люди созданы чтобы любить

Мишель сжимает зубы по ночам и, если бы хоть в кого-то в этой жизни еще верила, молилась бы, чтоб Лиза её и вправду любила. Потому что раз в месяц короткого «люблю тебя» после очередной просьбы, которым Мишель никогда не отказывает, это так выворачивающе мало, так недостаточно, что царапины на легких не хотят заживать день за днем вот уже почти целый год. Первый предупреждающий выстрел достался ей даром со словами «нам ничего не светит». Стоило еще тогда остановиться и в глазах блеск уничтожить, залить матовым воском, чем угодно, чтоб только не пропасть. Но Мишель тогда наивно проигнорировала, решила, что кровь на ребрах случайная и что в Лизе обязательно есть что-то хорошее, просто, наверное, очень глубоко. Поэтому тремором от каждой их встречи, от замирающего сердца, со страхом и необходимостью пыталась стать ближе, десятки раз обжигаясь, но необдуманно снова и снова холодными пальцами касалась. Пока Лиза кричит, что это финиш, что им не стоило даже пытаться, Мишель закрывает глаза, закусывает щеку изнутри, ведь Андрющенко, кажется, не виновата, она же извинится снова, скажет, что это было случайно и она никогда-никогда не хотела делать больно своей Мишель. У всех вокруг скоро Новый Год, а у Мишель опять сорванное в одинокой истерике горло. Ей бы упасть в Лизины объятья и расплакаться беспомощно, но с Андрющенко непонятно – не станет ли больнее, поэтому в холодной квартире пытается согреться о неработающие батареи и под слишком большим для нее одной одеялом. Отворачивается и двигается вплотную к стене. Чтоб если Лиза захочет, смогла обнять ее сзади и уснуть наконец. Да ничего она не захочет. У Лизы кошмары, у Мишель бессонница и тревога. Мишель Лизу будить ради себя никогда не будет, ведь ее сна и так катастрофически мало для нормальной жизнедеятельности. Мишель справится сама, растворяясь в отвратительном качестве звука в наушниках и в панике. Мишель каждую ночь приходит к выводу, что любить ее невозможно и некому, чтоб с утра после ежедневного «доброе утро» набирать и «мне снова не хватает твоей люб…», стирать и телефон откладывать экраном вниз в попытках не ждать ответа. «Не доброе(» или «Утра.», от которых только новые кровавые бойни с собой. Доказать себе, что все же любит, понять, ведь Лиза плохо спала. Мишель на Новый Год хочет бросить Лизу или самой броситься под поезд, как в любимом романе Андрющенко. Может так ее все же будут любить? Хотя бы немного, в уголке сознания. У Мишель желание кричать «люби меня, люби меня, пожалуйста, я же тебя люблю», но разве может она что-то требовать? Нет, нет, она может разве что перед собой раз за разом Лизу оправдывать, лишь бы не ломать себя и ее. Мишель же обещала. Мишель – ее собственная мученица, ради трех минут тихой нежности закрывающая глаза на тысячи минут совсем другой Лизы. И Лизе, на самом деле, больше всего под Новый Год хочется стать ее достойной, но пока получается только в страхе сбегать и острие слов вгонять слева меж ребер. Себе шепчет «ну я же предупреждала», а сама пальцами крутит петлю из непреодолимого чувства вины. Лизе все еще до жути опасно в безопасности, все еще слишком громко, до разорванных барабанных перепонок, в тишине рядом с Мишель. Андрющенко ее, если по секрету, любит остатками сердца, но ей кажется, стоит хоть на секунду это вслух признать, и весь карточный домик мнимого счастья спланирует карта за картой к ее ногам. Если не получится до Мишель хотя бы дорасти, то Лиза желает ей найти того, наконец, кто вместе с ней выберет цветы вместо трупов. Андрющенко, честно, хочет быть рядом, видит трясущиеся руки и затуманенные тревогой глаза, разбитые зеркала в них, даже почти спрашивает-поддерживает, но сил хватает только чтоб в моменте не убежать сломя голову, закрывая уши ладонями, чтоб не слышать хруста в очередной раз разломанного сердца. Если бы Дед Мороз существовал, Лиза бы попросила себя новую под елкой для Мишель, потому что вся жизнь превратилась в болезненное