Глаза не врут.

Декабрь. Сказочное время, вселяющее в каждого чувство приближающегося праздника и надежду на новое, а горящие в окнах гирлянды и вырезанные из бумаги снежинки, с заботой наклееные на стекла, добавляли ко всему еще больше настроения. Это поистине волшебное мгновение, когда семья и самые близкие люди собираются вместе, чтобы разделить это волшебство друг с другом. Вкусная еда, приготовленная матерью, новогодние фильмы и песни, запах мандаринов и фужеры с шампанским. Веселая атмосфера, для которой нет места грусти. Все обиды забываются, прощаются, оставляя все плохое в уходящем году. Предновогодняя суета ощущалась в воздухе, но на душе у Катерины скребли кошки, и разум был занят совершенно иным. — «Когда все пошло наперекосяк?» — задавала вопрос у себя в голове, — «Да с самого начала.» — тут же отвечая самой себе. Прошла неделя, может две, или вовсе месяц с момента разрыва их отношений. Она сбилась с счету, не придавая этому большое значение. Надоело лить слезы, переживать, пить валерьянку каждый раз, когда его лицо было залито кровью. Надоело говорить, умолять, унижаться, чтобы Валера завязал с хулиганской жизнью, начал жить, а не выживать на улице. Но для парня Универсам и понятия были превыше всего. И каждый раз, когда Турбо уходил на разборки, Катерина молилась, чтобы он вернулся оттуда живым. В очередной раз, когда парень вернулся к ней побитый, она осознала, что это конец. Так не могло продолжаться более. Обрабатывая его разбитые в мясо костяшки на руках, молчала, что совершенно не было похоже на неё. Это заметил Турбо, но решил не баламутить воду. Тишину прорезали острые, как заточенные ножи, слова, — «Я ухожу». Валерий не придал этому значения, видимо, не осознав серьезность брошенной фразы, предложив проводить до дома, но поймав её пустой взгляд, выражающий абсолютно н и ч е г о, сжал губы в узкую полоску, опуская голову на руки. В тот день девушка шла домой одна. Катя боялась, что с ней будет после расставания с универсамовским. Слышала ужасы от подруг, что девушку могли пустить по кругу, что ею мог воспользоваться любой пацан из группировки, потому что она становится грязной. Надеялась, что с ней такого не произойдет, верила, что это все небылицы, обычные сплетни, чтобы отвадить девушек от хулиганов, но страх за себя оставался. — Катюш, прогуляйся до магазина, забыла горох консервированный купить, дырявая моя голова, — в комнату заходит мать с полотенцем на плече, опираясь о косяк дверной, — сейчас буду оливье делать, а какое оливье без гороха-то? — смеется, глядя на дочь. Девушка отвлекается от своих мыслей, поворачивая голову в сторону матери, — Хорошо, только составь сразу список всего, что купить надо, — поднимаясь с кресла отвечает, сдавленно улыбается, — чтобы я как в прошлый Новый год не бегала десять раз туда-сюда. Женщина смеясь, целует дочку в макушку, кидая напоследок, уходя на кухню, — точно-точно, у меня там и морковки маловато, сейчас напишу, ты пока собирайся. Уже стоя в пороге квартиры, смотрит в зеркало, окидывая себя взглядом. Опухшие от слез глаза, синяки под глазами, грустный взгляд. Страшная картина. Взяв расческу в руки, приводит себя в божеский вид. — Шапку надень, холодно там, — мать заходит в прихожу, протягивая дочери список продуктов. — Я же быстро, туда-обратно, — отвечает, забирая бумажку из рук, пихая её в карман дубленки, — все, побежала! — Простынешь же, в Новый год с температурой свалишься, — но Катя уже выбежала из квартиры, спускаясь по лестничному пролету, — Катька! Закупившись продуктами, идет обратно с авоськой на перевес. Морозный воздух обжигал легкие, а уши вот-вот грозились отвалиться от дубака. Пожалела, что мать не послушала, а ведь она всегда права. Время было около шести, а темень такая, словно ночь, лишь редкие фонари освещали людям дорогу. Ступая по заснеженному тротуару, девушка задрала голову к небу, откуда на неё летели снежинки. Они падали на лицо и тут же таяли, растворяясь. Вспоминалось, как Валера провожал её до дома, как они за ручку шли по этой трапе, смеялись, ругались, целовались. Помнит взгляд его, теплый такой, всегда с любовью и трепетом глядел на неё. Сердце защемило, воздуха стало не хватать от накатывающихся слез, ком встал поперек горла, когда перед глазами проплывали воспоминания. Протерев лицо ладонью, сделала