Мы все мертвы

      Кевин соизволил проснуться лишь тогда, когда почувствовал тёплое прикосновение к лицу. Что правда, случилось это не сразу. Сознание в тандеме с сонливостью и нежеланием открывать глаза дорисовывали разное, но суть оставалось одна: кто-то медленно вёл ладонью по щеке, да так ласково, что совсем не хотелось возвращаться в реальность — скорее он мечтал, чтобы этот чудесный сон, мельтешащий и взрывающийся яркими вспышками в молочно-белом бескрайнем пространстве, и был ею.       Попытки разглядеть лицо человека увенчались успехом: на несколько мгновений Кевину удалось в размытых очертаниях узнать мать. Но стоило открыть рот, чтобы окликнуть её, как силуэт тотчас же переменился. По-прежнему стоявшего вдалеке, его словно обточил поднявшийся золотистый ураган, сверкающий, как многогранный бриллиант в лучах солнца, сделал лицо угловатым, тело — мужественным, хоть и довольно худощавым. На это Дэй лишь поднял руку и поморщился от яркого света, режущего глаза, а затем снова присмотрелся к воронке. Песчинки, окончившие танец, начали постепенно оседать, открывая вид на человека, находящегося в его эпицентре. Он протянул руки и улыбнулся так знакомо и до невозможности нежно, что что-то внутри защемило. И вдруг Кевина настигло осознание...       Ники сидел на кровати под противоположной стеной — видать, решился проснуться пораньше да перебраться на своё законное место, чтобы никого не смущать и самому не смущаться, — когда Кевин распахнул глаза. Что-то тяжёлое и невидимое продолжало давить на грудь, заставляло глубоко и прерывисто дышать. Щеку грел одинокий блеклый луч, пробившийся из-за нетронутых с предыдущего дня жалюзи. Между пальцами рук, лежащих вдоль тела, резкими заломами взялась простыня, удел которой теперь утюг. Впрочем, бытовые страдания отошли на второй план, стоило очутиться в недружелюбной реальности, будучи выброшенным в неё волной внезапного приступа паники, как рыба на сушу.       Статичность тела шла врознь с полным бардаком в голове и внутренней беспричинной суетой. Пункт первый: нужно меньше пить.       Кевин повернул голову. Сердце в груди билось с неистовой силой, и его ритм нарастал: бам-бам-бам, бам-бам-бам... Аж по ушам даёт и тело передёргивает, а Ники не слышит. Всё водит пальцем по экрану телефона и ничего вокруг не замечает. «Будто не о чем переживать совсем», — кривится Кевин и закатывает глаза.       Пункт второй: не стоит спешить с обещаниями.       Но было уже поздно.       В голове отрывками звучали слова, сказанные ранее то в порыве праведного гнева, то под градусом. И чем больше всплывало воспоминаний, тем разбитей становился Кевин. Поспешно взятая на себя ответственность ложилась тяжёлым грузом на плечи и тянула сердце к полу или ещё ниже, глубже, прямо к раскалённому ядру Земли (вот бы она сгорела). И чем он только думал?       Было ясно одно: дело это опасное (отец оказался прав) и совсем не похоже на игру в детектива, но Кевин уже был в неё втянут. Он был втянут с первой секунды, как поступило предупреждение, с того дня, как вошёл в эту комнату и увидел в ней Ники и Эрика.       Нет, он нисколько не жалел о сказанном, не жалел о том, что протягался весь день с парнем, которого до вчерашнего дня открыто недолюбливал, на которого всё то время, что они жили вместе, срывался. Но что-то поселило в нём сомнения. Может, инстинкт самосохранения наконец-то соизволил проснулся?       Кевин взглянул на Ники ещё раз. Выглядел тот куда свежее, нежели ночью; в глазах не блестели слёзы, носом не шмыгал, но выражение лица оставалось таким же измученным, точно он пережил суточные пытки. Впрочем, предшествующие события иначе и не назовёшь.       Меж бровей, съехавшихся к переносице домиком, залегла складка; во взгляде, по-прежнему направленном на экран, читалась тревожность и... что-то ещё, что Кевин не до конца уловил.       — Доброе утро, — прохрипел он, то ли чтобы прекратить это безумное листание чего-то там, что нисколько не веселило Ники, то ли потому что так принято говорить.       Но на Ники это не подействовало. Закусив губу, он шустро водил взглядом туда-сюда, точно по строкам, периодически задерживаясь на чём-то.       Полное погружение, даже поглощённость. Так выглядят люди, которые активно ведут споры, выясняют отношения не в жизни, а в переписке, скрывают настоящие эмоции переживания за агрессивными текстами. Кевин знал это, потому что видел подобное не раз: вина, сожаление, поиски, за чтобы зацепиться, чтобы остаться. Его лучшая подруга из старшей школы вела себя так же, когда в очередной раз ссорилась с парнем. Обычно она сидела на другом конце дивана и неотрывно строчила целые полотна, пока Кевин в смиренном ожидании был наготове утирать чужие слёзы после очередного «‎Мы расстались».       