И заискрится снег

***

— Не говори, — тихо пророкотал Геральт, стараясь звучать как можно дружелюбнее, когда человек разлепил губы и выпустил сиплый поток воздуха. Он ворошил кочергой разгорающиеся поленья в одной из тех лачуг, куда приводил редких заблудившихся людей, а порой проводил время и сам.

«Слова совершенно не нужны, они могут только ранить.»

Как только они с Плотвой добрались, Геральт, стащив с рыжего крупа безвольное тело и искренне извинившись перед кобылкой за то, что оставляет её одну, уложил юношу на застеленную шкурами скромную лежанку, неумышленно подняв в воздух пыль, а сам занялся прогреванием холодного жилища. Конечности того ещё почти не двигались от окоченения, обледеневшие волосы медленно мокли, с одежды только-только начала сходить тонкая корочка льда. Мёрзлость хижины постепенно вытесняло растущее от огня тепло. Кожаный футляр был заботливо прислонён к углу. Шорох от настойчивой, но неуклюжей возни не прекращался, и Геральт обернулся ровно в тот момент, когда юноша смог тяжело приподнять голову. С линии роста каштановых волос по лбу скатилась капля, и Геральт невольно проследил за ней, застыв, когда взгляд его вновь столкнулся с глубокой, чистой голубизной чужих глаз. Ему почти показалось, что внутри, где-то в груди, что-то трепетное и давно забытое дрогнуло, но глаза юноши широко распахнулись, он вдруг выдохнул, так резко и изумлённо, словно испуганно, и Геральт мгновенно отвернулся обратно. Не видя, но слыша, как упала на шкуры чужая голова. Ну конечно, подумал он, сжав губы. Глаза. Его глаза. Для нежного человека он, полагается, выглядел кошмаром. Чем-то, что к ним, вероятно, приходит во время лихорадки. — Т-т.. — прохрипело за спиной. Геральт отчётливо слышал стук зубов. — Т-тво-х... — Я сказал, — гаркнул он, ненарочно прозвучав более угрожающе, чем хотел, — не говори. И аккуратно повернулся вполоборота, так, чтобы видеть человека краем глаза. Геральту вдруг показалось, что на чужом лице расцветала улыбка. Он не мог позволить себе развернуться снова, пугая несчастного ещё сильнее, чтобы убедиться, но звериные глаза никогда не подводили его. Возможно, решил он, это блики огня. Да, подумал он, очевидно: это игра теней. — И перестань копошиться. Оттаивай спокойно. Но когда с лежанки послышался хрип, отдалённо напоминавший смех, Геральт осознал, что игрой теней это не было. Его человек, ещё с трудом владея мимикой, улыбался — и смеялся. — Ксив-х, — сипло выдохнул он. — Что? — Геральт моргнул. — Чёрт тебя дери, я же сказал: молч... — Кр-х-си-хв... — человек прикрыл глаза от бессилия, и Геральт, заметив это, позволил себе ошарашенно обернуться. — "Красиво"? Ты... это сказал? Человек лишь выпустил тихий, добрый смешок через нос, проваливаясь в сон.

***

Шаг владыки был тихим. Они не были эфемерными, но они не являлись людьми. Геральт поражался этому до сих пор: он чувствовал тяжесть снега, мог даже позволить ногам провалиться в него по колено или нарочно придавить его до скрипа... но, оборачиваясь, Геральт никогда не находил своих следов. Он хмыкнул себе под нос, задумчиво оглядывая сосны. Где-то там, недалеко, в месте, скрытом горизонтом и вековыми стволами, замертво упал его человек. Испустил последний вздох, вспоминая любимых и тепло очага родного дома, который подхватили его ветра. Окоченел, сдавшись его морозам, и оказался погребен под его снегами. В голове вспыхнул вид скрюченных, обледеневших до сини пальцев, и звук стука коленей о кожаный футляр… Геральт стряхнул мысли с резким выдохом. Он думал об этом слишком много, и, обходя владения сейчас, при свете белого, спрятанного низким небом солнца, ненарочно возвращался к одному и тому же пути, ведущего к трагичной точке чужой жизни. Ему не хотелось искать ответов. Ему и вопросы-то были не нужны. Он проклинал чёртову Судьбу, и снова разворачивался прочь, в стороны, до сих пор обделённые его вниманием. Он избегал. За спиной гаркнул ворон, заставив скривиться. Геральт продолжил свой неспешный путь, искусно притворяясь, но чувствуя всем своим существом нарастающее чужое присутствие. Тихое, нежное, неприятное. Липкое.

