуя.       Товары под определенным брендом. Услуги под определенным брендом. Безопасность — тоже брендированная. Процветание — брендированное. Люди с недоверием смотрят на незнакомый логотип, а вот тот, под которым весь дом, — это да, это стоящее.       — Мори догадывался, но так никогда и не сумел доказать. Он догадался — я распутал. Ты не представляешь, как я смеялся, когда докопался до правды. Полоумные отпрыски гениального пра-пра-пра-бла-бла-деда — личина для кучки выродков, действующих как совет акционеров.       Старик-не-Фрэнсис-и-не-Фицджеральд продолжает счастливо пускать слюни. О нем заботятся сиделки, чьи тела наверняка можно найти где-то внизу, и маленькая группа людей с неизмеримо большими ресурсами. Он даже не знает, что важен. Он давно не здесь. Возможно, никогда не был здесь, с самого рождения.       Дазая уже не остановить. Он возбужденно, пружинистым шагом, расхаживает перед креслом и пустым панцирем человека в нем, и его глаза горят так, словно он решил сложнейшую загадку мироздания. Что ж. Так и есть. Потому что их мироздание — маленький мирок, оказавшийся замкнутым на воле нескольких человеческих существ.       — Я никогда не найду этот "совет акционеров", — продолжает Дазай. — Они наверняка покинули Йокогаму спецбортами с первыми же сигналами тревоги. Вот вся Йокогама теперь — ветхость и куча сбитых с толку людей. Тех, кто мне действительно нужен, не достать. Ну и ладно.       Он неожиданно замолкает, поворачивается лицом к не-Фрэнсису и несколько мгновений долго стоит, вглядываясь в его лицо.       — Ну и ладно, — медленно повторяет он, прищелкнув языком.       А потом, подняв взгляд на немых служительниц, бросает:       — Уберите этот хлам куда-нибудь. Вычистите здесь все. Скажу, что Фицджеральд бежал.       Это "уберите" невозможно интерпретировать иначе. Оно предельно ясно и отчетливо, как короткий, но яркий отблеск ножа, вспышкой промелькнувший в одной из женских рук. Даже не взмах. Полу-взмах. Потрясающая экономичность движения. Ровно вскрытое горло и последний хрип. Темная, точно застоявшаяся, кровь на белой рубашке.       — Ты только что видел, милый, — со змеиной лаской произносит Дазай, — как умирает старое и рождается новое. Совет акционеров нам ни к чему. В конце концов, и из него, как видишь, случилась утечка. Монарший трон, думаю, обеспечивает больше стабильности. Регент или соправитель в виде Фукудзавы мне не требуется.              Немые послушницы, подхватив не-Фицджеральда под обе руки, рывком поднимают его с жалобно скрипнувшего кресла. У них наверняка хромированные кости, усиленные металлом суставы, разогнанные новыми стероидами мышцы, — ни одна физическая операция не доставляет им хлопот. Они перемещаются как единое целое, шаг в шаг, пока несут к двери тело, волочащее ноги по полу.       — Одна из моих лучших инвестиций, — как бы между делом замечает Дазай под размеренный, постепенно глохнущий стук с лестницы. — Всегда знал, что Озаки окупится.       Чуя вскидывает бровь, но, на самом деле, его уже ничем не удивить.       Выходит, не было никакого храма. Не было никакого желания тишины и покоя. Была подпольная сеть, замаскированная под религиозную организацию. Был обоюдный договор. Вот и все.       Дазаю не нужно проговаривать это. У него все на лице: гордость победителя и жадность завоевателя, торопящегося разграбить и переучить на свой лад побежденных.              — Наверное, тебе неприятно это слышать, но малышка Озаки тоже хотела поучаствовать в итоговом переделе... имущества. Правда, она была умнее других, подобных ей, и не решилась полагаться на мое честное слово.       Стой.       Не говори.       Ничего не говори.       Промолчишь — и я смогу наврать себе.       — Жалко, что на сделку ей ума хватило, а на то, чтобы следить за приемом лекарств, — нет. Знаешь, давным-давно, когда контроль рождаемости был тяжелой штукой, люди открыли массу веществ, провоцирующих выкидыши. Небезопасных, разумеется. Большинство женщин погибали.       Это — признание, но не в том, что совершил, а в том, что здесь, в этом наполовину обесточенном и полностью обесчеловеченном доме, все заканчивается. Не нужен регент или соправитель. Не нужен свидетель. Нужны только подданные, с которыми все можно запустить от нуля. Повторить безумный цикл, но уже на свой больной лад. Прибрать последнее, что осталось, и одним гигантским погребальным костром выжечь все лишнее — и не верных лично Дазаю, и сомневающихся, и восставших.       