Проклятое отражение

Оранжевый шар наверху нещадно палил. Пришлось снять нагрудник, ибо не ожидал, что задержится на планете надолго — ещё не отошёл от истории с заговором Зауэрбэков и Драйвстемов, а потому забылся всего на миг. Но тому, что рядом, хватило и такого промедления. — Мирянин, реку истину первого порядка: мыслить — не та функция, ради которой был создан твой маленький, деформированный мозг, — задребезжал компактный вокс-приёмник на столе. Гулкие, отдалённо девичьи вокализации. — Если у тебя он вообще есть? Позволь, я вскрою твою черепную коробку для наглядной демонстрации процессов распада нейронных связей? — Единство консенсуса. Довод согласуется с моими собственными аналитическими выводами, — уже Хайнеманн. — Протокол неисполнения точных предписаний может повлечь за собой соответствующие последствия. Звук, напомнивший рык бурильных машин. — Простите, леди-архимагос, сэр Первый Технопровидец! Я передам ваши указания следующим командам! — торопливая речь. Абеляр никак не прокомментировал услышанное. Бедолага-бригадир на другой стороне наверняка обмочился, если не хуже. Даже если не понял половину сказанного, но общий посыл был яснее безоблачной аэролётной погоды. Механикус в сопровождении сервиторов и малых по рангу единомышленников Раваны с Паскалем уже который час инспектировали потенциальные образцы полезных технологий, что приносили им группы из блюстителей и чернорабочих династии. Равана присоединилась к ним во время схизмы на Кьява-Гамме. Флот Кроваворуких осадил планету, не дав вырваться мусорному коду, — оберегал странников, забредших в систему Кранах. — Замечательный у них тандем. Как думаешь, будет свадьба? — обратился к нему Диан. Не смотрел, когда говорил, — лицо обращено к небосводу, воззрение за линзами тёмных защитных окуляров. Одет как и всегда, хотя вообще-то лежак придуман не для сего. Рядом аугментированные, — не ведавшие усталости, — слуги придерживали с разных сторон куски материала специально в тех положениях, чтобы отражения солнечных лучей были направлены под определёнными углами — исключительно в лицо. — Не думаю, что шестерёнки вообще обременены подобными ритуалами, — или просто не знал всего. Хотя в его должности неплохо бы. — Печально, — почему-то искреннее разочарование от такой мелочи. Абеляр утёр пот, сидя на полускамье рядом, под расписным зонтом, установленным лишь для него. Заметил, как собеседник начал складывать пальцы в каких-то одних ему известных знаках. — Их культ никогда особо не почитался на моём мире. Присутствие всегда было вынужденной необходимостью. У религиозных колыбелей моего типа… трудные отношения со всем, что касается вопросов веры. Они облюбовали космопорт в основном. Новый скрежет меж слов, как бы подтвердивший в иронии: «Именем Омниссии, вместилище священного машинного духа да будет не упокоено — сохранено. Все параметры стабилизации и факторы безопасности ныне тщательно оцениваются и исправляются». И рядом: «Так, парни, осторожнее! Осторожнее, Тома́с, мать твою, обеими руками давай!». — Переключи частоту, милостив будь, — быстрый приказ. Словно доставило настоящую боль. — И ложись уже, сенешаль. Сбрось пальто, расслабь спину. Я привычен к такому климату в отличие, видимо, от тебя. Исполнил, как и всегда. Рождён для того. Теперь они слушали, как лёгким мурлыканьем себе под носы напевал другой, женский, отряд. Корабельная песнь очередного малого клана, сдобренная жаргоном. Позади же устанавливали шатры высшего руководства и палатки для челяди. Версериан вспомнил, как спустились сюда: Торговец узнал, что на планете, ниже того плато, где были сейчас, затопило почти все долины. Местные звери не могли выбраться прочь после того, как какой-то корабль скинул множество хлама, пролетев мимо. Аборигены разбирали завалы, но у них на это уйдёт несметное число циклов. Поначалу те испугались, когда люди фон Валанциус спустились сюда на шаттлах, но переговоры с вождём развеяли сомнения. Начали работать сообща. — И да, Абеляр… — прорвалась смешинка. Весь внимание. — Пока я не поднимусь на корабль — у тебя отпуск. А я буду здесь до самого окончания, — как гром ни с того, ни с сего. Аж в другой, по температуре, пот вогнало. — Пусть твои заместители наконец блеснут своими способностями. — Лорд-капитан… — Никаких «но». Ну, только если начнётся переворот. Тем не менее думаю, что Кибелла справится. Но вообще его так-то не будет, — чуть повернул голову. — Я же вроде неплохой повелитель? Кто не согласен — тому лично выколю глаз. Внизу журчала, манила вода. Острова и плотины из пластали, тряпья, керамита слегка покачнулись, угрожая нерасторопным. Вонь отходов до сюда не доходила. А ведь был вариант просто устроить охоту, но нет — запретил. Пообещал наказание, если заметит. Не значит, что будут беспрекословны, однако… — Вы скучаете по своему дому? — наконец, догадался. Сходство природы. В параллель же заголосили, когда жадно отпил из кружки поданный хладный напиток:

Один — Солнце яркое в вышине,

Два — Луна в темноте, что мигает,

Три — сердца ритм, жизни дыхание,

Четыре — тишина, где смерть почивает,

Девяносто девять — лица Вселенной, вечные дали.