Нечто подобное сейчас происходило с Ники. Его, как и Элисон тогда, было не оторвать. Только вот он не печатал — читал.       Эта маленькая деталь пробудила в Кевине интерес. Что там можно так долго изучать? Неужели про них так быстро написали статью новостях? Только этого для полного счастья не хватало. Они ещё ничего не сделали, никого из них не посадили и толком не обвини, но если в какой-нибудь статейке (а такое вполне возможно, ведь журналисты не люди) упомянули их имена — пиши пропало. Под ударом не только репутация Ники, но и Кевина, и его отца, который, между прочим, работает в полиции, и колледжа. Одна такая — и всё полетит к чертям, сложится карточным домиком под первым же дуновением ветра.       При подъёме с кровати Кевина слегка пошатнуло. Видимо, реальность не хотела принимать его, потому и отталкивала. Спасибо, что не плевала в лицо и не била наотмашь.       Тихо подкравшись — хотелось бы ещё и незаметно, но это не совсем про Кевина с его-то ростом, — он выхватил из рук Ники телефон. Тот не успел никак среагировать: ни увернуться, ни отбиться, ни ойкнуть, ни заблокировать экран, чтобы неминуемая встреча с паролем вызвала проблемы с доступом к важной информации. К информации, которую Кевин прямо сейчас активно поглощал с нескрываемой злостью, стоя на расстоянии в метр на случай, если вдруг придётся дать дёру.       — Кевин... — он хотел сказать: «Какого хуя ты творишь, мудак?», но вышло другое, тихое и растерянное, до ужаса неловкое: — Ты когда успел проснуться?       Теперь настала очередь Кевина игнорировать его, только совсем не от обиды. Но уже следующие слова он чётко услышал:       — Верни телефон, пожалуйста.       Зелёные глаза прошлись снизу вверх по Ники, затем вернулись к его встревоженно-виноватому лицу. Может, и стоило сжалиться, отдать телефон и не лезть туда, куда совсем не просят. Всё-таки личные границы как-никак. Но у Кевина с этим проблемы по жизни.       — Ты в своём уме? Боже... никогда бы не подумал, что такой, как ты, хранит нечто подобное и пускает сопли.       — Во-первых, это не твоё дело, я уж сам как-нибудь разберусь, а во-вторых, какой «‎такой»? — Ники медленно поднялся с кровати, выглядя рассерженным, как никогда раньше. Кевин, молча наблюдая за этим, сделал шажок назад, но этот мизерный разрыв сразу же был уничтожен, когда Ники принялся сокращать расстояние с каждым произносимым им словом. — Легкомысленный? Ветренный? Ну же, смелее. Чего притих? Какой я? Ах, вспомнил: клоун, ненадёжный, беспечный... Это всё или добавишь?       Как оказалось, не только Кевин умел скалить зубы. У Ники тоже неплохо выходило. Быть может, от Дэя и набрался, хотя за один день освоить такой навык практически невозможно, ведь он, как и любой другой, требовал времени, усердной работы и практики, а Кевин что-то не припоминает, чтобы Ники отрабатывал на нём колюще-режущие замечания. И всё таки казалось, что ещё немного — и Хэммик превратится в разъярённую фурию и сожрёт Дэя с потрохами. Дай Бог, кости останутся.       — Чего ты завёлся? — а вот и фаза отступления. — Я ничего не имел в виду такого. Просто не понимаю, зачем... Ники, зачем?       Кевин продолжал держать телефон и не давал экрану потухнуть, несмотря на то, что он явно сказанул лишнего и пора было бы подкрепить отступление поднятием белого флага. Но отдавать телефон вот так сразу, показать, что на тебя легко надавить, стоит только огрызнуться разочек, казалось зазорным, а смелости сказать Ники, что он всё правильно понял, не нашлось.       Впрочем, это как будто было очевидно: поведение Ники говорило о нём как о неглубоком человеке, который распылялся на поверхностные связи. Это знали все. Дружелюбие, исходящее от него к каждому первому встречному, настораживало недоверчивых людей и они в большинстве случаев принимали его за, как он сам выразился, легкомысленного и ветренного. И Кевин, что было самым ужасным, ничем от них не отличался.       — Ты ничего не знаешь.       — Ты прав, я ничего не знаю. Поэтому я и спрашиваю, зачем ты хранишь эти омерзительные переписки. Неужели тебе недостаточно? — он опустил столько весьма неласковых слов, дав Ники достроить концовку вопроса самостоятельно. — Хотя можешь не отвечать на этот вопрос. Просто послушай, — Кевин протянул телефон обратно (сдаваться теперь больше не казалось позорным), и тот вновь оказался у владельца, — я не хочу, чтобы ты себя ненароком добил. Нам придётся несладко, так что стоит воздержаться от всего: новостей, слухов, чатов. И от воспоминаний тоже...       Руки, приложившие телефон к груди, как что-то очень ценное, задрожали, и нижняя губа в обрамлении двух симметрично расположенных кольцевидных металлических украшений тоже; а глаза... О, Кевин хотел бы завладеть временем, чтобы отмотать его и никогда не начинать этот диалог, потому что глаза на первый взгляд ветренного Ники никогда не врали. И от этого ему было больно. И от этого он жалел, что забрал телефон и устроил допрос. И от этого Кевин хотел всё исправить и в тот же миг сбежать.       