Сквозь Вечность

«И пусть белая птица, лишенная неба, станет им для тех,

чья земля была обращена пеплом».

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Нежно-оранжевый рассвет настигает Ацуши спустя несколько часов дрёмы, пробиваясь сквозь длинную, чёрную тюль королевской спальни и ложась на бледную кожу едва заметными солнечными бликами. Он открывает тяжёлые веки, утирая пушистые ресницы кулаками, и легонько смахивает шёлковые простыни с плеч, вытягивая руку в сторону пустующей постели, кончиками пальцев втирая в кожу фантомное, постепенно растворяющееся тепло.       Рюноске рядом нет.       Принц медленно смаргивает усталость с глаз, фокусируя расплывчатый взгляд, который вскоре находит черты супруга в полумраке комнаты, и потягивается, позволяя ночной рубашке медленно сползти вниз к голым ключицам.       — Который час? — хрипло спрашивает Ацуши, вяло опуская голову. Его белые волосы, похожие на пушистое гнездо, застывают растрепанными локонами, а острые уши едва заметно дергаются в разные стороны, стараясь уловить источник чужого дыхания.       Акутагава медленно оборачивается, поправляя жабо, на котором, как и всегда, ярко-рубиновой каплей светится родовой герб, выгравированный на драгоценной броши. Его тяжёлый, уставший взгляд скользит по владениям собственных покоев, выцепляя уже привычные детали интерьера: огромные фамильные вазы, позолоченные рамы картин и семейных портретов, гардеробные с искусными нарядами из заказной ткани и шкафы, переполненные толстыми томами вековых романов, что за свою юность Его Высочество успел изучить до мельчайших тонкостей. А затем смягчается, наконец падая на лицо Ацуши, которое отдает отчетливым румянцем от застоявшегося под одеялами тепла.       — Около трёх на рассвете, — тихо отвечает Акутагава, плавно задвигая шторы со слабым шуршанием. — Я тебя потревожил?       Ацуши медленно качает головой:       — Нет, — его руки сползают к краям выглаженных простыней, а сонные глаза внимательно наблюдают за супругом исподлобья, — ты куда-то уходишь? Весь дворец ещё находится в покое.       Отчего-то в горле застревает тихое и покорное сердце, так и норовит наружу выпрыгнуть, чтобы признаться с почти по-детски надутым лицом, что блаженное время до полудня ему хочется разделить с Рюноске в постели. Но Ацуши не смеет. Такие желания, подобно капризам с малых лет, высекаются слишком резко и жестко: сначала он — Его Высочество, только потом — супруг, душа и бесконечное скитание в поисках нежности.       Ацуши поджимает губы, но ничего не говорит. Хочет, чтобы в тишине уже промерзшей спальни слова нашли себя сами, достучались до чужой вздымающейся груди, дотронулись, подобно пылинкам, которые плавно переливаются на пробившемся сквозь плотную тюль солнце.       И эта тишина ему откликается — потому что Акутагава поверженно вздыхает, легкими, почти бесшумным шагами подходя к королевскому ложе, а после медленно опускается на самый край кровати, позволяя тьме вокруг своих зрачков пощекотать Ацуши родной вязкой глубиной.       — Королевские дела, — сухо поясняет тот, едва скривившись с внимательным прищуром, проводя пальцем вдоль смазанного темного пятна на лице супруга. — Высохшая кровь. Ты кусаешься во сне.       Ацуши виновато улыбается, но к ладони жмётся, подобно приласканному зверю. Холодная.       — Это не повод для гордости, — добавляет Акутагава, легко щелкая супруга по носу. Ацуши от неприятного жжения на коже шипит, потирая переносицу. — Удивительное ты создание.       За всю свою долгую жизнь Принц Акутагава не встречал ни одного вампира, которому бы действительно так нравилось спать. Созданиям, сотканным в ночи из жажды крови и одиночества, человеческие нужды казались лишь глупыми ограничениями. Что же до Ацуши — его вопиющее неуважение трона и нрава собственного супруга дополнялись кучей других странностей, с которыми Его Высочество обязательно обратился бы к Королевскому Лекарю. Будь проклят этот странный север.       