Мой кот — рок-звезда

I lead a cult full of delinquents

This is our beginning

Love, Cat

✶ ✶ ✶

      С разорванной ткани на коленях сыпались звёзды. Иисус прикрывал глаза пальцами, когда на полигоне в пыли танцевали полуголые девушки, освещённые фонарями с вертолётов и изредка лунным светом. В чёрной балаклаве неприятно; толстая ткань слишком сильно прилегала к коже лица, мягкой и нежной, и всё-таки ему нужно было, чтобы светили в глаза фонариками, словно он долгожданного пойманный серийный киллер. Чёрная кожаная косуха облегала голое тело, запястья туго перевязаны грубой тряпкой.       Девушки в розовых балаклавах изощрённо и иступленно то ли повиновались офицерам, то ли пытались откреститься от срока изгибами тела. Сетчатый облегающий костюм, под ним лишь нижнее бельё, соблазняющее остриё ключиц притягивало взгляд сильнее пиромании в глазах.       Пусанский город героев делился только на две стороны, расчерченные знаменем. Их общая черта в алом цвете символизировала энергию, силу, кровь, пролитую за отечество. Синий — цвет веры и верности, постоянства; постоянство в насилии, ненависти, расизме. Окрышевав чужую территорию, заявляли собственные правила и устанавливали огромные колкие заборы со штырями, протыкающими насквозь безучастные тела.       Эта стена когда-то была неприметной, никому не нужной, а теперь она окрашена алыми тенями, перед ней выстроились девушки стоя и сидя, их глаза и губы насмехались из вырезов. Кэт, их предводитель, избавил себя от необходимости носить на лице маску, явил миру хитрость и лукавство миловидного лица; бейби-фэйс с кошачьими оттенками. Девушки одна за другой стали стягивать с голов балаклавы, их разномастные волосы растрепались, помады стёрлись и смазались, макияж глаз потёк, превращаясь в стервозный смоки — они бесстрашны.       Из прозрачной бутылки разлилось на землю красное вино. Железные пистолеты загремели в женских рюкзаках, перемешанные со стопками купюр. Деньги пачками играли с огнём; резинки лопались от жара, Ли Хван морщился и превращался в пороховую труху, чтобы стать взрывчаткой. Азартные игры из алкогольно-денежных превратились в насильственно-раздетые. Подожжённые стопки вон служили факелами для слепых и неверующих, путь которыми сквозь поле хиганбаны.       Русские против корейцев — взрывоопасная игра. Караоке-бар в русском квартале время от времени оккупировался местными совершенно несправедливо, они третировали кто больше кто меньше персонал, гнали взашей любое иностранное лицо и посылали охранников — таких же большеглазых ублюдков, а вот симпатичные иностранки, наоборот, притягивали магнитом, стратегия «войти в доверие и воспользоваться» работала только на безотказных и мечтательных, под алкоголем — уже на любых. Любительницы смазливых или брутальных азиатских парней отдадут всё, лишь бы обратили внимание — ночным жителям много для внимания не нужно.       Дверь едва не слетела с петель, когда парень толкнул её, вылетая из блохастого пусанского клуба и таща за собой совершенно не сопротивляющуюся девушку. Она раздета почти догола по собственному желанию — пришла уже такой, в стрейчевом сетчатом костюме и с огромными разрезами на бёдрах, на талии крепко сжимался армейский ремень со звездой. Кэт хлопнул бы её по заднице, только получил бы в морду от ухажёра, который абсолютно точно разнесёт её в своём майбахе.       Здание, в котором проходила очередная вечеринка для детей разврата и ночи, осталось позади; взглядами эпатажную пару проводили все находящиеся на перекуре. Холодный ночной воздух резал шею, Кэт тянул лаки страйк возле ночного караоке-бара, освещённый фонарным столбом и подсвеченной головой быка, пристроенной к вывеске. В русском квартале всегда неспокойно, здесь даже заблокированные автомобили выглядели агрессивно; Кэт прижался бедром к капоту чьей-то тачки, ноги ныли от усталости.       Из обмена валют вылетел иностранец, спотыкаясь и падая вместе с рыжим конусом, на землю упал кошелек и все его украденные сбережения, не принятые сотрудником, а ещё он пьяный в смерть — не насмотришься на прелюдию цирка. Тысяча маленьких флагов висела по всему кварталу, намекая на мультинациональность, но все знали, кто поджал местный рынок под себя. Каждое название штопалось кириллицей. Кэт таких букв в жизни не видал, хотя не туп и не малолетка.       