Вот так быстро сменялись эмоции, иногда они сплетались в единое целое: от утраты к удивлению, затем к ярости, из ярости — в скорбь. Кевину оставалось только наблюдать за вихрем, бушевавшим внутри. Было страшно думать, что это лишь малая часть от всего. То, что на поверхности, обычно не составляет и половины от общей массы.       — Но это последнее, что от него осталось... — послышался сдавленный шёпот.       — Но его больше нет. Я не прошу тебя сразу удалять, хоть это и было бы идеальным решением. Просто стоит начать привыкать... и думать в первую очередь о себе.       «А не о трупе» — эту часть он проглотил, пусть и с трудом. Зато Ники не стало хуже: ни намёка на слёзы, только неуверенные кивки. Сейчас ему вряд ли хотелось слышать про то, что его бывший парень, которого он, судя по выписанным многочисленным извинениям буквально за всё подряд, всё-таки искренне любил, превратился в кусок окровавленного мяса, стал похожим на зарезанную и выпотрошенную свинью, чей хозяин был не просто любителем отведать мяса, а маньяком, намеренно выращивающим животных для наслаждения моментами их медленной гибели. Даже несчастные слова «труп» или «‎тело», звучащие куда уместней, способны были воззвать к свежим воспоминаниям и устроить Николасу "счастливые" минуты панической атаки. А Кевин этого не хотел. Ему было не выгодно, чтобы Ники сдулся окончательно, сложил руки и сдался копам, не предпринимая попыток доказать невиновность.       С другой стороны, Кевин был лично знаком с чувством беспомощности, желанием вернуть к жизни того, кто ушёл, и лучше всех понимал, что с того света никто не возвращается. И всё-таки это не отменяло тоски. Это не отменяло долгих дней, проведенных с мыслью «А что было бы, будь он сейчас рядом?» Человек мог быть полным идиотом при жизни, но, становясь надгробным камнем с недвижимой фотографией, ему вдруг хотелось позволить быть таким, а все предыдущие поступки — списать на нет, только бы тоска прошла, только бы он был рядом, здесь, живой и невредимый.       В опечаленности Ники Кевин видел прошлую версию себя — маленького мальчика, покинутого матерью и впервые столкнувшегося со смертью. Это чувство солидарности, смешанное с запылившейся болью, которую Кевин долго хоронил в себе, охватило его, и он чуть не проронил: «‎Я чувствую тебя», что значило бы «‎Я знаю, через что ты сейчас проходишь, знаю, что скучаешь по нему, и я здесь, чтобы помочь», но вовремя одёрнул себя: эти ситуации слишком разные, пусть и привели они к одному и тому же. Да и обычно в такие моменты право голоса достаётся пострадавшим.       — Так странно и больно читать с ним переписку, видеть его номер в контактах. Кевин, — голос его подскочил, после чего Ники замолчал и шумно сглотнул в попытках успокоиться. Ком в горле наверняка слишком большой, чтобы пройти дальше и дать накопившимся эмоциям свободный выход, — я звонил ему с самого утра. Мне казалось, что это всё мне приснилось, что я позвоню ему ранним утром, он возьмёт трубку и... не важно, что он бы мне сказал, я просто хотел знать, что он жив. Даже если бы он накричал на меня и обозвал, я был бы рад, правда... Но я звоню и звоню, а его телефон выключен. Я и до этого звонил, много недель подряд, с перерывами в два-три дня, пытался дозвониться, Кевин, но он не брал, хотя телефон был включён. А сейчас ни того, ни другого. Я думаю: «‎Как можно так долго меня игнорировать?», затем прокручиваю в голове причину, по которой мы не общаемся, ситуацию, которой всё закончилось. Тогда мне захотелось вспомнить его голос. Вот тут, в этой комнате, где всему и пришёл конец, в грёбаных пять утра, — он указывает дрожащей рукой в точности на то же место, где в день заселения в общежитие стояли Хэммик и Клозе. — Я пытался, Кевин, честно, но не смог. Мы так долго не общались, что я почти забыл его. Как он звучит? Мне уже и не вспомнить. Даже запах едва-едва. И лицо... Оно вдруг стёрлось. Казалось, ещё вчера у меня была возможность воспроизвести его образ в памяти, а сегодня её нагло отобрали, пока я спал. И я хватаюсь за этот до ужаса жалкий кусочек воспоминания, который хранил, но он выскальзывает у меня из рук и становится таким далёким.       Точно в замедленной съемке, Кевин наблюдает, как Ники обессиленно падает на колени перед ним и хватается за чужие серые спортивные штаны. Всё его тело дрожит, и, несмотря на то, что голова наклонена и виден только затылок, Кевин знает, что он плачет. Так же тихо, как и ночью под простынёй. Должно быть, он тренировался так долго, что это вошло в привычку.       Кевину несказанно жаль за то, что он прямо сейчас лишний раз причинил ему боль. Нужно было оставить его в покое наедине с безуспешными попытками дозвониться и желанием упиться ностальгией. Так Ники хотя бы не плакал.       