Tabula rasa.       Новый мир не создать с людьми из прошлого. Они все помнят. Они не доверяют. За одни сутки Дазай убил реальную мать, метафорического отца, а теперь дело за дитем. За порождением былых дней.       Выживут лояльные. Выживут неоскверненные правдой. Впавшие в анабиоз взрослые и их будущее совершенное потомство. Те, кому все равно.       Чуя не из них.       Вот почему они пришли сюда вдвоем.       Он ловит змеиное движение правой руки Дазая. Кисть, юркнувшая к пистолету. Кисть, не успевшая туда. Чуя понятия не имеет, откуда в нем такая реакция, но адреналин — лучший помощник в вопросах "сейчас или никогда". Нож в кармане. Нож быстрее. И он вонзается широким лезвием в отброшенную назад ладонь Дазая и пригвождает ее к стене (они научились укреплять кости, осознавая, что человек человеку волк, но так доверились системе свой-чужой, свой волк — человек, что забыли о бетонных стенах в жилищах и сделали их чуть ли не гипсокартонными).       Дазай коротко рычит — и от боли, и от злости. Одурев от коктейля ярости и крови, он тяжело заносит свободную руку, но Чуя и тут успевает быстрее — нож выходит из ладони, как из подтаявшего масла, и с той же легкостью входит куда-то в правый бок.       Такой простой удар. Такой легковесный.       Это должно было случиться по-другому. Где-нибудь на вершине главного небоскреба, на крыше над залом совещаний корпорации, куда не ступала нога обычного смертного, и вместе они должны были наблюдать за полыхающим адом внизу. Вместе они должны были сойтись на том, что цель не оправдывает средства, и теперь им предстоит сделать лучшее из возможного.       Вместе.       Они так долго были вместе.       Так долго.       Вот настолько, что Чуя замыленным взглядом упустил самое важное. Он наивно полагал, что где-то все-таки есть предел. Где-то есть та граница, которую Дазай не в силах перейти. Где-то его совесть все-таки возопит. Где-то она вывернется наизнанку. Наткнется на вещи, через которые невозможно переступить, и повернет саму себя вспять.       Гуманизм. Всему виной гуманизм, заставляющий верить в изначально добрую природу человека. Да, он преступник, но дай ему шанс. Да, он кажется квинтэссенцией вселенского зла, но — кажется ведь, это все твой дурной взгляд, не суди строго. Слышишь? Дай ему шанс. Он обязательно исправится.       Самое гуманное, что только можно сотворить теперь, — избавить мир от бешеной собаки, потому что собака — вовсе не собака, а притворяющийся ею охотник за слабостью и вероломством.       Дазай застывает на судорожном вдохе. Боль чудовищная. Рана глубокая и, скорее всего, смертельная.       Чуе все еще его жаль. Жаль, как возлюбленного. Настоящего первого и последнего. Извечного.       Никто не был так важен. Никто не был так нужен.       Убей то, что любишь, пока оно — не метафорически — не убило тебя.       Глаза, огромные от удивления и непроницаемо черные, увлажняются. Приоткрытый рот тщетно хватает воздух, но он как будто не идет дальше. Глотка, захваченная спазмом, отказывается пропускать его.       Быстрее. Это нужно сделать быстрее. Чтобы не мучился. Чтобы наконец-то обрел покой.       И мир, и Дазай.       И одно гибнет в другом. И не понятно — что есть что, но Чуя заметно ослабевшей рукой с трудом вынимает нож. Ни капли прежней легкости. Дазай падает на колени у инвалидного кресла, и даже в таком состоянии, даже в с дырой в боку, дрожащими пальцами отталкивается от пола, чтобы не упасть плашмя.       Наверное, его датчики сейчас сходят с ума. Отправляют запрос за запросом на немедленную госпитализацию, но ответить на этот запрос некому. За что боролся.       — Я потерял его, — выдавливает он толчками наружу вместе с надсадным кашлем и дурной кровью. — Я всего лишь хотел...       Каждое слово дается с таким усилием. Невозможно слушать. Но это — та последняя почесть, которую Чуя обязан оказать.       —...чтобы они потеряли свой главный проект.       И все. Банальная месть. Банальный исход.       Блюдо подается холодным.       Разве что иногда забывают, что холодным может оказаться и тело.       — Ты справился, — Чуя аккуратно опускается на колени рядом с Дазаем. — Ты добился своего. Ничего уже не будет прежним. Ты поставил цель и достиг ее. Просто ты не подумал о том, что идет следом.       Кровь хлещет и хлещет. Даже если бы Чуя был осторожнее — он все равно запачкался бы.       — Позволь мне ускорить... смерть. Я не знаю точно, сколько еще ты выдержишь, но это может длиться достаточно долго. Мучения. Агония. Позволь мне.       позволь хотя бы это. я больше ничего не способен сделать для тебя. для меня — слишком много. я умею убивать, но и в четверть не так хладнокровно, как умеешь ты.       Чуя будто уговаривает ребенка отложить игрушки в сторону и пойти спать. Ребенок упертый. Неизвестно — в кого такой.       Дазай медленно поднимает голову, полные сонной пустоты глаза, и мягко кивает.       Как себя чувствует человек, проявивший смирение впервые в жизни и, как назло, как раз на закате этой самой жизни?       Чуя не хочет думать. Он зачем-то аккуратно обтирает нож о свой рукав.       Дазай тянет руку к запястью Чуи. Движение медленное и глухое, словно под водой.       Точно. Все началось с рук. Ими и заканчивается. Чуя пристально смотрит на них.       Чтобы это было единственным воспоминанием. Это, а не светомузыка из барахлящих ламп и бледное-бледное лицо, обращенное к нему.       Спи спокойно, несчастное уставшее дитя.       Чуя выходит на улицу перед самым рассветом. Ему хватило сил на последний удар милосердия. И только на него. Все остальное — как в тумане. Ощущение конвульсий там, где их быть не может. Внезапный звук голоса, который насовсем умолк.       Он, будто пьяный, тяжело отшатывается от каждого тела, пролежавшего на улице последние несколько часов. Почему-то не может перешагнуть. А раньше мог.       И он зачем-то считает. Один. Два. Три. Тошнота подскакивает к горлу, и он с трудом сдерживает ее. С каких пор счет стал сложным?       Четыре. Пять. Шесть.       Черт.       В копилку Дазая, каждое тело — в копилку Дазая, но Дазая больше нет, а значит, кто-то другой должен заплатить. Пусть это будет Фукудзава. В конце концов, он мечтал о своем городе, так вот пусть и позаботится о бывших жителях.       Чуи это не касается.       Он не примет на себя ничего из того, что совершено не им. Он слишком долго был чужим орудием, чтобы продолжать эту славную традицию.       Окольными путями, спотыкаясь и постоянно клонясь к земле, он выбирается из Йокогамы. Она все еще гремит и шумит, но уже вяло, лениво, почти летаргически.       Нахуй это место. Нахуй этот город.       Достанься тем, кто способен выдержать этот вес.       Чуя возвращается на базу, на которой остались считанные десятки людей. Дорога, спутанная от бессонницы и ослепительно яркая от околополуденного солнца, заканчивается встревоженными лицами. Все спрашивают:       — Ну? Ну?       Ну, плохо.       Ну, я убил того, кого любил всю свою ебаную жизнь, но вы не переживайте, потому что этот кто-то собирался, рано или поздно, убить примерно каждого из вас. Раздавить. Перемолоть. Разгрызть. Пережевать с костями и потрохами.       Чуя ничего не произносит вслух. Он дает отмашку вялой рукой и плетется мимо всех в больничное крыло, где, скорее всего, уже нет Озаки.       За дверью — Наоми. Сгорбленная, парализованная горем Наоми. Она сидит на кушетке (хотя бы не на той, что лежала Озаки) и, плавно раскачиваясь, смотрит в стену напротив.       — Не подскажешь, где Гин?       Сложно говорить с людьми, которые что-то потеряли, но только при условии, что сам ничего не потерял. В противном случае — задачи легче не найти. Как кинуть мячик в стену и ждать отскока.       Наоми не отвечает. Не слышала или намеренно проигнорировала — не так уж важно. Кто-нибудь другой обязательно скажет.       Должно быть, у них с Танидзаки все пошло не по плану. Наоми убежала, а он — нет. Или наоборот — он убежал, но неудачно. Теперь не разобрать. Сплошь заботы Фукудзавы. Его и его нового общества.       Чуя выходит из больничного крыла на улицу и плавно опускается на корточки, задрав голову к зимнему солнцу. От него режет глаза, но оно все еще здесь, а это — уже неплохо.       Чуя найдет Гин, обязательно найдет, но не ради нее самой, не ради ее благочестивого искупления, а ради того свертка, что был ей доверен. И Чуя попытается — попытается воспитать человека. Человека, быть может, слабого, но главное — не современного. Не волчонка с мягкими клыками, которые нужно укреплять сталью, а пугливого кролика, интуитивно прячущегося от волчьего запаха и рыка. Так лучше. Так больше шансов на выживание. И — на человечность.       В конце концов, места для существования много.       Оно повсюду, куда не ступает когтистая лапа, которая обычно, кроме зловещих полнолуний, выглядит как окровавленная рука.