Под ногами хрустел снег. Пьяный иностранец впечатался лицом в железный столб, выплюнул в сугроб кровь. Кэт прошипел презрительно; голые колени резало ночным морозом. Мужик ещё какое-то время пытался сгрести с мокрой дороги влажные деньги, монеты, распихать всё по карманам дырявой куртки, а они снова выпадали. Гололёд тоже сыграл отвратительную шутку, и прямо под прожектором фонарного столба мужик грохнулся с болезненным стоном и ругательствами, расшибая нос.       Кэт выпустил дым, покривив губами.       — Вы продолжайте, не стесняйтесь. Я тут полежу молча.       — Ещё бы.       Говорить с бомжами не в его стиле. В его стиле вполне их вылавливать и сдавать, но…       — Мне кажется, что всё это когда-то уже было… — он затих почти на минуту, достал из кармана безнадёжно испачканной куртки карамельку и протянул ему. — Без исключения все, что я видел за это время. Ничего не меняется, только туши людей. Может, это и к лучшему. Надеюсь, в новом году будет лучше.       — И что случилось? — спросил Кэт с усмешкой.       — Просто устал и, когда я пьян, несу всё, что идёт мне в голову без разбора. Я тут ещё недолго полежу, а потом пойду домой и съем лимон с сахаром. С наступающим.       Кэт проводил в конце концов ушедшего мужика взглядом и задумался о том, какой у него мог быть дом в его-то состоянии. Он вообще не смыслил в том, как люди доводили себя до подобного состояния: неадекватность, расплывчатая реальность, небо спутано с землёй. Во взрослой жизни нет радости от спирта; пить в отвратительном предсмертном состоянии совершенно бессмысленно — мир не окрасится в радугу, только пелена на глазах появится.       Дверь караоке-бара качнулась.       — Если бы случайно встретил тебя на улице, где-нибудь на площади или в сквере, я бы не подошёл, — резко выпалил лисий хам с блядским макияжем глаз.       Он прибился вплотную, будучи слегка ниже, выцепил из заднего кармана джинсов пачку чужих сигарет и позаимствовал одну. Прикурил от чужой, проникновенно и слишком пошло заглядывая в глаза; настолько, что не будь они знакомы пятнадцать лет к ряду, он принял бы это за флирт. Но это всего лишь идеальная манипуляция, и Кэт выпустил дым прямо в лицо, хотя в глазах и без того хватало эйфорийной дымки.       — Сигареты после алко?       — Cigarettes after sex.       Теперь они стояли вдвоём под фонарём и горящей головой быка: у одного сигарета уже заканчивалась, у второго — только началась. Его правая рука и преданный фанат, Ким Фокс, всегда номер один во всём, из крайности в крайность — номер один среди лучших или номер один среди худших. Чёрный вульфкат распушился к шее, блестящие серьги сияли, путаясь в волосах. Про таких людей как Фокс неизменно говорят: где он, там и нефть. Дорогой экземпляр, за который борются магнаты.       — Что ты хотел? — узнал Кэт, потому что Фокс так ничего и не спросил.       — Я могу остаться у тебя на ночь?       — Нет, — пепел окрасил сугроб. — Ты знаешь.       Нечленораздельный мат впечатал фильтр между обветренных осколков губ. Длинный плащ скрывал голые продрогшие ноги, он лишился карго где-то внутри бара и явно об этом не жалел. Кэт сунул руку в карман дублёнки и невольно столкнулся со скомканной балаклавой, которую сожжёт сегодня в ночи, как и тысячи других, вместе с религиозными книгами.       — Одну русскую чуть не грохнули пять минут назад, — промямлил онемевшим ртом Фокс. — Тупая иностранная девка.       — Ты? — с усмешкой спросил Кэт, вслушиваясь в звуки ночи. Из караоке-бара слышны только надрывные визгливые песни и музыка, что вряд ли мешала псевдо-мегаполису.       — Может, и я. Какая нахуй разница?       — Разница в том, что мог бы и меня позвать. Думаешь только о себе, нацист.       Кэт потушил бычок о капот чьей-то машины и оттолкнулся от неё, немеющее бедро вновь обожгло холодом и иглами. На шее друга от уха расползалась татуировка змеи, которая всегда напоминала аппарат глухонемых; жёсткие огрубевшие пальцы дёрнули за отросшие волосы до шипения и зажмуренных глаз, Фокс замер и стиснул зубы строптиво, не смея противостоять лидеру. Большой палец пролез в пидорскую серьгу в ухе и оттянул посильнее, заставляя краснеть и трескаться уже не от мороза.       — Веди себя адекватно, Фокс. Если охрана надерёт тебе зад, на меня не рассчитывай. Мне огласка не нужна.       — Понял, кэп, — придушенно.       