Какая-то неведомая сила подтолкнула Дэя опуститься на колени. Он вроде как знал, что не обязан этого делать, но раз уж он вызвался быть хорошим и помогать, то стоило было исполнять роль защитника до конца.       — Эй, — это всё, то удалось сказать. Но Ники было всё равно. Он резко обнял Кевина, да так крепко, будто в последний раз, будто и тот способен исчезнуть, став лишь неосязаемым воспоминанием, и зарыдал громче — звук заглушило вовремя подставленное плечо.       — Если бы я только тогда не рассказал...       Ладонь легла ему на спину и аккуратно двинулась вдоль позвоночника. На секунду Кевину показалось, что он поглощает чужую боль, берёт её на себя: самого распирало, хотелось реветь вместе с Ники, но он был из тех, кто считал себя слишком сильным для этого всего.       На деле же Кевин просто знал, что такое жить сожалениями. Что такое быть бесполезным. Всё, что ты сделал или мог сделать, уже не будет иметь смысла. И сожаления, которыми ты пропитываешься днями, ночами, неделями, месяцами, а то и годами, не имеют абсолютно никакого смысла, хоть и душат тебя, рвут изнутри.       — ...ничего бы не изменилось.       Ники вдохнул и замер, затем медленно оторвал голову от плеча Кевина и серьёзно заглянул ему в глаза, явно требуя то ли объяснений, то ли повторения информации. Дорожки слёз кое-где смазанными реками растеклись по покрасневшим щекам.       — Предположим, что ты не рассказал тогда матери Эрика всю правду о вас. Не думаю, что что-то бы сильно изменилось. Эрик не производит впечатление хорошего парня, если углубиться, — Кевин кивнул на телефон, который Ники всё ещё держал в руке, — а я углубился достаточно. Вы бы не были вместе, Ники. Ты неплохой парень... уж получше Эрика — и потому заслуживаешь большего. Я знаю, это не поможет тебе справиться с утратой, но скажу тебе так: не выложи ты его матери всю правду, могло бы не стать тебя. Думаешь, это намного лучше? — Ники пошатал головой. — То-то же.       Несмотря на все трудности, по Ники было видно, что смерти себе он не желал. Он не из тех, кто способен орать что-то вроде: «Да лучше бы Всевышний забрал мою душу, а не его!» И эта маленькая деталь, расцененная Кевином как внутренний стержень и умение не впадать в крайности, была очень ему симпатична.       — Да и это никак не связано с ситуацией...       — Думаешь? — в этом маленьком слове было так много надежды.       — Конечно. Как твоя ориентация могла вылиться в... трагедию? Здесь явно дело в другом. Что-то такое, на фоне чего твой поступок — мелочь, понимаешь?       Ники кивнул, а в голове у Дэя было одно: «‎Вот и славно». Возможно, он не так плох в поддержке, как думал.

***

      Этим утром, даже когда Ники успокоился и привёл себя в порядок (насколько он только мог в этой-то ситуации), покой им уж никак не светил. Ровно в десять часов кто-то постучался в дверь, отчего оба вздрогнули и встревоженно переглянулись. Кевин, как и в прошлый раз, сполз с кровати, которую использовал как место для размышлений, что же делать дальше, и подошёл к двери. Такие вещи обычно ничем хорошим не заканчивались — это он уже запомнил, но всё же нехотя приоткрыл дверь.       В коридоре стояли двое мужчин. Оба — в костюмах, с серьёзными физиономиями (Кевину аж втащить захотелось). Дружелюбным настроем от них и не пахло.       — Здравствуйте, — выдавил из себя Кевин. — Чем я могу помочь?       — Доброе утро. Мы из управления по контролю поведения учащихся, нам нужно поговорить с Николасом Эстебаном Хэммиком. Сказали, что он живёт в этой комнате, это так?       Ох уж эти два варианта, улёгшихся в разные чаши весов. На одной — сказать правду, что значит позволить этим двоим куда-то увести Николаса и неизвестно, что тот ответит и как это отразится на них; на другой — соврать, защитив Ники, но это также может плохо закончиться: вряд ли те отстанут — вернутся снова, и тогда начнутся допросы с пристрастием. Кевину не хотелось ничего из этого. Что ни выбери, всё плохо.       — Вы же не собираетесь его исключить? — уточнил он.       — Ты Николас? — Кевин отрицательно мотнул головой. Может, ему стоило прикинуться Ники и ответить на вопросы этих мужчин? — Тогда мы не имеем права раскрывать информацию. Пожалуйста, позови...       — Я Николас, — дверь, из-за которой выглядывал Кевин, распахнулась. Дэй обернулся к Ники и испепелил того взглядом, в котором так и читалось: «‎Какого хрена ты творишь?» У Кевина на любой случай был план А, план В, план С, план D, но вот такие ситуации, когда времени хотя бы на один не находилось, раздражали и заставляли переживать. Переживать настолько, что Кевин собирался поставить на них двоих красный крест.       — Отлично. Николас, пройдём с нами, нам нужно поговорить.       — Я могу пойти с ним? — встрял Кевин снова. Возможно, их ещё можно спасти.       Мужчина, который с ними общался тяжело вздохнул; второй продолжал стоять с каменным лицом, будто он каждый день общается с юными потенциальными преступниками.       — К сожалению, нет. Третьи лица не имеют права участвовать в разговоре или наблюдать за ним.       Шея Кевина пошла пятнами от гнева, наверняка раскраснелось и лицо. Заметив это, Ники прикоснулся к его ладони и легонько сжал.       — Не беспокойся. Всё будет хорошо, Кев.       «Не беспокойся?!» — Кевину хотелось напомнить, в каком они дерьме, но, услышав это последовавшее «Кев» вдруг застопорился. Это самое «Кев» было чем-то новым. Даже близкие друзья так не называли его, всегда только полная форма имени. И «Кев» из уст Ники звучало так легко, что на мгновение он действительно поверил, что всё будет хорошо и не стоит нервничать.       Этого мгновения хватило, чтобы Ники ушёл в сопровождении представителей управления по контролю поведения учащихся.       Первое, что хорошо ощутилось после ухода Ники, — пустота. Комната потеряла всякую живость. Кевин на минуту-другую застыл посреди помещения, встал как вкопанный, сосем не зная, что делать. Затем оглянулся — глаз зацепился за телефон на кровати Ники. Недолго думая, он двинулся в его направлении, но, как и ожидалось, при нажатии на кнопку питания, его встретила издевательская надпись «Введите пароль». Что ж, то, что Ники выговорился ему, не значило в конечном итоге, что он готов снять пароль и тем самым выдать все секреты. А их в нём слишком много — в этом можно не сомневаться. За эти два дня Кевин понял, что образ весельчака — лишь маска. На деле же Ники куда интересней, чем кажется на первый взгляд, а его внутренний мир, вся эта молчаливая честность, плещущаяся в глазах и омывающая щёки с ресницами, — большой и запутанный клубок: схватись за край — до самой смерти не размотаешь, сгинешь, так и не узнав, кто такой Ники Хэммик.       Но даже оставленный телефон помог Кевину. По крайней мере он каким-то образом пришёл к мысли, что в опечатанной комнате Эрика тоже могло что-то остаться. Что-то, что не могло бы стать очевидной уликой.       Стоило об этом подумать, как в руках Кевина уже красовались студенческий билет — плотная пластиковая карта, сделанная на совесть, в отличие от устаревших замков, которые не меняли годами, и случайно купленная пара резиновых перчаток для Аарона, которые Кевин оставил себе "на всякий случай". Шею обогнул плотный ремешок от камеры — решение взять её было принято перед самым выходом: подсознание подсказывало ему, что понадобится что-то сфотографировать. С поступлением в колледж Кевин почти перестал фотографировать: всё время уходило на учёбу. Теперь камера, подаренная отцом, лежала в углу и не пылилась разве что потому, что Кевин регулярно сдувал с неё пыль и протирал.       Опустив руку на ручку, Дэй глубоко вдохнул, готовя себя к худшему. Пора было стать Тоней Хардинг для колена всей этой гнилой ситуации — с этой мыслью, полной гнева и желания восстановить справедливость, он открыл дверь.       Коридор был пуст: живущие в общежитии студенты, следуя инструкциям администрации, прятались по комнатам и не высовывались наружу ради безопасности, разве что в туалет компаниями по три-четыре человека бегали.       На той стороне по-прежнему висела предупреждающая жёлтая лента, однако на сей раз Кевина она нисколько не пугала. Он смело прогнулся под ней, придержав над головой, чтобы не задеть, и оказался прямо у двери комнаты, где раньше жил Эрик.       Пальцы Дэя похолодели, сделались деревянными, движения — механическими, точно он робот, выполняющий действия по ранее прописанному скрипту: достать студенческий из кармана, проверить, чист ли горизонт, вставить пластиковую карту на уровне замка между дверью и косяком, отжать язычок, получить доступ. Кевин делал это довольно часто, чтобы сейчас отбросить все страхи и сомнения.       Страх и сомнение появились вместе с ударившим в нос запахом. Здесь уже воняло не так сильно: возможно, окно открыли почти сразу, как вынесли тело и собрали улики. Но сколько ни проветривай, сколько ни убирайся, мерзкое зловоние и пробирающее до дрожи ощущение уйдут нескоро, как и чувство, что смерть дышит тебе прямо в шею и несёт от неё ничем иным, как разлагающейся плотью и железом, — оно въедается в кожу быстро и отравляет мысли. Эта чёртова сука в потрёпанном балахоне с острющей косой, омытой в крови миллиардов, блеск которой узрело невозможное количество людей, протягивающих дрожащую руку, царапающих матрас и хрипящих предсмертные слова, шепчет на ухо про срок и пока ещё не пробитый час, выталкивает обратно за дверь. И отсюда действительно хочется бежать, но Кевин шагнул вперёд.       