— Я не расположен к общению, — бросил он, всё же останавливаясь. Улыбчивая, юная и хрупкая девушка поравнялась с ним. — Заметил меня... — певуче и игриво протянула она в ответ, разглядывая белёные деревья. — Как красиво, Геральт. Очень красиво. — Что тебе надо? Девушка притворялась, что не услышала, напевая под нос и прищуриваясь от улыбки. Геральт сжал губы. — Я занят, Смерть, — выжал он сквозь зубы. — Не преувеличивай, снежинка. Казалось, ещё немного воли — и она потрепала бы Геральта по щеке. Тот рыкнул. — Ой! — ахнула Смерть, так же игриво отпрянув и прикрыв ладонью рот. — Волк зубами щёлк! Геральт устало сжал кулаки, и нежданная спутница решила его больше не мучить. — Как тебе мой подарок? — Спросила она спокойно, вновь приблизившись и заглядывая прямо в нечеловечьи глаза: обрамлённое чёрными белками золото мгновенно сверкнуло злостью. Пороша яростно взвилась с разворотом владыки: тот, позабыв о личных опасениях, грозно возвысился над мощью в обманчивом облике. — "Подарок"? — выдавил он сквозь зубы. — "Подарок"?! Это ты так называешь? С лица Смерти не сходила располагающая, мягкая улыбка. Её отношение к нему вообще мало изменилось с их… знакомства. — Разве не похоже? Весь лес сегодня шепчет, как наконец дрогнул лёд твоего сердца, как ожил воздух твоих владений. Моими стараниями! Геральт злостно провёл ладонями по лицу и отвернулся. — Зачем ты сделала это? — Разве непонятно? — Хватит! Играть со мной! — рыкнул Геральт. — Геральт... — в нежном голосе слышалось недоумение. — Отвечай! Смерть обошла его, заглядывая в лицо, мягко трогая его предплечье. Глаза её были наивно распахнуты, обманчивый облик завораживал, и Геральт неволей вспомнил их с ней первую встречу. Её ласковые прикосновения и улыбку в медовом голосе, разлившимся по всему пространству; голосе, патокой заполнившем его собственное сознание. Голосе, что не отпускал его, как смоляная ловушка, и звал зимних жриц поглядеть на сокровище. — Ты действительно не понимаешь... — удивлённо заключила она, и в сей миг детскую игривость её затмила искренность. Отблеск сочувствия и жалости блеснул в её глубоких глазах — Геральт успел заметить, как и сдержать порыв взметнувшейся злости. Геральт был непоколебим, стойко выдерживая чужой взгляд, хотя оголённые инстинкты его сжимали позвонки в желании бежать. Стряхнуть ладонь, что ощущалась огнём под его ледяной кожей. Он молчал. Смерть задумчиво хмыкнула, опуская голову, но не убирая руки. Её одолевали размышления. — Вот, почему я всё ещё чувствую его... — тихо сказала она, и Геральт вскинул брови. — Что? Смерть подняла лицо, и теперь на Геральта наконец смотрела откровенная, истинная страшная сила. Строгость коснулась недрогнувших нежных черт. — Ты не можешь так играться с чужой душой, Геральт. — Это ты мне говоришь? Прозвучало слишком по-детски, слишком наивно, слишком упёрто — совершенно не так, как Геральт того хотел. Он пожалел тут же, как прикусил язык. — Глупый мальчишка! — нахмурилась Смерть, сжимая его предплечье сильнее, почти больно. — Ты обязан отпустить человеческую жизнь. Привязать к себе душу! То, что ты творишь — беззаконие! Это вызов самой... — Иначе что? — и Геральт зло выбрался из захвата, не без усилия стряхивая чужую руку. — На что я нарываюсь? Смерть глядела на него во все глаза, жалость из которых так и не исчезла. — Глупец... — покачала она головой, и Геральт не сдержался: — Ты знала мои условия! Всё, чего я просил у тебя — всего лишь не играть со мной. Ты следовала за мной все эти годы, хвалила мою чуткость, награждала за внимательность! И что теперь? Что ты натворила?! Бездонные очи напротив были непоколебимы. — Не ты мне господин, Геральт. Владыка сжал зубы, зло отшатнувшись и чуть не наступив на ворона, что громко вскрикнул, взметнулся и уселся на плечо Смерти. Она не отводила от мужчины пронзительного взгляда, пробиравшего до нутра. Геральт не мог отвернуться, даже несмотря на огромное желание и распускавшийся из ниоткуда первобытный, человеческий страх. Смерть читала его. — Ты не завершил клятву, — прошептала она. e