Японцы. Их всегда стоило держать вблизи, как злейших врагов, именно поэтому Кэт придавил Ягуара, как только возник у сдвинутых воедино столов. Двухцветные чёрно-бежевые волосы растрепались в кулаке, спутались, вырвались с корнями, никто не обратил внимания на дёрнувшуюся в сторону хозяина цепь. Враги на коротком поводке — Ягуар безработный нелегал, пьяница и охотник до дури, забивающей голову подушкой безопасности и втыкающий в уши травяные бируши. Зелёные пятна по щекам — он уже набрался. На замыленном фоне голосила какая-то местная девчонка с длинными волосами — их ещё не наматывали на кулак.       — Кто ещё трогал эту иностранку?       Её сейчас приводили в чувства на диване. Она отрицала вину остальных, сама надралась и упала — смутное дежавю; однажды Кэт так сбил девку на красный и она потом отреклась от его вины, мол, сама грохнулась, хотя кровищи было. Права не забрали, он вознаградил её двадцатью тысячами вон на карту переводом. Податливая сука.       — Фокс и Дог.       Их группировка нарушала все принципы внутригородского расизма, за что их ненавидели ещё больше, а лидера считали лицемерной мразью или падкой течной сукой по иностранцам — иначе никто не описывал. У Дога этнос местный, только повадки заморские, прямиком из британской колонии, которая возомнила себя свободолюбивой и самостоятельной, но этого не видно — Дог зависим не только от девок, но и от спирта, вся его кровь сейчас — просто смешение высокоградусной бомбы и организменного шока. У Кэта на предплечье растянулось и вздулось венами чернильно-огненное «Burn», когда он сжал до боли мышцы шеи.       — Кэп.       — Что скажешь, Дог?       — Она сама напросилась. Нехуй вертеть задницей и садиться на стол, пока мы играем.       Ягуар усмехнулся, пряча пухлые губы в кулаке и сверкая взглядом вниз, на фишки, когда лицо Дога побледнело и позеленело от пары удушающих слов на ухо. Ошейник затянулся потуже, лишая воздуха, врезаясь острыми шипами внутрь, пробивая гортань. Ему ещё повезло, что пистолет Лемура по-прежнему в сумочке — а больше туда ничего не помещалось, разве что холдер для банковских карт на разные имена, защитник денежных счетов и вразумитель пьяно-обдолбаных душ. Лемур сидела сбоку от Дога, длинные чёрные волосы секлись к кончикам, блестящие огромные кольца в ушах кричали о состоятельности, но только кричали — они на деле самые бедные из людей. Тонкое сплетение железных лент свисало с шеи, пропадая в декольте. Грязно-золотой переливающийся пиджак, облегающее чёрное платье и голые ноги даже в зиму.       Она сунула красно-белый праздничный леденец в рот, он оттянул щёку.       Вернувшийся Фокс натянул издевательскую улыбку и толкнул язык во рту, проницательно смотря в глаза через стол.       — Иди на хуй.       — А сама-то.       Такое не под запретом. Лидеру абсолютно плевать, как они общались между собой, даже если завязывали драку или сверлили друг другу задницы; пока они защищали друг друга от других группировок, всё было в норме. Кэт оставил своих на время и подошёл к русской, всё ещё сидящей на диване и отходящей от ублюдской ночи. Она в смутно знакомых карго с зашитой дыркой от пули, на паху высечено лентами добросовестное послание в зад. Смазанный макияж, помада по всему подбородку, салфетки не помогали. Бармен услужливо предоставил бесплатный стакан воды, не вмешиваясь; все, кто здесь задерживался дольше недели, выучивали свод правил поведения.       Клиент здесь прав почти всегда. Просто потому что пуля в висок страшнее.       — Ты хоть говоришь по-корейски, нищенка?       — Ещё бы не говорить. У меня, между прочим, идеальный TOPIK.       — Небось ещё учишься в ПГУ?       — Нет, в ПУИЯ.       — А ты правда лживая тварь, — усмехнулся негромко Кэт.       Она напряглась, бросив умоляющий взгляд на бармена, но тот незаинтересованно и вяло выполнял ещё один круг одинаковых шотов и коктейлей для звериного столика. Поиск ближнего не увенчался успехом, и славянская красотка подняла избитый, зарёванный взгляд на угрозу. Ощущать собственную власть — вот что любил Кэт больше всего в мире. И да, ладно, он начинал понимать, почему его подопечные так навязались этой девчонке — на уровне пояса её лицо выглядело до умилительного блядски. Кэт ухмыльнулся, заблестел его золотой клык, по которому прошёлся блестящий язык.       — Оставьте меня.       — Да тебя никто не трогает, — усмехнулся и достал из дублёнки карамель в праздничной обёртке, кидая девке на колени. Её растерянность породила издевательскую усмешку и огонь в глазах. — С Новым годом.