Там, где ранее лежал Эрик и растеклась бордовая лужа, был вырезан кусок ковра, но кровь прошла насквозь и осталась бледно-розовым пятном на светлом ламинате как воспоминание о произошедшем. Век три, теперь не отмоешь. Только пол перекладывать придётся, и то нет никаких гарантий, что комната эта продолжит быть просто комнатой, что в неё вообще кто-то возжелает поселиться в последующем, что она не станет местным мемориалом.       Кевин отвернулся, гоня тревожные мысли прочь.       — Ты в кино, Кевин, — шептал он себе, — это всё — просто сцена, вокруг — дурацкие декорации.       Но это совсем не помогало, в отличие от осознания, что пути назад нет. Второй шанс вряд ли дастся так же легко. Кевин нарушил закон, нарушить ещё раз смелости не хватит. Он умалишённый, но далеко не всегда — лишь в моменте, когда приспичит, когда ввинтится в мозг дурная мысль и засядет прочно. В остальное время уж больно печётся за свою задницу.       Грязно-бежевые стены, тусклый свет пробивался из-за жалюзи. Почти всё осталось на своих местах, по-правильному, если представить, что явных улик, кричащих о смерти хозяина комнаты, нет. Разобранная кровать, стол, стул, шкаф. Сдутые футбольные мячи с вмятинами в боках, которые по хорошему бы отправить на мусорку. В общем, обычная комната. Можно было подумать, что сюда ещё вернутся за чем-то. Но время здесь замерло, казалось, навсегда.       Что искать, Кевин до сих пор не понимал. Копы многое могли забрать, а что именно — чёрт его знает.       Было принято решение начать с рабочего стола. Тетради, учебники, тетради, учебники, блокноты... Почерк у Эрика был так себе, отчего всякие записи напоминали больше случайные каракули, фантазию вольно движущейся руки, если не приглядываться.       Кевин открыл одну из тетрадей и, недолго думая, навёл камеру на раскрытые страницы. Запечатлеть это явно не станет лишним, даже если не принесёт никакой пользы.       Проходя мимо кровати, Кевин вдруг вспомнил, что Эрик был тем самым счастливчиком, которому досталась одна их немногих одноместных комнат. Из-за этого долгое время он завидовал ему и пару раз собирался предложить поменяться. И предложил бы сто процентов, не представай всякий раз перед глазами та ситуация с пощёчиной. Даже при всей нелюбви к образу жизни Ники, Кевин не хотел обрекать его на жизнь с бывшим. Пусть они и могли бы помириться, вновь сойтись, но кому это пошло бы на пользу?       Шкаф Эрика. Как казалось Кевину, чужой гардероб мог многое сказать о человеке, но сейчас шмотки интересовали его меньше всего. Время было ограничено, более того оно могло закончиться в абсолютно любой момент. Если кто-то сюда зайдёт, ему не поздоровится.       Рука в чёрной перчатке рывком дёрнула вертикальную ручку шкафа. Первое, что бросилось в глаза, — многочисленные фотографии девушек в купальниках, нижнем белье, а то и без него. Обнажённые стройные тела, томный взгляд прямо в душу — каждая из них была невероятно красивой, манящей, обладающей соблазнительностью суккуба, приглашающей в страстные объятия. Ни намёка на изъян, но все, как одна, сплошь фальшь: их любовь не стоит и цента. Изогнутые в улыбке губы или раскрытые в немом стоне и влажные — натянутость ради красивого кадра. Руки то интригующе прикрывают упругую грудь, точно этим женщинам есть чего стыдиться, то сползают по телу к сокровенному, чтоб взгляд всякого скользнул за ними вниз и оценил их великолепие в полной мере, рассмотрел в деталях. Пошлость, поданная под соусом изящества.       Во многих Кевин узнал известных порноактрис, остальные входили в разряд «‎что-то знакомое»‎, но одна, та, что расположилась чётко посередине внутренней части дверцы, совсем не была похожа ни на порноактрису, ни на модель для откровенного журнала. Это было любительское фото самой обычной, пусть и весьма симпатичной девушки с мягкой улыбкой и хорошей фигурой.       Осознание пришло сразу: девушка Эрика.       Вот она — стоит на фоне солнечного пляжа в ярко-жёлтом купальнике, кокетливо улыбается в объектив камеры и поправляет растрепавшиеся волосы; на груди и округлых бёдрах блестят капли воды — наверное, только окунулась и вышла обратно на берег, кожа у неё светлая, порозовевшая под солнечными лучами. Такая аккуратная, миниатюрная, здесь она ещё не знает и даже не подозревает, что её ненаглядный на самом деле любит члены и скрывает в общежитии своего парня, которому так же, как и ей, нагло ссыт в уши.       — Ну ты и урод... — кривится Кевин.       О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Хорошего действительно ничего не скажешь, а если и есть что, то эти дела можно пересчитать по пальцам одной руки. А вот правда... «Урод»‎ — это меньшее, чем мог отделаться Эрик. Будь он жив, Кевин бы давно расквасил ему нос. Надо же было умудриться настроить всех против Ники, ведь эта миловидная девушка тоже совершала выпад в сторону Хэммика, который был совсем ни в чём не виноват, скорее являлся такой же, как и она сама, жертвой, наивной и одураченной. Понимала ли это она, если не тогда, то хоть сейчас? Чёрт его знает.       