«Клятвы произносят, чтобы их потом нарушить.»

— И не завершу, — дерзко оборвал её предложение Геральт. Девичьи брови нахмурились. — Геральт, опомнись. Ты обрекаешь его на страшные страдания. Судьба не ст… — Уходи. Геральт был глух, он дрожал. Дрожал так, словно никогда не умирал, словно тело его было смертным и слабым, не знавшим вечности и службы высшему. Он не ведал, почему — лишь догадывался. — Я не благодарю тебя, Смерть, — тихо и зло отчеканил он. — И я надеюсь, ты поймёшь, какую услугу оказала мне своим детским эгоизмом. В мгновение черты лица Смерти переменились вновь, и на нём распустилась искренняя усмешка без капли надменности и былой строгости, отчасти только — грустная. — Говоришь мне об эгоизме и незрелости… — покачала она головой, словно старшая сестра над непоседливым братцем, всё так же улыбаясь. — Я не держу на тебя обиды, Геральт. И, что же, право, прощаю тебя… — Уходи, — повторил Геральт. — …потому что вижу, как несчастно твоё существо. — Пошла прочь! — рявкнул мужчина в сердцах, подавшись вперёд. Смерть была непоколебима. — Но я не прощаюсь. Дрожь отпустила. Резко навалило ощущение стихшего тяжёлого гула, незаметного ровно до поры, пока он не исчез. Геральт обессиленно глядел на погибшую синицу в снегу. Прикрыл глаза. «На страдания», — хмыкнул Геральт прокручивая слова Смерти. Меньшее, на что он ″обрекал″ несчастного человека — так это на шанс вернуться в человеческий мир. К человеческой жизни. К жизни, в целом. «Я оказываю ему благородную услугу с небольшой пользой для себя», — покачал Геральт головой, ведя челюстью. Он вновь тяжело провёл рукой по лицу, зачесал упавшие на глаза седые пряди. — Пошли обратно, Плотва, — и, крепко сжав поводья, словно в них было спасение, мягко их потянул.