✶ ✶ ✶

      У Лемура никогда не было отца, всю жизнь она разводила мужчин на секс, а потом подкидывала их своим братьям из группировки под ножи и грубые подошвы ботинок, застёгивая зипку на голом теле, и никогда в жизни она не получала от мужчин заботы; кроме звериной семьи. Если бы её волосы были короче, чем у них всех, она бы точно разбивала не только сердца, но и морды; её рука полностью забита, она откусывает члены извращенцам на досуге и выкуривает по пачке в день. Стремится к тому, чтобы выкуривать в два дня.       Иностранцы говорили, что она Art Hoe. Она говорила, что они Assholes.       Кэт выкурил три сигареты за раз и уже чувствовал себя отвратительно, голова кружилась. На открытом балконе второго этажа очень холодно, но Фокс сидел на бетонном полу, положив затылок на ногу лидера, и любезно помогал ему опустошать одну из тысячных пачек. С моря тянуло ещё сильнее, тонкие цепкие руки смерти из пучин уволакивали за собой. В воздухе закружился дым, завитки выписали кривое сердце, Кэт грубо развеял пальцами в кольцах. С комнаты из старой стереосистемы сорок пятых годов доносилась мелодия, проигрываемая на вертушке с заточенной иглой.       — Ягуаровская.       — Точно, — Кэт уставился на луну, такую яркую, не отличимую от соседских фонарей, и выдохнул дым. — Его приданное. Носился с этой стереосистемой, словно кому-то ещё она нужна. Дедовская. Помер после войны, говорит. На горе американцы рассеяли ядовитый газ — и всё.       Фокс растянул губы в улыбке.       — Так им и надо.       Лемур гремела на кухне. База у них просторная, но захламлённая до того, что даже для тараканов и мышей места не найдётся, да и не собирались они заводиться — девка сумасшедшая, таскала котов уличных, трое из них уже стали как домашние, только место лишнее занимали. Серый тигровый с особенно толстой задницей постоянно занимал лидерское кресло и один раз чуть не подрал его когтями — получил по морде и поводил усами. Каждую полночь после разборок на Чорян-доне он собирались на базе, расположенной ближе к порту, и завершали очередной буйный вечер целой кастрюлей острой лапши с перцовым маслом, тофу, яйцом и зелёным луком. Фокс любил добавлять себе немного креветочного соуса из панцирей — вонючий до жути.       Ягуар гладил чёрного кота по брюху, сидя на диване. Дог не приехал.       — Русские меня заебали.       С утра они будут обычными людьми. Разберутся с подарками родным, как ни в чём не бывало, один Ягуар останется на базе, потому что нет ни работы, ни собственного дома — его Лемур оставляла каждый раз присматривать за котами беспризорниками, и, кажется, они стали считать его за своего. На лидера они по-прежнему скалились и шипели, один только жирдяй никак не возникал, только двигал задницу в сторону, чтобы Кэт смог сесть на свой трон.       — Согласен. Пытаются забрать Пусан себе так же, как половину мира. Хуже сеульцев.       Лемур с грохотом поставила кастрюлю на замызганный стол, который уже ничем не оттереть. У кого тарелки, у кого треугольные конверты из бумаги, деревянные палочки — Ягуару железные, как врагу. Он шипел и сипло дышал, каждый раз сражаясь с едой, словно в этом есть особый ритуал. Для него вообще вся еда — противник: горячие манду с обжигающим бульоном, кипяточный растворимый кофе, сжигающий кожу ананас, на который аллергия. Его майка с леопардовым принтом задралась, оголяя голую спину с острым позвоночником, на голых мускулистых руках мурашки от холода.       — Кимчи из лука закончилось, — сообщила Лемур, бросив на стол два контейнера: маринованные в сое яйца и кимчи из капусты. — Всё, что есть. Докупите.       — Оптом, — отозвался Кэт.       — А что, наша дама не хозяюшка? А как же домашний кимчи? — в зубы улыбнулся Фокс, взгляд блестел жаром; сделанные у врача зубы даже не пачкались, продолжали белеть и при курении, и при еде.       — Фокс, ещё слово, и ты останешься без челюсти.       Лемур оставляла роль кокетки за пределами их базы. С ними она связывала волосы в тугой хвост за спиной, надевала вместо платьев ветровки и спортивные штаны, общалась расслабленно и не задумываясь. На дне холодильника завалялись дешёвые рыбные консервы — их кинули под стол, с лязгом открыв, и коты набросились на еду, как с голодного края. Даже толстяк слез с нагретого кресла и растолкал весь кошачий молодняк, чтобы полакомиться самыми жирными кусками.       