глубокий вдох, чтобы успокоится. — Катька! — доносится где-то со стороны, что вырывает темноволосую из ностальгии. Обернувшись, видит высокого юношу, присматривается — Кормушка, или же просто Семён, пацан из универсама. Пару раз с ним пересекалась, когда была с Турбо, но не более. Насупившись, останавливается. — А ты откуда? — подойдя к невысокой девушке, интересуется, а у Катерины сразу в голове промелькнули слова подруг «Может воспользоваться любой..». — С магазина иду. — осторожничает, боится слово против сказать. — Давай провожу, ты же теперь одна ходишь, украдут еще. — гадко смеется, а внутри все холодеет от его слов. — Спасибо, сама дойду. — разворачивается, начиная ходьбу. До дома оставалось идти минут десять, во всяком случае, добежать должна успеть, а дома родители, милицию если что вызовут, или за шкирку выгонят непрошеного гостя. — Не дрейфь, ниче с тобой не сделаю, пошли, — догоняет, кладя руку на плечи девушки, а у неё ноги подкашиваются. — «Бежать. Бежать. Бежать. Чтоб только пятки сверкали!», — твердит себе, но страшно. А если догонит? Еще и узнает, где живет. А если караулить начнет? Куда бежать? — Чет тебя совсем не видно, на улицу не выходишь, в клетке сидишь что ль? — Болела, вот и не выходила, — врет, опустив глаза, глядя на свои ботинки. — Другой разговор, погнали кружок навернем, пробздишься хоть, а то затухла пади дома-то сидеть, — остановившись, глядит на девушку сверху вниз, засунув руки в карманы куртки. — Домой мне надо, родители ждут, — коротко отвечает, затравленным зверем смотря на Кормушку, сжимая в ладони ручки от авоськи. — Родители это святое, — кивает, отводя взгляд, — ты не ссы так, не хочешь, чтобы провожал, так и скажи, отвяну. — Не хочу, — отвернувшись от него, идет в сторону дома, прислушиваясь к шагам. Стоит, не идет. Гора спадает с плеч, но шаг все равно ускоряет, желает поскорее добраться до дома. Стоило только выровнять дыхание и успокоиться, как внезапно, кто-то догоняет её и крепко хватает за плечо. Злость закипает внутри, плевать, что будет, но в обиду себя давать нельзя. — Отвали от меня! — рявкнула, резко разворачиваясь, но встречаясь глазами отнюдь не с Кормушкой. Перед ней стоял Валера. Испуганно глядя на него, чувствует, как участилось биение сердца. — Че так сразу, отвали? — убирая руку с чужого плеча, косится на Катю, шмыгая носом. — Я.. не знала, что это ты, — запнувшись, прячет нос в воротник дубленки, отводя глаза в сторону. — А кого это ты так посылаешь? Пристает кто? — нахмурившись, делает шаг ближе к ней. — Кормушка ваш привязался ко мне, проводить все пытался, вот я и подумала, что это он, — взгляд все не поднимает, боится смотреть на него. Боится в глазах его увидеть отвращение, безразличие или того хуже, насмешку. Глаза ведь – это зеркало души, они отражают нутро человека, если слова могут быть лживыми, то взгляд – никогда. — Приставал? — двумя руками аккурат схватившись за щеки зеленоглазой, заставляя её поднять голову и посмотреть на него, спрашивает, встревоженно глядя. Катерине остается лишь отрицательно покачать головой, глядя в некогда родные глаза. — Разберусь, — серьезном тоном сказал, и этому сильно хочется верить. Валера всегда сдерживал свое слово. — пошли провожу. Перечить ему не хотелось, да и не было смысла, все равно бы потянул за собой, либо хмуро шел бы за её спиной, как безмолвный охранник. Было такое, проходили уже. Оставшийся путь до подъезда они шли в гробовой тишине. У обоих язык чесался заговорить, так много слов крутилось в голове, так много хотелось сказать, но никто из них не решился. Остановившись около дома, поворачивается к Валере, с минуты смотрит на него, а он в ответ. Залезть бы в голову к нему, подсмотреть хоть глазком, о чем он думает, чего хочет. — Ну пока? — тихо произносит, не разрывая зрительный контакт. Уходить не хотелось, жаждала его объятий, уткнуться носом в грудь, вдохнуть такой родной запах его тела, повиснуть на нем и не покидать. Никогда. Но остатки разума не позволяли этого сделать. — Поговорить хотел, — сглотнув, испытывающе глядит на неё, — скучаю, — и смотрит, долго так, пронзительным взглядом. Хотелось разреветься, бить стену кулаками от несправедливости, кричать во весь голос, порвать связки, но вместо того ответила, — не о чем нам с тобой говорить, Валер, ты не изменишься.