Ацуши лишь задумчиво мычит, опуская голые ступни на пол, и застывает, когда тонкий холод каменных плит пробирается сквозь кожу. Он проводит ладонями по коленям, будто собирая смелость, а затем, неожиданно даже для себя самого, поднимает глаза на супруга:       — Ты поедешь в город?       Акутагава не отвечает сразу. Его ладонь ещё покоится на щеке Ацуши, и только спустя несколько ощутимых мгновений, заметив пристальный взгляд светлых глаз, он убирает её, резко одергивая руку и расправляя выкройку воротника с тихим, смущённым кашлем. Ацуши непонимающе хлопает ресницами, а затем стыдливо закусывает губу, медленно повернув голову, стоит Его Высочеству провести тонкими пальцами вдоль дланей, натягивая поверх кожи черные шелковые перчатки.       — Да. Сегодня мне предстоит выслушать народ, — ровно отвечает Рюноске. — Долг кронпринца не спит даже на рассвете.       Ацуши сжимает край простыни: мягкая ткань безжалостно мнется в кулаках, оставаясь крохотными складками меж пальцев. Его дыхание невольно сбивается, хотя слова супруга звучат обыденно, почти привычно — долг, кронпринц, обязательство перед народом, что вверил в его окровавленные руки своё будущее. Всё это чуждо сердцу Ацуши, которое знает лишь холод заточения и железо клейма на коже.

И всё же…

      — Я могу поехать с тобой? — вдруг срывается с его губ. Слишком поспешно, слишком самонадеянно — словно чужая прихоть, посмевшая своим рождением осквернить честь супруга, что теперь затягивает его взглядом чёрной глубины.       А в груди всё сжимается — и принц тотчас же жалеет о сказанном. Его уже прежде пунцовые щёки предательски полыхают, подобно кострам переспелой рябины, а глаза падают в пол, где каменные плиты терпеливо принимают его робость.       Акутагава замирает. Тонкие перчатки окончательно скрывают пальцы, но движение застывает на последней складке, заставляя принца задумчиво хмыкнуть ещё неозвученной, вскользь пробежавшей мысли. Ацуши напрягает плечи, но позволяет себе оглядеть супруга снизу вверх, внимательно цепляясь за его высеченный резким силуэтом профиль, поражающий глубиной на фоне рассветного солнца.       — Это не увеселение и не какой-то глупый каприз, — тихо заключает Рюноске, поправляя воротник рубашки. — У меня не будет времени развлекать тебя или следить за тобой.       Ацуши сглатывает, застывая под строгим тоном, но внутри словно вспыхивает крошечный, хрупкий огонёк надежды. Его пальцы невольно разжимают простыню, а губы находят силы вымолвить тише шепота:       — Я не нуждаюсь в развлечении. И тем более — присмотре.       — Правда, ты в этом так уверен? — резко спрашивает Акутагава, с испытывающим интересом выгибая бледную бровь.       Ацуши знает, видит в его взгляде невольное желание уколоть поглубже — где-то в мутной тьме что-то блеснуло лишь на крохотную долю секунды, и тут же потухло, рассыпаясь углём на радужке. Он ничего не отвечает. Только виновато опускает голову, перебирая пальцами покрасневшие заусенцы и царапины, и делает тихий вздох, потому что не может породить в себе былое упрямство. Сейчас ему мешает маленькая, совестная иголочка где-то под ребром, которую убирать нельзя, чтобы на части не развалиться.       