Из всей их группировки Лемур была единственной девушкой, которая соглашалась оставаться в их гадюшнике дольше, чем на десять минут. Остальные либо не доезжали, либо проверяли состояние базы и отшвартовывались по ночным делам.       — Завтра к ночи нас на перекрестке квартала красных фонарей будут ждать Одиннадцать Молний, — сообщил Кэт.       — Одиннадцать Молний — это как аниме? — Ягуар пошутил и сам же подавился, случайно проглотив слишком огромный ком ядрёно-острой лапши, отчего Фокс рассмеялся в голос, Лемур отошла за полотенцем, а Кэт неодобрительно покосился, сомневаясь в том, что приют Ягуара был хорошей идеей несколько лет назад.       — Слышала, что у них главаря зовут Королём, а правую руку — Шутом.       — Как бредово.       — This is exactly what I'm talking about.

✶ ✶ ✶

      Дома хранились все личные вещи, которые слишком опасно оставлять на общей базе, потому что их могли испортить коты, обворовать местные иностранцы или на потеху использовать кто-то из группировки, а затем сломать. Цепи, ножи, пистолеты, стилеты — все они хранились по ящикам, под подушками, под сиденьями кресел и диванов, а на стене в рамке за стеклом висела лицензия и разрешение на хранение оружия — редкость.       В доме холодно абсолютно всегда. Холод забирался под рёбра, царапал кожу, кондиционер оставлять включённым не хотелось на весь день — лишние деньги из кармана, которых и так не слишком много. На стенах виднелись вмятины от ударов, сколы от неудачно сдвинутой мебели. Страсть к разрушению внутри него; внутри них — от сердца к безымянному пальцу, где затерялось среди десятков других особенное кольцо. Это именно та причина, почему Фокс не мог навестить его дом и остаться в приюте на ночь.       В квартире играло радио.       Глубоко под какофонией несчастной оперной женщины, тонущего оркестра и разлада конца света Кэт различил тихий звук звенящей цепи. Мягкий и сдержанный, словно он прятался перед катаклизмом, желая оставаться незамеченным. Поначалу звук совсем робкий: сплетение колец ударялось друг о друга каждый раз, когда человек, спрятавшийся за прикрытой дверью спальной комнаты, двигался. Чем больше Кэт сосредотачивался, приближаясь шаг за шагом к привлекающей комнате, тем больше другие шумы затихали, прежде чем исчезнуть.       В коридоре стояла украшенная ель, мигая раз в несколько секунд и потухая. Таинственность.       Когда Кэт открыл дверь, на мгновение показалось, что дом пуст. Не было никакого силуэта внутри, лишь полная темнота, он двигался на ощупь, ориентируясь по звукам. Затем он услышал усмешку, загорелся огонёк зажигалки и поджёг первую свечу в старом канделябре. Обман. Это была обычная уловка.       Кэт находился в полной темноте, окутанный угрожающей тишиной и тем, что должно быть страхом, но на самом деле удивлением перед всеми картами, которые его супруг засунул в притворно невинные рукава. Он следил за тем, как возникал тёмный силуэт на фоне горящих свечей, и чувствовал, будто что-то готово выйти изнутри и наброситься в любой момент. Но никакие опасения не шли в сравнение с жарким чувством эйфории, которое наполнило его сознание: они оба абсолютно облажались.       — Что ты задумал, Блэк?       — Я сегодня после работы ходил по торговому центру… — огонёк медленно проходился по всем свечам, освещая спальню, и последнюю длинную свечку Блэк взял в руку, медленно подходя, — зашёл в «Тони-Моли» и решил взять себе помаду. А ещё я подумал… немного сменить образ.       Кэт замер, грудная клетка остановилась. Блэк обольстительно улыбался, острые углы рта разрезали щёки, превращая в акулий опасный оскал; тёмные волосы спадали на глаза, в ухе блестела серьга. На голое тело натянута привычная офисная рубашка, в которой Блэк ходил на работу каждый день, а вот на поясе стянулись ремни с блестящими бляшками, с дырками и шипами; до пола тянулась длинная клетчатая юбка. Юбка.       — Что это такое?       — Разнообразие, кот. И не зови меня сейчас Блэком. Мы не с ребятами. Давай просто побудем сегодня одни, без всего окружающего Пусана и разборок с русскими нелегалами. If you please.       Блэк отставил свечу и коснулся двумя руками лица, прощупал сухую кожу, шелушащуюся под глазами из-за суровости погоды. Большой палец надавил игриво по губу, открывая ряд нижних зубов, в ответ получил рык и твёрдость пальцев на плече. Пришлось отступить на шаг назад.       — Ты счастлив, Джей? Я попался в твою ловушку. Ты поймал меня.       — Ещё нет, — шёпот.       — Сядь на кровать. Сейчас же.       Приказ исполнен мгновенно. Как оказалось, в юбке имелся разрез, и поэтому, когда Джей вальяжно разместился с краю постели, ткани разошлись и полностью, вплоть до таза, обнажили одну из ног, открыли часть белого нижнего белья от известного бренда, а также часть очертаний спящего пениса. Джей почувствовал кончики пальцев на своей груди. Холодные, оставляющие временный зуд после себя. Его поцарапали и успокоили, больно и с тоской. Через некоторое время дамбу прорвало.       — Ты такой красивый, Чонвон. Прелестный. Самый красивый человек, которого я когда-либо видел.       Окольцованные пальцы медленно заскользили по бедру. Юбка шелестела, ремни звенели, и Чонвон медленно опустился на колени, чувствуя открытой кожей из-за разрезанных джинсов ворс ковролина. Ноги Джея грубые и прохладные, но о них особенно приятно тереться щекой, зная, насколько близки их отношения, насколько тесная и особенная связь.       — Я разрушу тебя.       Он почувствовал дрожь, пробегающую по телу Джея, и это заставило гордиться собой. Власть и подчинение — то, ради чего он жил и существовал, без контроля и нитей в руках нет никакого смысла. Быть пешкой — неуважение к себе и к тем божествам, что соткали из крови, плоти и золота. Чонвон такой невообразимый: волосы вились возле лица, тень падала на бледную кожу, кажущуюся сейчас огненно-рыжей из-за игривых всплесков свечей. Он не торопился, медленно оттягивая среднюю часть юбки в сторону.       Чонвон дразнил, мучительно медленно. Джею ужасно хотелось пошевелиться и сделать всё самостоятельно, но шипящие угрозы шёпотом поставили на место. Он оттянул ткань и, наконец, обнажил полувставший член, которому хватило несколько движений, чтобы стать твёрдым и пустить слюни. Безволосый и гладкий, аппетитный. От такого во рту становилось мокро и глаза загорались, и это определённо не реакция жестокого лидера, держащего на цепи каждого члена группировки.       — Нравится? — Джей не узнал своего голоса, его одолевала тяжесть возбуждения. Как будто пустота в его душе заполнена энергией Чонвона.       Ему не ответили; вместо этого Чонвон прошёлся языком по бедру и сжал край юбки в зубах, и Джей не мог не утвердить в голове, насколько это сексуально. Чонвон закатил глаза, похоже, раздражённый немногословной реакцией. Рукой он обхватил истекающий член. Костяшки пальцев слегка розовые, кожа нагрета, движения медлительные. Пальцы тянулись с уверенностью, что у них есть всё время во вселенной.       Слюнявый кончик коснулся губ. Горячее и влажное дыхание обтекало весь ствол, нависла постоянная угроза зубастого наказания. Джей огладил щёку и перенёс ладонь с челюсти на затылок, удерживая неподвижно; Чонвон продолжал принимать внутрь, дальше и дальше, пока нос не прижался к мягкой коже паха.       Господи, он только что проглотил весь член.       Джей оттянул зубами красную нижнюю губу, в пояснице потянуло от томительного напряжения. Обе руки обхватили затылок, и он задержал его там мгновение. Чувствовал, как челюсть двигалась, как горло сжимало головку, язык прижимался к нижней вене. Дыхание Чонвона вырывалось через нос, горячее и быстрое, касаясь кожи у основания члена. Затем медленно, очень медленно Чонвон отодвинулся назад, вытащил член из горла, но не полностью изо рта, прежде чем изменить направление. Пальцы сжимались на ткани юбки, царапали кожу ног.       Джей усмехнулся, мягко взъерошив брутально чёрные волосы.       — Ну, разве ты не извращенец? Сосёшь под юбкой.       