***

Хижинка встретила его подзабытым теплом. Воздух был густ, жар вовсю вытеснял сырость. Трещали поленья, по древесным стенам плясали отблески огня. Веяло чем-то оставленным в прошлой жизни. Геральт, с секунду помявшись, аккуратно ступил на порог, и под сапогом его, как назло, предательски скрипнула половица. Окружённый ореолом от очага силуэт встрепетнулся, и Геральт понял лишь сейчас, что человек, завернувшись с головой в пыльную овечью шкуру, сидел в кресле — там, где ранее сегодня восседал сам владыка. Гость пододвинулся так близко, что колени его чудом не лизало пламя. Отвернуться Геральт не успел: пронзительная лазурь чужих глаз уставилась прямо на него — и юное лицо, что теперь было куда проще разглядеть без мертвенной синевы да льда, озарила улыбка. Такая тёплая и светлая, как само продолжение очага, что Геральта словно ударили под дых: он распахнул глаза, и, растерявшись, застыл на месте. Будто сам был юнцом. — Ты! — разлепил юноша губы, и голос его внезапно хриплый, сломанный, показался чужим, своей грубостью совершенно не соответствуя нежной яви. Теперь Геральт разглядел и то, что глаза его были запавшими, очерчёные глубокой тенью безжизненности. На краю сознания владыки заскреблось чувство неправильности, но Геральт отмахнулся, не придав значения. Он осторожно двинулся вперёд. — Меня зовут Геральт, — как можно мягче попытался сказать он, изучая чужую реакцию, в любой момент готовясь к ужасу или панике, как бывало в опыте его братьев. Юноша не спускал с него пристального взгляда, словно восторженное дитя. — Я не представился существу твоему. — Ты охотник? — хрипнул юноша, поправляя сползший с головы и плеча край шкуры. Разговор явно был ему не в лёгкость, но, казалось, он не может молчать. — Маг? — Я — зимний владыка этого края, — Геральт достиг своего собеседника, возвышаясь над ним, но искренне стараясь выглядеть как можно менее опасно. — Властитель зимы. Здесь она подчинаяется мне. Голубые глаза восхищённо смотрели на него снизу вверх, и в короткий миг Геральт вспомнил такое подзабытое чувство, как смущение. — О! — лишь смог каркнуть человек, расплываясь в ещё более широкой улыбке, и вдруг сипло, свистяще вдохнул. Геральту это не нравилось. Он знал, что у братьев его так не бывало, и в памяти вновь тревожным эхом раздались слова Смерти. — Как имя твоё, юнец? — Геральт держал лицо. — Зови меня Лютиком, — к последнему слову хрип стал шёпотом, но улыбка не сходила с усталого бледного лица. Назвавшийся Лютиком странный человек выглядел счастливым, будто не обращал внимания на свой недуг и положение в целом. Геральт боялся, что это могла быть далеко не искренняя реакция, а помутнение разума от клятвы — с привязанными против воли душами бывало и так, — но надеялся, что незавершённость судьбоносных слов лишала человека этих несправедливых чар. Несмотря на смертельную, неправильную, пугающую болезненность человека перед собой, Геральт всё сильнее осознавал дивную красоту чужих черт. Он не без усилий отвёл глаза, позволяя огню овладеть его вниманием, тихо и глубоко вдохнул. Он плохо представлял, что говорить и делать, но действия были необходимы. — Ты… — «должен был стать моим», хотел сказать он, «но я обхитрил Судьбу». — Тебя… — «подарила мне Смерть». Геральт прочистил горло. Слова застревали, он не понимал, как сказать самое важное, признаться, рассказать