Акутагава зол. Ранен даже. Ацуши не может себе и представить, сколько потушенных огней сейчас золой похоронено в его глазах, которые, наверняка, мечтают выплюнуть на него всю глубоко застывшую гниль. Но спрашивать не решается. Ацуши чувствует, как тишина густеет, обволакивает и давит. Он ясно понимает, на что ссылается Его Высочество, хотя имя этому никто из них не произносит. Бал, случившийся несколько полных лун назад, всё ещё висит тяжелым приведением между их тел, не позволяя ни приблизиться, ни оттолкнуться окончательно. Тогда слова, сказанные поспешно и под гнётом чужих взглядов, разорвали и без того шаткий мост. И пусть заклятие ведьмы сокрыло истину от чужих глаз — от них двоих она её не стерла.       Рюноске, наконец, расправляет плечи и тихо втягивает воздух сквозь зубы:       — Ладно, — сухо произносит он, резко дернув перчатку на запястье. — Я не смею ограничивать твоё стремление. Но если обернёшься обузой — отошлю во дворец немедленно.       Ацуши не удерживается от улыбки. Слабой, но искренней — почти мальчишеской, когда сердце вдруг находит силы обрадоваться даже сквозь толщу льда, которым только что обжегся. Он знает: для Рюноске такие слова, как уступка, равная целой войне. И даётся в тысячи раз тяжелее настоящей.       Он осторожно соскальзывает с постели, ставит ступни на холод камня и, морщась, поднимается во весь рост. Тонкая ткань ночной рубашки осыпается к щиколоткам, и Ацуши поправляет её, чтобы хоть как-то скрыть своё смущение.       — Я прикажу слугам подобрать тебе наряд, — буднично произносит принц, отводя глаза от супруга, словно увиденное смущает его больше уже изученной наготы тела. Наружу лезет легкая усмешка Лунного наследника, который тут же прячет её в тыльной стороне ладони.       Ацуши замечает, как Рюноске чуть сильнее сжимает пальцы в перчатке, будто пытается отвлечь их от желания коснуться. И мягко качает головой:       — Не нужно, — едва слышно отвечает он. — Слуги ещё спят. Пусть отдохнут.       Акутагава медленно возвращает взгляд, и Ацуши видит, как чёрные зрачки в них удивлением топят радужку глаз. Хочется губы поджать и улыбнуться пошире, словно назло, в ответ на его неприступный, невыносимый фасад из гордости. И Ацуши делает именно это.       Кронпринц медленно поднимает бровь. Лёгкая тень недоумения пробегает по его лицу — короткая, как удар ресниц.       — И что же ты предлагаешь? — сухо уточняет он, выдыхая с лёгкой ноткой неверия, застывающей где-то в воздухе.       — Ты сам подберешь мне наряд, — отвечает Ацуши, крепко вжимая пальцы в ткань ночной рубашки. — Я доверяю твоему вкусу. К тому же, ты лучше всех должен знать, что мне подойдёт.       В комнате на мгновение становится слишком тихо: слышен лишь треск свечного фитиля, едва доживающего в подсвечнике. Для Акутагавы просьба звучит абсурдно — принц, привыкший держать в кулаке армии и подписывать приказы о казнях, должен возиться с лентами и застежками. Но он не отводит взгляда. Ацуши, напротив, замирает под этой тьмой в глазах — но внутри всё равно расправляется крошечное крылышко радости, по-особенному щекочущее где-то глубоко в груди. Если Рюноске и откажет, то сделает это не потому, что считает недостойным, а потому что слишком привык быть выше таких мелочей.       — Ты невыносим, — наконец выдыхает Акутагава и, резко развернувшись на каблуке, тяжёлым шагом следует к гардеробу. — Скверный мальчишка. Тебе только мешок из-под картофеля носить с таким безрассудным отношением.       — Этот скверный мальчишка — твой законный супруг, — парирует Ацуши, почти не замечая, как с языка соскальзывает тягучая язва, которая ненароком заставляет усмехнуться. — И ты не отказался, хотя имеешь полную власть над всем, что происходит в этих стенах. Долго собираешься упрямиться?       — И давно Его Высочеству доставляет удовольствие зваться моим мужем? — Рюноске задаёт ответный вопрос, не оборачиваясь, с тихим шелестом перебирая тяжёлые ткани в гардеробе. — Кажется, кто-то клялся мне в вечной ненависти прямо перед алтарем под луной и толпищем усопших.       