Дыхание его ни к черту: неровное, рассеянное и очень громкое, и он ещё шире раздвинул ноги. Чонвон полностью увлечён процессом, только изредка поднимая взгляд, и это не осталось незамеченным, ведь словить контакт хотелось сильнее всего:       — Да, просто так… чёрт возьми, Вон. Тебе это нравится больше, чем мне, не так ли?       Джей сильнее потянул за волосы, чтобы заставить его наконец поднять глаза и наградить влажным взглядом. Они такие же яркие и горящие, как огни свечей вокруг. Джей задохнулся, заталкивая себя обратно в рот, и сделал ещё несколько сильных толчков, прежде чем шикнул и остановился, кончая в горло. Чонвон жадно сглотнул, принял столько, сколько смог, пока Джей не вырвался из обольстительных пут и пара белых полос не упала на лицо.       — Чёртов кот. Ты делаешь мне больно, когда царапаешь зубами.       — Кто сказал тебе, что это не моя цель? — его глаза блестели.       — Ты можешь прекратить это дурачество сейчас и позволить мне прикоснуться к тебе. Я заставлю тебя чувствовать себя так хорошо, — он сказал спокойно, обещая возможный и лучший исход. Но Чонвон только закатил глаза, время от времени натыкаясь на алый контур губ, более яркий, чем положено.       «Я сегодня после работы ходил по торговому центру, зашёл в «Тони-Моли» и решил взять себе помаду».       — О, пожалуйста, — Чонвон встал с колен, чувствуя не слишком приятный привкус во рту. Его дублёнка расстёгнута, чёрные пуговицы рубашки рефлексровали, — мне не нужно, чтобы ты заставлял меня чувствовать себя лучше, чем сейчас.       — Кот. Я вижу, как ты дрожишь; ты притворяешься, что ты любишь быть одиночкой, но всё, что тебе нужно, — это кто-то, кто удержит тебя и сделает всё за тебя, — пальцы с татуировками кривых дымчатых линий коснулись бёдер в джинсах, забрались под дублёнку. Он видел, как на коже Чонвона появились мурашки, и начал шептать: — Isn't it? You need someone that will dominate you so well that the only request you will be casting is for them to never get tired. Which I can do without honestly.       — Остановись.       Он не препятствовал рукам. Пальцы шерстили по рубашке, вытаскивали из джинсов, гладили заинтересованный член, и ничто не вымазывало на лице Чонвона сколько-нибудь вовлечённое выражение. Он выглядел по-прежнему доминантно, надменно и равнодушно, особенно когда прислонился спиной к стене, наконец увиливая от касаний. И тогда Джей встал, ткань юбки вновь закрыла ноги, и снова приблизился. Ему нравилось добиваться и видеть постоянную безразличность, чувствовать себя никем и ничем, а потом внезапно получать одобрительный взгляд или намёк на улыбку — разбивало в щепки.       — Today is New Year's Eve. Where is my gift, Cat?       — Я не грохнул никого сегодня. Вот твой подарок.       — So… you are my gift. Kiss me.       — Хах.       Чонвон откровенно потешался и демонстративно отвернул голову, давая улыбке растянуться на лице, обнажить белоснежные виниры и золотой клык. Прохладные влажные пальцы потёрли ключицы и попробовали стянуть дублёнку, но она словно приросла намертво к телу.       — Чонвон. Пожалуйста.       — Будешь умолять? — затылок мягко коснулся стены, и он расслабленно склонил голову набок, получая искреннее удовольствие от унизительной прелюдии. И он всё ещё пытался не смотреть на алые губы.       — Пожалуйста. Пожалуйста. Я умоляю тебя.       — Ты так уязвим со мной.       Он не увидел, как нагло улыбался Чонвон, потому что его губы моментально растаяли на чужих. Вечно облегающих и мягких. Здесь он позволил Джею взять управление их поцелуем в свои уздья, присосался к нижней губе и впустил язык в рот, предплечья обхватили лицо, почти защищая от огня в комнате и новогоднего полнолуния за окном.       Джей дрожал от желания, но пока ничего не мог с этим поделать. Они стояли так близко, но одновременно с этим так далеко друг от друга, что не дотянуться. Ему хотелось прикоснуться, удержать и разрушить. Кот умел делать практически всё в этом мире благодаря сильным рукам и великолепному мозгу, но не вести в поцелуях. Это и нервировало, и в то же время умиляло: то, как он облизывал рот, неряшливо и неуверенно. Всякий раз, когда Джей пытался углубиться и сожрать целиком, Чонвон отступал и увиливал, словно мамба. Стоило лишь ненадолго разорвать поцелуй, как это приводило Джея в бешенство.       