о том, что Лютик умер. И не принадлежит себе. — Это… странное имя. Всё, что он смог выдавить. Лачугу вдруг наполнил тихий, хриплый смех, напоминавший шорох — Геральт обескураженно обернулся. Лютик смеялся, тоже глядя в огонь и почёсывая шкурой нос, и сквозь добрую улыбку его виднелись ровные, белые зубы, что тоже поблескивали от огня. — Это псевдоним, — прошептал он, видимо, сдавшись и прекратив борьбу с собственными связками, — но я люблю его больше имени. Геральт рассматривал чужой профиль. Псевдоним? Ох. Действительно. Человек пред ним был музыкантом. Вероятно, так его звали слушатели. От мыслей стало горче, и владыка отвлёкся на другое. Лютик, лютик… Геральт перекатывал слово по своей памяти, вспоминая, что это — цветок, но совершенно забыв, как он выглядит. Наверное, что-то такое же красивое, утончённое, и, возможно, с голубыми лепестками… — Что, непохоже? — щурил глаза человек, явно забавляясь с того, что Геральт рассматривал его. — Не спорю, внешне мы с лютиками не то чтобы одинаковы. — Я не помню, что это, — признался Геральт смущённо. — Ох, — тут же переменился в лице Лютик, заморгав и вновь сипло втянув воздух. Геральт тревожно сжал губы. — Прости, я не подумал, — шепнул он, тяжело сглотнув, словно горло его было страшно воспалённым. Геральт не понимал, почему человек не молчит, если слова ему приносят столько тягости, а потом резко осознал, что погибший в его снегах человек только что сказал ему: «прости». — Это такой… жёлтый полевой цветок с пятью лепестками. Он маленький, но ядовитый. — Лютый, — задумчиво протянул Геральт, наконец вспоминая что-то призрачное, весеннее и солнечное. Внезапно губ его коснулась лёгкая, еле-заметная улыбка, и Лютик некрасиво хрипнул, жадно подаваясь вперёд, вероятно, попытавшись ахнуть. Взор Геральта вопросительно сверкнул в его сторону. — Ты так красив, Геральт! Улыбка тут же сошла с лица владыки, и он спешно отвёл глаза, прочищая горло. Да кто такой… да что это за дела! Кто вообще мог подумать, что какой-то замёрзший мальчишка заставит Геральта смущаться! За столько сотен лет! — Да, — зачем-то шепнул Лютик, откидываясь обратно, словно не замечая чужой реакции, и Геральт осознал, что тот просто вернулся к разговору, который Геральт посчитал уже завершённым, — лютый. Но мне всегда нравилась легенда, что когда-то бо… — голос его сорвался в сип и он, страшно откашлявшись, ещё несколько раз попытался безуспешно закончить предложение. Геральт напряжённо ждал. Наконец, власть над шёпотом вернулась, и Лютик спешно, коротко продолжил: — …боги превратили звёзды в лютики, чтобы подарить своей земной матери. Слышал эту легенду? Геральт не слышал. Но сейчас он осознавал, что эта легенда как ничто иное подходила Лютику. Это было красиво, романтично и нежно. Ядовитый цветок, бывший звездой. Как сказочно. Люди придумывали воистину прекрасные вещи. В их с братьями грубой жизни такого слишком не хватало… — …нет? — неуверенно повторил вопрос Лютик, глядя снизу вверх, чуть склонив голову к плечу — Геральт понял, что молчал слишком долго. — Нет, — низко сказал он. — Но мне нравится. Лютик заулыбался вновь, и Геральт вдруг неосознанно вторил ему. — Тебе очень подходит такая легенда, — зачем-то признался он, поздно осознавая, что только что сказал. Он почти запаниковал, когда Лютик, разулыбавшись ещё шире, спрятал улыбку в шкуре.