Несмотря на отвращение, испытанное то ли к коллекции Эрика, то ли к его девушке, Кевин навёл камеру телефона и сделал фото.       Больше смотреть было не на что. Кровать голая: ни подушки, ни одеяла, ни матраса. Стоит мрачный чёрный каркас с где-то облупившейся краской, будто ждёт обновки, а её всё нет и нет. И не будет уже.       Проходя мимо унылого нечто, что ещё вчера можно было назвать комфортным спальным местом, Кевин вдруг в последнюю секунду замечает металлический блеск и резко останавливается. Не померещилось ли, думается ему.       Не теряя ни секунды, он опускается, чуть ли не падает на четвереньки, тянется к ножке кровати, за которой и увидел блеск, ощупывает пол за ней. Слышится звук — предмет откатился. Кевин про себя выругивается, мысленно обливает помоями за излишнюю неаккуратность и спешку, просовывает руку дальше, уже под кровать, вот-вот сам под неё полезет. Ничего не видно, но вот так просто сдаваться это не про Дэя.       Занимает это не одну минуту, и колени начинает неприятно натирать, однако результат того стоил. На разжатой ладони лежало серебряное кольцо, украшенное мелким камнем посередине. Время его износило — металл сверкал не глянцем, больше отдавал матовостью и местами покрылся еле заметными царапинами, но всё же для Эрика оно было слишком дорогим.       Кевин выпрямился и покрутил кольцо. На внутренней стороне были выгравированы какие-то буквы — вероятно, инициалы, но их, сколько ни вглядывайся, не разобрать.       Поспешно сунув кольцо в карман, Дэй двинулся к двери. Этот осмотр пора было заканчивать, он и так слишком задержался.       Осмотрев территорию через тоненькую щель, он выскочил как ошпаренный из комнаты, затормозил только перед лентой, прополз под ней кое-как и заперся в комнате. Та так и оставалась пустой, значит Ники всё ещё держат те придурки из управления. Наверное, и не стоило питать надежд, что диалог с ними пройдёт быстро, а про безболезненность Кевин уже даже не заикался.       Он должен был почувствовать облегчение, оказавшись в комнате, фактически на законной территории, но кто же знал, что именно здесь его поджидает тревога? Он не знал, когда отпустят Ники, что ему скажут, что он ответит, во что это выльется; какие последствия у того, что Кевин полез туда, куда не стоило? Будут ли они вообще? То, что по углам до сих пор не рассунули камеры и не поставили охрану у опечатанной части коридора, не значило, что Кевина не поймают, а перчатки, под которыми прямо сейчас от страха потели ладони, не давали должной гарантии, что его нахождение там не раскроют. И что тогда ему делать? Что скажет отец, друзья, одногруппники и однокурсники? Его покажут по телевизору, о нём услышит вся страна. «Кевин Дэй, сын полицейского, — соучастник тяжкого преступления»‎, «Сын полицейского пробрался на место преступления, чтобы замести следы»‎ — одному Богу известно, что о нём напишут.              Браться за голову было поздно, как и рвать на себе волосы: думать надо было раньше. Из груди на это всё вырвался тяжёлый вздох — Кевин позволил себе такую роскошь в отсутствие Ники, потому что когда тот вернётся показывать слабость, неуверенность и колебания касательно общественного мнения он не сможет. Из них двоих Хэммик больше уязвим и требует защиты. Из них двоих Ники явно ненавидят больше.       Вдруг что-то зазвенело — и Кевин резко подпрыгнул на месте от неожиданности. Сирена? Тревога? Что-то снова случилось? Пожар?       Сотня мыслей пролетели за один-единственный миг, что аж голова разболелась.       Но это был просто телефон, разорвавшийся от звонка. Кевин вылупился на него и стоял так минуту, пока тот окончательно не затих. Ещё минуту он потратил на то, чтобы подойти к нему, снять перчатки и взять в руки с такой осторожностью, точно лежала перед ним граната, дёрнуть за чеку которой было проще простого — достаточно одного неправильного движения. Он не касался его почти сутки и успел отвыкнуть, хотя до этого пользовался с завидной регулярностью. Но теперь телефон, изученный вдоль и поперёк, казался ему чужим, а смелость воспользоваться им шла слишком медленно.       Вся лента уведомлений заполнена кучей однотипных сообщений от всех подряд, даже от тех, кого Кевин не знал: что? куда? зачем? почему? Палец с небывалой лёгкостью коснулся «Очистить всё»‎, пусть и на лице было одно лишь раздражение: как можно быть настолько бесчувственными, чтобы интересоваться исключительно фактами произошедшего? Как можно было делать из Ники монстра, не имея чётких оснований, а из Кевина — просто случайного свидетеля кровавого убийства? Ведь никого ещё не посадили и ничего ещё не доказано. «И не будет», — мелькнуло в мыслях.       