Чонвон отлично проводил время. Тянул, облизывал и принимал. Всегда брал. Чонвон насмехался над ним, издеваясь. Помада размазалась по обоим лицам, окрашивая кровавым месивом.       Не в силах больше сдерживаться, зубы Джея впились в нижнюю губу достаточно для того, чтобы причинить боль, но не прокусить. Реакция незамедлительная. Чонвон выругался на подхваченном русском и с болезненным звуком отстранился.       — Ты такой лицемер, — произнёс Джей.       Дублёнку оставили на стуле вместе с джинсами, чёрная рубашка с каплями водки и пеплом сигарет не помешает. Чонвон трогал себя, и Джей чувствовал каждое прикосновение как собственное, отдающее жаром вдоль поясницы. Проникновение пальцев внутрь, нежное потирание сосков через ткань и постепенное расслабление, чтобы ввести больше пальцев. И это действовало на нервы, потому что ему так явно нужна помощь, но он не позволял прикоснуться любой ценой. На подушке лежал и блестел заряженный пистолет, обмотанный праздничной лентой — новогодний подарок от Лемура.       Он раздвинул себя ножницами. Вторая рука сильно задрожала, дёрнулась; Джей внезапно осознал, что Чонвон задел простату, подушечки его пальцев снисходительно помассировали её, выбивая глубокий стон. Джей прикусил губу от звука, чувствуя, как ткань рубашки резала чувствительную кожу, а ремни на поясе начинали давить, словно он набухал, как губка. Он снял с себя верхнюю одежду, но остался в юбке, держащейся более свободно без ремней и подтяжек. Слои разошлись, и теперь он ощущал себя освобождённым. Физически. Ментально он всё ещё под гипнозом и властью Чонвона.       Чонвон, наконец, вытащил пальцы, тут же поднялся и провёл рукой по члену Джея, покрывая его слоем своей внутренней слизи. Это было так тепло и долгожданно, что Джей издал долгий гортанный звук, подчиняясь чужой воле и полностью теряя голову. Он не успел даже произнести хоть слово, а Чонвон уже перебрался на его бёдра, прижал член ко входу и скользнул по нему с самым прекрасным стоном, который когда-либо можно услышать.       Чонвон вилял бёдрами, чувствуя себя долгожданно наполненным. Внутри тепло и достаточно плотно, чтобы скольжение получилось немного жёстким, но не травмирующим. Он закусил губу, экспериментируя, пытаясь найти правильный угол, чтобы массировать простату. Он жалко прекрасен. Ему не потребовалось много времени, и когда он выгнул спину, соски заметно затвердели — это видно даже сквозь рубашку, но Джей нашёл в себе силы противостоять воле и расстегнуть пару пуговиц. Или все.       Новый поцелуй был неряшливым, медленным, влажным; Чонвон растекался от него, его бёдра покачивались вперёд от прикосновений, когда Джей медленно поглаживал кожу. Апогей находился где-то поблизости, спрятан за углом сознания, и он знал, что ещё одного раза не будет недостаточно. Как этого может быть достаточно, когда ему не разрешено прикасаться, говорить и делать всё, что захочется; когда перед ним естественная и умертвляющая красота Чонвона, седлающего его?       Всхлипы и хныканье сорвались с губ Чонвона на губы Джея, когда он почувствовал приближение оргазма, а его бёдра начали работать сильнее. Его член с каждым толчком ударялся о тугой живот, оставляя за собой следы преспермы, ткань юбки начала натирать чувствительную внутреннюю кожу ног. В конце концов Чонвон отстранился от поцелуя, тяжело дыша, и наклонился, чтобы укусить за шею, оставить болезненный след, присосаться с остервенелой мощью.       Джей был так близко к краю пропасти, что ему понадобился всего один толчок, чтобы упасть. Чонвон добился этого, особенно сильно насадившись при следующем толчке, вгоняя член ещё глубже.       — Ох, чёрт… ох, чёрт, я…       Неразборчивый шёпот прервался стоном. Бёдра задрожали от интенсивности и усталости, и он едва удержал бы себя, если бы не поддержка. Его собственное расщепление разрушило и Джея, выдёргивая его собственный спазм, наполняющий внутри рывками и извержениями. Он пришёл в исступление, околдованный на вершине идеала.       Чонвон выпрямился и ухмыльнулся, не слезая с обмякающего члена. Золотой клык блеснул, и он прошёлся по нему языком, смотря в глаза.       — С Новым годом, Блэк.