«Чувства насыщенны, слова пошлы.»

— Геральт, — глухо прозвучало оттуда, и Геральт устремил свой волчий взор на шкуру, напрягая слух, — спасибо. Мне очень повезло, что ты нашёл меня.

«Наслаждение остаётся так же, как и боль.»

Внутри оборвалось нечто, успевшее только зародиться. Геральту стало больно. Тревожное, абсолютно человеческое сосущее где-то в желудке чувство вернулось, будто не было этой забавной беседы. Будто только миг назад под его сапогом скрипнула половица. — Лютик, — рокотнул он ненамеренно. Было тяжело. Лазурь глаз смотрела на него бесстрашно, а светлая шкура всё так же скрывала половину лица. — Ты не… — Я мёртв? — раздался спокойный шёпот. Геральт запнулся, не смея даже моргнуть. — Я знаю. Мы виделись со Смертью. Геральт не знал, что сказать. Он был растерян. Нельзя было утверждать, но казалось, что с лица Лютика не сходила улыбка. Лютик… что? Как много он знает? Про какую встречу он говорит? Ту… судьбносную? И возможно ли, что она заходила сюда после их встречи в лесу? Но тогда бы Лютик не задавал ему вопросов… Словно услышав беспокойные мысли Геральта, Лютик добавил: — Точнее… я не осознавал. Но понял, когда ты сказал, кем являешься. Геральт тяжело упёрся в каминную полку. — Понял… — на выдохе повторил он.