ощущение своей неполноценности, бороться с которой не хватает умений. Вся жизнь превратилась в не менее болезненную любовь-привязанность, в выворачивающие наизнанку чувства. Лиза наконец чувствует, да так, что задыхается, но сомнений не остается: чувствует. Мишель ждет ее у кофейни. Лиза сбегает в переписках от разговора, во сколько она заканчивает. Лиза вообще от всех разговоров позорно сбегает, переводит тему, игнорирует, но только не говорит о личном, не дает возможности встретиться и обсудить. Скоро Новый Год и ей до сбитого дыхания необходимо встретиться наконец, пусть даже так, ведь в плотном Лизином графике не нашлось места для Мишель. Потому что Мишель и так полностью ее, Мишель и так ее любит. Лизе достаточно, а Мишель, в немом крике срывая голос, убегает от себя, но, видимо, по круговому треку. Сидеть становится холодно. Кофейня уже закрылась, снег падает романтично красиво. Мишель дышит морозным московским воздухом и ловит снежинку на ладонь в надежде, что желание все же сбудется, но в замерзших пальцах снег все равно быстро растворяется, Мишель не то что до двенадцати – до пяти не успевает досчитать. Еле слышно вздыхает и снова ждет, ждет, наблюдая, как снежные хлопья тают на проезжей части, как уже редкие прохожие поднимают воротники и натягивают капюшоны, скрываясь от начинающейся метели. Лиза выходит спустя полчаса после обозначенного на вывеске закрытия. Устало запирает двери и то ли не замечает от усталости, то ли не хочет видеть Мишель в свете фонаря. На светлых волосах замерз снег, но стряхивать его уже нет сил, как и нет сил сейчас просить Лизу наконец увидеть ее, обратить внимание. Нет сил попросить Лизу ее все же любить. Андрющенко поворачивается и сталкивается внезапно с замороженными в уголках глаз то ли слезами, то ли разочарованными в который раз осколками сердца. И случайно, в который раз сама от себя не ожидая, рывком оказывается рядом, потому что сейчас бы ее только отогреть, себя бы саму отогреть. Кофейню открывает снова и без слов Мишель внутрь заводит, пытаясь не выпустить уже аномально ледяные пальцы из своих.       — Ну ты чего не зашла-то? — и столько никчемной и неуместной нежности в ее голосе для обидевшейся наконец-то Мишель, что только упрямо молчит в ответ, пока Лиза греет молоко для кофе. Через пару минут теплые руки обнимают за плечи, а в ее замерзшие ладони передается бумажный стакан с рафом. Мишель пробует. С орехом, ее любимый. Лиза помнит. Мишель ненавидит такие моменты, когда хочется наконец начистоту поговорить, обвинить-таки Лизу в недостатке любви, но в личных встречах вечная нежность и донельзя искренность выбивает слова из легких, убивает жестоко сомнения, и Мишель молчит, растворяясь в минутах, а если повезет – в часах короткого спокойствия. В переписке Мишель решать такие вопросы категорически отказывается, потому что стоит затронуть тему их отношений – и Лиза из сети исчезает, по горло занятая работой, чтоб потом ответить только на пожелание спокойной ночи и все забыть. Андрющенко наконец садится напротив и кладет ладони поверх пальцев Мишель, отмечая, что они все еще не согрелись. Тянет на себя одну ее руку и прислоняется теплой щекой. В такие моменты ей с Мишель хорошо и даже почти не тревожно. Старается гасить страхи и инстинкты внутри, чтоб только попытаться дать девушке столько любви, сколько это вообще сейчас возможно. Лиза правда загружена до невозможности, и сейчас, тридцатого декабря, должна быть дома с Мишель. Смотреть фильм, готовить печенье, или что там еще положено делать откровенно влюбленным перед Новым Годом? А еще Лиза, как и всегда, боится, сглатывает, но начинает разговор первая, хотя приходится отпустить руку Мишель, чтоб она не заметила, как чертовски сильно трясутся пальцы.       — Что случилось? — едва не срывающийся от напряжения голос и желание упасть замертво, но только бы слабость свою не показать. Мишель делает глоток, не отводя взгляда от заледеневших карих напротив.       — Поговорить хотела. И Гаджиевой все до тупой боли понятно: и то, как Лиза секундно отводит взгляд, и то, как сжимает пальцы в кулаки, и даже то, как почти незаметно меняется выражение ее лица.       — О чем? — Андрющенко почти падает в собственный ад, но держится глазами за нарисованные веснушки, за влажные от снега волосы, за свою Мишель держится, без которой провалится окончательно, это точно. О чем? Она сама толком не знает, как сформулировать все, что ножом разрезает голосовые связки. Сглатывает, но отпускать Лизин взгляд упрямо отказывается. Наконец бормочет тихо в надежде, что все же поймет:       — Мне не хватает любви. Лиза кивает и кладет ладони на стол, чтоб Мишель все же было видно непрекращающийся тремор, и Мишель на мгновение верит, что у них получится. Лизино «в смысле?» прилетает пощечиной, выжигая льдом последние огоньки надежды. Лиза правда не понимает, наверное. Лиза на самом деле все понимает. Лиза знает, что нужно Мишель, но ломать себя оказывается сложнее, и она только позорно сдается тени за спиной. Когда дверь за слишком поспешно выбежавшей Мишель хлопает, Лиза, которой держаться больше не за что, все-таки падает. У Лизы банально перехватывает дыхание, попытка броситься вслед за Мишель и взгляд, упавший на недопитый кофе. У Мишель упрямо сдерживаемые слезы, напоминающий о лживой нежности привкус ореха на языке и трясущиеся блокирующие Лизу везде руки. Мишель нервно выдыхает дым электронной сигареты и вызывает такси, но машины не дожидается, быстрыми широкими шагами доходит до ближайшего метро, стирая капли растаявшего снега с лица и чувствуя, как леденеют влажные волосы. В метро шумно, и запрещенный гул мыслей пытается перекричать музыка в наушниках, лишь бы только доехать до дома сейчас, до пустой квартиры и ледяного душа. В очередной момент ловит себя на том, как же хочется, чтоб дома ждали. Мелькает преступная мечта, чтоб Лиза сама на такси встретила ее у входа, чтоб все же поговорили, но пресекается моментально, иначе будет еще больнее. Лиза, ясное дело, ее не встречает. Лиза вообще весь следующий день неподвижно лежит на полу под эпилептический припадок гирлянды на елке, пытаясь время от времени Мишель дозвониться или дописаться. Встречаться лично все еще невозможно невыносимо, потому что делает ее до предела уязвимой и слабой. Лиза вообще вдруг понимает, что Мишель больше не приедет, больше не напишет с десяток беспорядочно-дурацких, но не менее важных сообщений за час ее отсутствия, больше не улыбнется ей осторожно. Но, к счастью, больше и не разочаруется, ведь Андрющенко сумела так легко и до жути болезненно разочаровать ее в себе настолько, насколько это вообще было возможно. Лиза беспомощно и по-детски шепчет свое ненаписанное письмо Деду Морозу и просит хоть немного сил, чтоб перестать бояться. И, наверное, малюсенький шанс. Лизе с Мишель страшно, но еще страшнее ее глупо потерять в холоде московской зимы за день до Нового Года. У Мишель все поэтически обыденно – поломанные ребра и контрольными в лоб и сердце. Ее сердце, пережившее, казалось бы, все, но теперь не просто насквозь пробитое, а разнесенное в миллионы обгоревших частиц осколочной. Мигрень систематично выбивает остатки разума, напоминая о пулевом ранении, и Мишель хочется приехать и на Лизу накричать, что она, как обычно, все испортила – именно «как обычно», чтоб Лизе было больнее – но она, конечно же, никуда не поедет. Стрелять в ответ – всегда проигрышная тактика, поэтому Мишель только давится внезапно ненужным кислородом в свистящих вдохах-выдохах и, едва добежав-дойдя до квартиры, падает на кровать, уже не в силах дойти до душа. У них на двоих слишком большое количество вторых шансов для Лизы и неправильно изломанное число «все нормально» у Мишель. Но, может быть, не совсем в этом проблема. Пока Мишель ждет, что Лиза наконец пули последние выбросит в огонь, а не зарядит в очередной раз огнестрельное или пневматику, Лиза стать лучше только пытается, но каждый раз сдается слишком рано и незаметно.