— Это тоже с моей родины. Внимай. Проповедовал, научил их. Исчезал так, что не знали искать где — особенно во время варп-переходов. Потом возвращался. Одухотворённый, почти над землёй воспаривший, точно былой силы набраться успел. Хейнрикс не нашёл ничего, что выходило за рамки, — не зря снарядил на дело шпионов. — Когда-то давно… Когда-то давно духовный наставник нашёл меня на улицах Проспектов Отлучников — ваше почти что подулье, у нас просто немного иначе строился город, — он вложил мне в уста кое-что, как и в думы, — снял стёкла. Зажмурился. — Мы, люксфе́рри — «светозарные» — весомая редкость внизу. Значит, кто-то опальный. Слишком уж выделяемся — замухрышки в залах аристократов. Злато-окие, -кожие, -власые… Он сказал, что я легко обворовывал местных — убалтывал их. С ним не сработало — ранее наблюдал, поманив лжерасеянным даром. Я купился, не приметив ловушку. Жрецы ведь богаче, тем более там. Самые бедные либо до последнего верят, либо пропащие. А я не хотел быть как остальные — как сводный брат, что постарше. Продавать самопал, обрывать жизнь, примкнув к мародёрам-однодневкам. Выживал, как умел, мирясь со слабостью тела. Лучше бы голодал, но стал искать пропитание сам. Наблюдая за матерью — трупоносом, — как мясо кромсала. Когда родился, у неё было полно работы — война банд. Похоронщики, если на уровнях нет ни одной церкви, — уважаемый люд. Потом явился священник и верующие возвели малый собор. Отвлёкся. Так вот, опуская детали, тот самый пастырь сказал мне, что когда-то славили святых по-другому. Поклонялись силе меж небом с землёй. Во всём Его мощь и блаженство, а не только лишь в нём. Даже сейчас протяни руку вперёд — за тонкой завесой ты прикоснёшься к его естеству. В вечных объятиях. Шутил, что тот может оказаться даже Царицей — близкие образы ваяли и раньше. Может, вовсе супруга Его? Где она? Сыновья ж не родились в пробирках. Почему ту забыл? Куда-то упрятал? Убил? В схватках погибла? И стремленье искать не исчезло, даже когда воочию к нам пришёл… — Пришёл?.. — отдалённо звучало как самая настоящая ересь. Разговор набрал опасный оборот — хорошо, рядом нет инквизитора. Хотя Каликсида такой сектор… грани размылись, с учётом того где она находилась. Нравы «свободнее»: значит, течение могло быть вполне признано. А что в прошлом — неважно. Диан замялся. Прикусил губу, заставив беспокойные пальцы перестать делать геометрические гротески. Продолжил жмуриться, будто под веками ускользали перевоплотившиеся в призраки воспоминания. — Когда я впервые в жизни увидел нашу звезду — синюю, как самая чистая водная гладь… понял, что не могу. Что мне нужно больше. Захотел, чтоб услышали и разделили то чувство — очнулись, — резким жестом прогнал слуг. Унесли рамы. — Десятки лет, но я здесь. Спасибо моему какому-то там отцу из отдалённой ветви Теодоры, за то что во время паломничества завернул в престижный дом радости, а не храм, что напротив. Моя мать — распутница. Попалась на этом — изгнанница уничтоженного недосемейства. Но не жалею. Вечная рана саднит — не успел попрощаться. Не с ней. Денно-нощно я о благе молюсь… Не стал развивать. Умолк, вздохнув глубоко. — По правде говоря, не знаю, что ответить. Ваша исповедь… — начал было, но замолчал. Немедля прервали. — Это не исповедь. Я исповедуюсь, как мне нужно, на корабле и только пред ликом Его. Для сего душе моей необходимо сиять сквозь стекло, в Пустоте. То самое, чего мы не могли достичь, пока не стали теми, кто есть, — черты лица ожесточились. — Она — вуаль, за которой прячется-наблюдает наш Хозяин Судьбы. Ульфар вон вообще говорит, что уважают, как человека. Но знаешь… Повернулся на бок, подложив руку под голову. Уже расслабился, точно мгновение напряжённого ожидания ушло. Абеляр хмыкнул, не приметив ничего эдакого. Как Императора только не называли — миров миллионы. Но он всё равно поднимет архивы, а господину не следует знать. — Да? — скоро их пригласят на обед. Перспектива остаться здесь на какое-то время не обременённым ничем, окромя простых бесед с ним, теперь не казалась пыткой. Выяснил вот немного, что творилось в его голове. — Знаешь, почему они все… — Гратия указал пальцем свободной руки себе в ноги. — …зовут меня своим идолом? Светочем? Отключил вокс, пускай и не слышали их. Таких же невидимых, как предмет разговора. Убеждение — лишь до поры. Ведь не раз уж являл им свои чудеса. — Узри их — копошащихся в трупе того, что сделал, кто должен был помогать. Даровать возможности, как Кредо внушило. Но нет. Это я решаю их сраные проблемы. Щелчком пальцев, парочкой слов. А они будут должны, рабы сладостных ощущений, — посмотрел, словно собрался изжарить. Заулыбался. — Разве наш долг не в том, чтобы говорить истину? Пусть даже порой она не вяжется с Имперской Истиной. Я поклоняюсь Владыке, а по его милости другие поклоняются мне.