«А слова бессмысленны — они лишь ранят.»

— Геральт, — Лютик вновь подался вперёд, наконец открывая лицо. Он выглядел измученно, но в глазах его читалось искреннее умиротворение. — Не тревожься. Такие, как Геральт часто забывали, что у них тоже есть сердца. Давно не бьющиеся в человеческом ритме, далёкие от человеческих жизней, но всё же — сердца. Такие, как Геральт, уже давно не были людьми. В отличие от многих живых, они руководствовались совершенно иными ценностями, чувствами, ощущениями — и, право, действительно просто забывали со временем, что сами не являются мертвецами. Ламберт своё игнорировал, Эскель — слышал и прислушивался. А Геральт лишь сейчас почувствовал, как оно сжалось. — Как много ты знаешь?.. — лишь обессиленно выдавил он. Геральт понимал, что говорить человеку тяжело, но Лютик уже успел показать, что его это мало волнует. Лютик опустил глаза в задумчивости, поднял их на угасающее пламя. Затем отбросил шкуру выверенным движением, открывая взору Геральта просторную нижнюю рубаху из тонкого льна, завязки которой были распущены до груди. Геральт был честен с собой: он бы загляделся. Если бы кожа не была не только ожидаемо мертвенно бледной, но и покрыта распустившимися трупными пятнами. Это было плохо. То, что скреблось где-то далеко, на задворках его подсознания, теперь громко и тревожно завыло. Лютик слабо поднялся, не без усилий хватая бревно побольше, и, подкинув в огонь, тяжело опустился обратно, кутаясь в овечью шерсть. Внезапно Геральту бросилось в глаза нечто, заставившее тревожиться ещё сильнее: очевидные алые разводы на белой шкуре — там, где Лютик прикрывал улыбку. Геральт не успел податься вперёд. — Я знаю о вас по легендам, — хрипнул Лютик и закашлялся. — Я люблю легенды… — Лютик, — в этот раз Геральт не стал придерживать суровость своего голоса, но в нём не было злости. Он склонился к чужому лицу, не отпуская полку; меж бровями залегла тревожная морщинка. — Коротко и по существу. С миг Лютик глядел на него во все глаза, и Геральту казалось, что есть в этом нечто новое для него, глубокое и необъяснимое, не побоявшись назвал бы это даже «искрящимся» — но было не до того. Лютик открыл рот, но, хапнув воздуха, подавился им, и лишь просипел: — Можно… воды? С громким шорохом одеяний Геральт спешно отстранился от него, и, нервно оглядываясь, искал деревянную плошку. Она должна была быть. Как и кувшин. Он помнил. Вскоре перед носом Лютика появилась старая, чуть надтреснувшая деревянная миска. В ней плескалось его разбитое бликами отражение. Он улыбнулся и протянул слабую руку. — Сп… — Стой. С громким выдохом Геральт поставил миску как можно ближе к жару огня, без риска подпалить её. — Она ледяная, — объяснил он на недоумевающий взгляд и отвернулся, чтобы чуть поправить миску, — тебе лучше подождать. Лютик сложил руки у сердца, прямо поверх шкуры, на груди, и снова сипло ахнул. Геральт обернулся, и глаза его не обманывали: тот глядел на него с нежностью и восхищением. Владыка не понимал такой реакции, но, наверное, у человека были свои на то причины. С кресла раздалось еле разборчивое бормотание вникуда, в глупости которого Геральт смог разобрать слова «боги», «забота» и «судьба». — Не мели чепухи, Лютик, и лучше помолчи, — бросил Геральт. Лютик поднял ладони, мол, как скажешь. Словно не видел ничего серьёзного и опасного. Словно забавлялся. — Я задам тебе вопросы. Кивай вместо слов. Лютик кивнул, и Геральт присел сбоку от него, теперь уже сам глядя на человека снизу вверх. Старался не отвлекаться на нежность черт чужого лица. — Ты знаешь, что ты мёртв. Ты помнишь, как умер? Лютик помотал головой. Затем поразмыслил, кивнул. Потом, очевидно, сам окался сбит с толку не меньше Геральта. Владыка чертыхнулся, начал иначе: — Ты знаешь, что с тобой произошло? Лютик глядел, на него, и в глаза читалось явное желание вылить безграничный поток слов. Вопрос очевидно был некорректен для того, чтобы ответить примитивным образом, и Геральт, прикрыв глаза, снова тяжело вздохнул, успев мысленно назвать себя глупцом. — Ты знаешь, что происходит с замёрзшими в наших владениях? Наконец, вопрос оказался правильным. Лютик медленно, осознанно кивнул. — Тебе это… рассказала Смерть? Лютик с улыбкой помотал головой. Геральта был несколько растерян. — Тогда… люди? Ты знаешь это от людей? Лютик сначала уверенно кивнул, а затем заулыбался шире, словно таил какую-то загадку, некую хитрую тайну, о которой не был прочь рассказать, но Геральт сам приказал ему молчать. На миг, всего на один миг Геральта это и самого позабавило: тревога на короткое мгновение отпустила его, уступив место чему-то тёплому. Живому. Молвы среди людей ходило много. То, что Зима не церемонится, позволяя детям и приемникам своим забирать то, что попадало в их владения, если не знал каждый, то хотя бы чувствовал, догадывался на уровне подсознания. Как-никак, да с природой были все одной нитью связаны. Но могло ли быть так, чтобы человек пред ним лишь из поверий да легенд знал точно, на что обрекались души? На что обречён был сам?.. — Я уточню, Лютик, — голос Геральта стелился мягкой печалью, овладевая всем вниманием