Моменты чувств

      Стоять над пропастью не так уж страшно, когда не боишься шагнуть в неё. Но сейчас, опираясь на ограждение, последние мысли — идеи о самоубийстве. Сейчас это никак не затрагивает душу, — а есть ли она вообще, — хочется попробовать закурить, но, как назло, сигарет с собой нет, да и не было никогда. Можно было бы усмехнуться, ведь подобная мысль связана не с собственными выводами. Всего лишь один человек как-то раз сказал, что ему это помогает сосредоточиться. Так ли оно было или нет, но сейчас бы неплохо это проверить. Так возможности нет.              Взгляд направлен в пустоту заката, совсем скоро станет темно, только фонари города будут хоть как-то развеивать этот мрак. Но глазам всё равно не увидеть их, они будут незамеченными, лишними в этой ночи. Только лишь боль где-то в грудной клетке не останется проигнорированной. Скоро она заставит осесть на землю, согнувшись пополам, задыхаясь от крови и цветов. Это не то проклятие, которое хотелось бы иметь в жизни. Но всё же сейчас хочется усмехнуться от мыслей, что были пару месяцев назад.                     На этом же месте, только не в одиночестве, был разговор о необычной, до банальности глупой вещи — «любовной болезни в цветах». Это не то, что должно касаться дел Мафии, но в последние года вокруг ханахаки — как это решили назвать в народе, — возникло слишком много шума. Нашлись те, кто решил заработать на лекарстве от этой странной напасти. Только вот никакого препарата не было. Некоторые просили помощи у Мафии, другие же пытались втянуть её в конфликт. Итог у всех был печальным. Нет смысла привлекать организацию, незаинтересованную в подобном. Никто из них этого не понял.              «Цветы, прорастающие в теле, а именно в лёгких и сердце, после чего их лепестки выходят наружу с кровавым кашлем», — размеренно говорил Ода, будто зачитывая какую-то статью. — «Чаще всего смерть наступает от удушья». Ему уже приходилось пару раз видеть приступы у других людей, такое даже на улице в будний день могло произойти. И, конечно, можно было упомянуть, что люди могли умереть не от самой болезни, а из-за её наличия, которое пугало окружающих. Есть те, кто уверен, что этим недугом можно заразиться воздушно-капельным путём. Жизнь заболевших нельзя назвать иначе, чем проклятием. Общество отвергает их, когда сами заболевшие нуждаются в таком тёплом чувстве, как «любовь», которую им уже никто не способен даровать.              «И возникает оно от симпатии, да?», — задаёт встречный вопрос Дазай, рассматривая что-то в улицах. И, получая кивок в ответ, вздыхает. Ему и вправду скучно от подобного. Возможно, он даже раздражён. — «Но это же так глупо! Почему именно это?»              Что было «глупым»? Любовь или то, что она была причиной болезни? Сейчас, спустя столько времени, Дазай способен ответить, что всё вместе. Эта болезнь не о любви, а о сильных переживаниях. Порой люди говорят фразу «это выше моих сил», когда какие-то чувства слишком сильны, вызывают боль на физическом уровне, когда от них становится плохо.              Так вот, эта «болезнь» — исход того, когда человек не способен унять душевные терзания, и они становятся цветами в его теле. Есть ли от такого лекарство? Нет, как известно. Это нельзя назвать чьей-то способностью, — Дазай не способен обнулить это явление. И, что до черта изматывает, он ощущает то, как оно прорастает внутри. В какой-то момент хотелось вскрыть собственную грудь, лишь бы избавиться от такого ноющего чувства, пронизывающего с каждым разом всё сильнее.                     Момент, когда пришла боль, был спустя пару дней после смерти Оды. На ладонях всё ещё ощущалось присутствие чужой крови, которая постепенно становилась холодной и вязкой. Перед глазами всё ещё мелькали сцены произошедшего. То, как Дазай просил Оду никуда не идти одному, как хотел схватить за руку, но не смог. И юноша никогда бы не посмел приказать остановиться, подчиниться. Какими бы не были их роли в организации, Ода — не тот человек, которому Дазай посмел бы что-то приказать. Но тогда, в тот самый момент, хотелось остановить, да любыми методами, но нет… Нельзя. А то, что было дальше кажется жутким наваждением: тихая смерть дорогого человека, который мог сказать о чём угодно, но сказал о самом Дазае, о свете, к которому лучше стремиться.              Открыть глаза и идти вперёд в жизни, ища способы ухода? Нет, прекратить поиски.              Тот, кто стремился остаться, у кого были те, о ком он заботился, и мечта… Этот человек отдал судьбе жизнь, пожелав «неполноценному» счастливого пути на другой стороне. Эта несправедливость, на которую люди сами готовы пойти, бьёт по сознанию, насколько же это глупо! И хочется задохнуться в непролитых слезах.              Бессонница, напавшая после всех событий, в один миг обернулась временем для первых проявлений болезни. Тогда, пытаясь справиться с кровавым кашлем, от которого было практически невозможно дышать, Дазай заметил небольшие белые лепестки, что перепачканы кровью. Они были слишком чужды окружающей их темноте.              Мысли, нахлынувшие в момент осознания, что теперь он тоже проклят, были разными, только вот захотелось рассмеяться, проклиная что-либо.              Желательно себя самого.              Насколько же люди глупы, только вот Дазай тоже человек. Он — тот, кто потерял кого-то очень близкого и важного, и ему больно от этой потери. Сколько не скрывай от себя самого такую деталь, она всё равно проявится, но уже в худшем свете. Печаль. Это так легко обычно для людей, признаться в тоске по кому-то, но это порой так невозможно, когда сложно доверить что-либо даже самому себе.                     — Знаешь, Одасаку…              И слов впервые не получается подобрать. Есть то, что нельзя облачить в речь, это нечто останется где-то глубоко в душе, напоминая о себе кровью и цветами, а также путём в жизни, который направит к чему-то иному, чем к тьме.              Только боль всегда напомнит о том, что больше нет того, с кем можно разделить мысли. Да и чувства тоже.