Единственный чат, куда у Кевин был ресурс зайти, — общий с друзьями. Те только и спрашивали, всё ли у Кевина в порядке. Лучше будет сказать, спрашивали только Нил и Джереми, а Эндрю с Аароном отделались простым «Напиши»‎ и «Ты сдох, что ли?»‎ Впрочем, иного он от них не ожидал: уже привык.       Кевин:       Всё нормально. Я в кампусе.       Тут же посыпались сообщения:       Джереми:       О Господи, ты жив       Ты ужасно напугал нас, в курсе?       Нил:       неправда       я просто подумал, что тебя тоже прибили       ну, или арестовали       Эндрю:       Соседа твоего арестовали?              Аарон просто прочёл. Видимо, всё, что он хотел спросить, уже написали.       Он не один — и это придало некой лёгкости после суток тяжкого груза, который Кевин нёс, по ощущениям, в одиночку. И даже при радости, что кто-то ещё беспокоится о нём, усталость никуда не делась — накатила с новой силой.       Кевин:       Ники не арестовали, он не виноват.       Эндрю:       Но все думают на него.       Кто и что там думает, Кевина мало интересовало. Его друг намекает на то, что Ники убийца, потому что так говорят другие, — вот что бесит. Он уже хотел было ответить сполна, чтобы Эндрю больше такого не писал и чтобы другие — и Нил, и Аарон, и Джереми — тоже знали правду о невиновности Хэммика, но ручка двери вдруг прожалась и дверь отворилась.       На пороге стоял Ники с поникшим видом: сжавшийся, опустошённый, никаких эмоций на лице. Волоча ноги, он еле как оказался у кровати и плюхнулся на неё. Дверь осталась приоткрытой, поэтому Кевин без лишних слов захлопнул её.       Ники продолжал сидеть на кровати согнувшись и не реагировать ни на что. Казалось, он хотел лечь, но и на это сил у него не нашлось. И даже когда Кевин схватил его за плечи, он еле как поднял на него взгляд, с трудом оторвав его от пола.       — Ты как? — снова этот глупый вопрос. — Что они тебе сказали?       Плечи напряглись, грудь замерла на полувздохе, точно слова, которые должны были выйти, застряли в горле и не давали нормально выдохнуть.       Затем послышалось очень тихое:       — Попросили исключиться.       Как Кевин и предполагал. Надо было идти с Ники, несмотря ни на что. Потому что если Ники дал добро, то это значило, что всему конец, они не выпутаются. Согласиться на исключение из колледжа — то же самое, что признать вину.       — Ублюдки... — с отвращением прошипел Кевин. — А ты им что?       — Мне... очень хотелось, чтобы они просто от меня отстали, и я готов был на всё что угодно ради этого, — он поджал губы, выглядя слишком виновато, а Кевин готовился к худшему исходу событий, мысленно хватаясь за красный маркер, чтобы поставить на них двоих пресловутый жирный крест и окончательно поднять белый флаг. — Но я сказал, что исключусь только в том случае, если меня всё-таки признают виновным и посадят.       На секунду-другую Кевин подумал, что ослышался. Он замер, так же сжимая плечи Ники и глядя точно сквозь него, даже не в стену, а куда-то далеко-далеко.       Ники, можно сказать, отразил атаку, послушал Кевина и защитился, не прогнулся под чужую волю, не сломался даже при всём желании, благодаря чему они пока ещё не в полной заднице. Сложно было это представить, учитывая состояние Хэммика и утренний разговор, и потому прозвучала просьба:       — Можешь повторить, что ты сказал?       — Я сказал, что не стану исключаться.       Ему не послышалось.       На радостях Кевин резко обнял Ники, крепко прижал к себе, будто это было нормально, будто они старые друзья, будто это давно стало традицией, но на самом деле только входило в привычку.       — Ты молодец, слышишь? — голос Кевина дрогнул, он готов был буквально засмеяться, словно все проблемы уже решены, трудности — позади, как будто они победили.       Кажется, Ники слабо кивнул или по крайней мере попытался, но ему помешало плечо Кевина, в которое он невольно уткнулся. Чужие руки обвили его и не давали ни глубоко вздохнуть, ни пошевелиться, не то что отодвинуться. Впрочем, ему и не очень-то хотелось.       Но это произошло, как и должно было. Лёгкий укол разочарования, странный и неясный совсем: откуда он только взялся? Ники попытался бы проигнорировать это, не потрепи Кевин его по волосам почти сразу. В итоге проигнорировать не получилось ничего: ни эти мгновения физического контакта, ни яркую улыбку Дэя, ни следом летящее «‎Я горжусь тобой».       Я горжусь тобой. Ники хотел бы слышать это чаще. Ники хотел бы побыть в объятиях Кевина секундой дольше, чтобы мир не казался таким страшным и опасным, а боль не такой сильной.       Я горжусь тобой.       Я горжусь тобой.       Я горжусь тобой.       Он повторял это про себя и сам не замечал, как на лице расцветает улыбка. Улыбка, которую Кевин мог бы назвать нежной.