человека. — Мне не ведомы людские поверья, отчего неясно, сколько в них правды и сколько выдумки, но нечто мне довелось услышать: «поцелуй зимы», так вы называете это. Кто погибает в её владениях… — …становится ей навеки прислужником, — нетерпеливо, по-детски перебил его еле разборчивый сиплый шёпот. Геральт склонил голову к плечу: Лютик улыбался, а глаза его блестели так, словно он стремился поразить Геральта своими знаниями, заполучить его уважение или даже одобрение. Геральт мог бы разозлиться на это — он имел полное право, тем более, человек ослушался его. Но губы владыки дрогнули в ответной улыбке. — Я приказал тебе молчать, Лютик, — беззлобно, тихо сказал он, не в силах бороться с собой и уже откровенно любуясь, как широкая улыбка напротив вновь несдержанно открывает зубы. Давно Геральту не доводилось так близко и открыто любоваться людьми. Он избегал их. И сейчас, в этот миг, когда человек напротив не бежал от него в ужасе, не отводил глубоких, на редкость ярких глаз, он не мог бороться с накрывающим его голодом и жаждой вспомнить, познать — каково это. Тело его пробило дрожью от секундной мысли: быть может, всё-таки, его каприз действительно неоправдан? Быть может, он и правда откровенный глупец. Быть может… «Поцелуй зимы» был одним из самых жестоких, считал он, явлений. «Поцелуем зимы» было завершение клятвы — тем, что привязывало к природным сущностям человеческие души, как яства коварных фэйри. То, что Смерть позволяла сделать за себя: ей души были ни к чему. Внезапно он понял, что сознание его помутнилось, поддалось неведомой тяге: он оказался непозволительно близко к лицу Лютика. Настолько непозволительно, что его щёк почти коснулся трепет чужих ресниц, а холодных губ — еле-тёплое дыхание. Он резко отшатнулся, чуть не заваливаясь, и Лютик распахнул глаза в полной растерянности. Геральт глядел на него. Это оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал. — …Геральт? — шепнули губы, и Геральт спешно отвёл от них взгляд. Он чувствовал себя дико, неправильно, обмануто. — Думаю, вода нагрелась, — лишь сказал он, шагнув к очагу и беря в руки миску. По рукам действительно разлилось тепло, и Геральт искренне надеялся, что вода успела стать менее ледяной. Он вновь присел перед человеком на одно колено и поднёс край миски к сухим, бледным губам всё ещё растерянного Лютика, не до конца осознавая, что творит. — Твои руки слабы, — глупо оправдался он, наконец поняв абсурдность своих действий, и Лютик не стал спорить. Он обхватил губами деревянный край, и Геральт, чувствуя слабое давление, аккуратно наклонил посуду, чтобы Лютику было удобнее втянуть воду. Раздался громкий, болезненный глоток. Следом — второй, и Геральт неосознанно вытянул шею, жадно поглощая трепетность момента — и движение чужого кадыка. Когда Лютик отстранился, утирая губы подушечкой изящного пальца, Геральт уже не прятал глаз. Его поглощала волна новых ощущений, он чувствовал себя тонущем в смоле. — Спасибо, — прозвучал голос, в котором вновь послышалась улыбка, и, наконец, никакого страшного хрипа, — Геральт. Владыку пробрала приятная, незнакомая дрожь. Она отдалась рябью в воде, что всё ещё была в его руках. Он хотел было тоже улыбнуться в ответ, но Геральт вдруг вспомнил нечто важное, нечто очень важное, что отразилось нарастающим ужасом в его глазах. Почти в этот же миг Лютик резко сжался, согнувшись пополам, и его ледяные руки с силой ухватились за запястья зимнего владыки: он страшно закашлялся, заходясь булькающими звуками, и стал задыхаться, не имея возможности ни вдохнуть ни выдохнуть. — Лютик! — воскликнул Геральт, выпуская миску из рук, в тревоге подхватывая заваливающееся тело. Лютик осел на прогретые половицы, не в силах отпустить чужие запястья. Ноги не держали его, тело сковывало усиливающейся судорогой. Голова его откинулась, и полные паники и ужаса глаза уставились на Геральта. — Г-рлт, — сипло булькнул он, прежде чем отцепил одну руку и попытался дотянуться ею до своего горла в тщетной попытке облегчить страдания. Он подавился, булькнул вновь, и бледную щёку рассекла нить бурой крови, берущей начало из уголка его губ. Геральт судорожно придержал его голову, не дав захлебнуться, хотя сам совершенно не знал, что ему делать. — Чёрт! — рыкнул он в не меньшем ужасе. — Лютик! Глаза юноши закатились, чужое мучение становились лишь страшнее: Лютик засипел вновь, и изо рта его вырвался целый сгусток чёрной, частично запёкшейся крови. Ворот из тонкого льна стал окрашиваться алым. Геральт, не медля, обхватил Лютика крепче, поднимаясь вместе с ним и вылетая прочь из хижины, отчаянно подзывая Плотву. — Всё будет хорошо, — сбивчиво успокаивал ни то себя, ни то корчившегося, не владевшго собственным телом Лютика перед собой, пока гнал чуткую кобылку во всю прыть до ближайших древесных врат. Два угольно-чёрных ствола уже показались на горизонте, и он умоляюще погнал Плотву ещё быстрее, веля всем ветрам вести её. — Давай, девочка, скорее… Геральт не мог простить себе того, что слишком поздно вспомнил: ни одна привязанная душа не испытывает мучительную жажду. Ни одна привязанная душа не просит испить воды.