Ацуши морщится. Всплывшие слова всё еще горько жгут память, словно свежие раны, подобно уродливым шрамам, что он носит на животе, или безобразной кровавой метке от зубов, оставленных глубоко под кожей.       Что ж — в этой боли он хотя бы не один.       Его собственные ругательства возвращаются ему подобием жгучей пощёчины, от которой отшатнуться хочеться, но он упрямо выпрямляет спину, собираясь с духом.       — И ты знаешь, что я имел на это право, — сдержанно, почти мягко произносит он, приподнимая тонкую длань, как только Акутагава разъединяет сжатые губы, пытаясь вставить слово: — Поэтому, пожалуйста, не начинай эти безрассудные разборки сейчас. Предстоит тяжёлый день.       Акутагава резко втягивает воздух сквозь зубы, будто хочет сказать что-то ядовитое, но вместо этого сглатывает противный ком, вставший поперек горла, и вынимает из глубины гардероба длинный камзол переливающегося аквамаринового оттенка. Тонкая ткань поблескивает, когда он проводит кончиками пальцев по переливающемуся узору: изящная вышивка поддаётся движению рук, расплываясь красивыми линиями. Под пологом шелка видится изящная сорочка из молочного муслина с высоким жабо, обрамленным кружевом, и брюки, застегивающиеся на тонкие пуговицы с серым переливом.       — Подойди, — сухо бросает он через плечо.       Ацуши тихо вздыхает, медленно кивнув, и делает первый, неуверенный шаг в сторону супруга. Затем, заметив его выжидающий взгляд, расправляет напряженные плечи, и вздыхает вновь, делая ещё несколько таких же, быстро сокращая расстояние.       Акутагава не тратит слов впустую. Камзол висит у него на руке, а другой он резко тянет за тонкую ткань ночной рубашки. Она соскальзывает с плеч слишком быстро, оголяет острые ключицы, холодным облаком осыпается к щиколоткам, и Ацуши на миг замирает, неловко обнаженный под тяжёлым взглядом супруга. Но Рюноске даже не моргает, словно так и должно быть — словно он снимает не рубашку, а покров, за которым спрятан кто-то, принадлежащий только ему. И об этом лишний раз напоминает идеально высеченный кровавый след зубов Его Высочества на его бледной коже.       — Ты сам этого хотел, так что не смей сейчас ёрзать, — строго произносит Акутагава, хотя пальцы его двигаются осторожно, почти слишком точно: едва прикасаются покрытой перчатками плотью к гладкой коже, поддевая с выдержанной нежностью. — Но если тебе не нравится, ещё не поздно попросить об этом Хигучи или твоё человеческое дитя.       — Мне всё нравится, — вздрогнув от холода отвечает Ацуши, легко покрываясь мурашками и послушно поднимая руки, когда супруг молча указывает подбородком вверх. — Достаточно того, что сейчас бодрствуют гвардейцы. Оставь юных девиц в покое.       — Мне предложить гвардейцам тебя нарядить?       — А ты позволишь?       Вместо ответа Рюноске лишь криво усмехается, пропуская язвительный комментарий супруга мимо ушей. Уголок его губ застывает тонкой, хищной тенью, выдавая поблескивающий огонь где-то за оплотом радужки — который, впрочем, находит себя в отражении по-глупому невинных янтарных глаз. Ацуши явно не пытается скрыть, что утопает в удовольствии чужой попытки придушить кусающую ревность.       Принц приближает его к себе одним коротким движением руки, словно лишая даже пространства для уклончивого шага. Вешает камзол на плечо, а сорочку подносит к груди, будто меряет, — и лишь после этого начинает осторожно натягивать её на тонкие руки супруга, всё ещё поднятые над головой. Ткань шелестит, прилипает к чуть влажной коже, ложится слишком плотно, а мягкие перчатки Рюноске едва скользят по запястьям, поправляя складки. Вскоре на спине Ацуши туго затягивается шнуровка. Принц невольно вздрагивает, прерывисто втягивая воздух сквозь клыки, а Рюноске внимательными движениями замеряет паузу. Не ускоряется и не ослабляет — затягивает ровно настолько, чтобы дыхание Ацуши стало тягучим, натянутым, как струна.       — Тебе неудобно? — сухо спрашивает Акутагава, склонившись ближе, чтобы перехватить взгляд сбоку. Его рука медленно скользит вдоль позвоночника, невесомо касаясь самыми кончиками пальцев, заставляя супруга покорно выпрямить спину.       — Я привыкну, — отвечает Ацуши, чуть опуская плечи и приподнимая подбородок, следуя за движениями осторожных рук. — В день нашей свадьбы было намного хуже.       Акутагава задерживается, не спеша отдергивать руку. Его пальцы, все еще лежащие у основания шеи, будто проверяют на прочность — незаметно поддевают острыми коготками, обводя торчащие позвонки, чем вызывают у Ацуши неприкрытую дрожь. Лишь спустя мгновение он, наконец, продолжает: закрепляет пуговицы сорочки, внимательно поправляет жабо, позволяя кружеву мягко лечь на кожу, и разглаживает ленты на рукавах, спустившихся вдоль бёдер принца. Ацуши щекотливо морщится, чувствуя, как прохладный шелк камзола ложится на плечи лёгкой пеленой. Рюноске, в свою очередь, внимательно хмурит брови, встряхивая ткань, и затягивает блестящие застежки у его горла, оставляя лишь тонкую полоску воздуха, в которую едва проникает дыхание.       — Ты выглядишь нелепо довольным, — роняет он, поправляя край манжеты и словно намеренно дольше задерживая ладонь на чужом запястье.       — А разве не повод? — мягко отвечает Ацуши, поднимая на него взгляд. Янтарь глаз светится теплом и тем самым упрямым доверием, от которого под рёбрами воют северные ветра. — Когда мой супруг сам заботится обо мне, даже если считает это наказанием. Это делает меня счастливым.       Акутагава хмыкает, его губы вздрагивают — не то в насмешке, не то в уклончивом признании. Он резко дергает шнуровку камзола, проверяя, достаточно ли туго она затянута, и заставляет Ацуши прерывисто вздохнуть, будто самыми нитями удерживая его дыхание в своих руках.       — Это не забота, а потакание твоей детской прихоти, — принц едва слышно хмыкает, опуская редкие брови, но от внимательного взора Ацуши всё равно не ускользает почти незаметный, розоватый оттенок на кончиках его острых ушей. — Если бы ты не упрямился, мы бы были уже в дороге.       — Если бы ты не пытался в тайне оставить меня в опочивальне на рассвете, а сообщал о своих планах, я бы подготовился заранее, — мягко, но с тенью укоризны произносит Ацуши, и уголки его губ приподнимаются, будто он нарочно смягчает упрёк улыбкой.       Рюноске лишь устало вздыхает, застегивая последнюю пуговицу на воротнике, и лёгким движением рук поправляет распущенные пряди волос, спадающих на лицо принца. Пальцы у его щёк задерживаются чуть дольше, чем нужно: кончиками перчаток Акутагава невесомо скользит от них вверх по скуле, приглаживает прядь за ухом, и только после этого медленно отдергивает руку.       — Ты неисправим, — бросает он негромко, будто себе под нос, но в голосе едва слышно вибрирует тёплый оттенок, выдающий внутреннее напряжение.       Ацуши, словно не замечая суровости, спокойно встречает взгляд супруга, полный колючего раздражения. В его собственном же застывает лишь мягкая, упрямая искра, которая уже привычно растекается по всему телу, стоит Рюноске лишь на секунду задержаться на пушистых белоснежных ресницах.       — И каждый раз ты заканчиваешь именно этим, — тихо отвечает принц, слегка склонив голову и позволяя кружеву жабо дрогнуть на дыхании. — Исправляешь то, что тебе, по твоим же словам, должно быть совершенно безразлично.       Между ними повисает тягучая пауза. Акутагава с легким подозрением щурит глаза, заставляя Ацуши виновато закусить губу, прослеживая за крохотной родинкой на его лице, и пытается в его бледности рассмотреть хоть один намек на насмешливую жалость. Но свет глаз Ацуши, как и всегда, остаётся так же ясен, искренен и чист, и от этого внутри что-то безвозвратно соскальзывает в бездну, вынуждая Рюноске почти до скрипа сжать челюсть.       — Пойдем, — коротко роняет он, широко распахивая дверь покоев. — Нам пора в путь.       Ацуши недолго смотрит ему вслед, сохраняя тень искренней улыбки.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Когда Ацуши вновь открывает глаза, кажется, что проходит целая вечность. Королевская карета немного покачивается на поворотах, трясётся, проезжая по каменному мосту, выбивая из груди принца оставшуюся сладкую дрёму. Он нехотя разъединяет влажные ресницы, немного растерянно оглядываясь в тусклом свете экипажа: едва различимые пылинки витают в воздухе, а строгое лицо Рюноске обрамляется тенью, чуть расплываясь в мутной пелене.       Ацуши медленно поднимает голову с коленей Акутагавы, неловко укутываясь в уже знакомую мантию, которая насквозь пропитана приятным, родным ароматом. Лёгкая ткань немного сползает с его плеч, заставляя принца слегка наморщить нос: приятный ветер проникает внутрь кареты сквозь приоткрытые ставни. Рюноске незаметно убирает руку, которой подпирал спящего супруга, и слегка наклоняется, рассматривая его сонное, растерянное лицо.       — Ты проспал большую часть горной долины, — тихо произносит он, поворачивая голову в сторону окна. — До въезда в город будет водопад. Сегодня его посетить не получится, но могу показать его тебе во время другой поездки.       Ацуши расслабленно прикрывает веки, что-то задумчиво промычав.       — Ты ведь не видел дальние земли? — спрашивает Рюноске, на что супруг лишь медленно качает головой, снова зарываясь лицом в легко шуршащую мантию. — Там довольно живописно. Много территорий остались совершенно не тронуты войной.       — Наши снежные равнины везде одинаковы, — хрипло отзывается Ацуши. — Но большую часть лесов и ледяных озёр уже никогда не привести в прежний вид. Пламя съело всё.       Акутагава понимающе кивает, продолжая устремлять задумчивый взгляд на раскрывающиеся перед ним пейзажи. Плывущие картины из гор, зелёных крон деревьев и журчащих ручьев смазываются бегающими линиями, отражаясь в глазах принца непонятной, необъятной пустотой. Словно места эти, ранее хранившие тонны дорогих воспоминаний, с ходом времени потеряли былую ценность, оставаясь только бездушными пятнами, которым однажды суждено превратиться в прах.       — Можно задать тебе вопрос? — спрашивает Ацуши, медленно откидываясь на спинку каретного седла, и сильнее укрывается в оставленную принцем накидку. Кружева на рубашке Рюноске, теперь оголенные, колышутся на слабом ветру, заставляя его едва заметно улыбнуться.       — М-м?       — Мой Отец всегда выслушивал народ в тронном зале. Самом отдаленном уголке дворца, — с придыханием начал он, задумчиво перебирая складки своих брюк, погружённый в свои воспоминания. — Мне приближаться к нему было строго запрещено. Всего дважды я его посетил — в день, когда родился, и в день, когда… — он оборвал себя на полуслове, неприятно скривив лицо, и прислонил ладонь к месту, на котором ожогом расцвело его изгнание. Сделав глубокий вздох, он продолжил: — Очереди на подаяние выстраивались в несколько миль. Многие умирали прямо там, от голода или болезней, так и не дождавшись милостыни Короля. Когда я думаю об этом, мне… становится невыносимо больно. Думаешь, это глупо?       Рюноске слегка щурит глаза: тёмные ресницы отбрасывают тонкие тени на скулы, а в уголках губ замирает что-то среднее между насмешкой и усталостью.       — Глупо? — переспрашивает он низким, сухим голосом, будто пробуя слово на вкус. — Нет. Для вампира это весьма человечно.       — Значит глупо, — вздыхает Ацуши.       — Значит — человечно, — повторяет Рюноске. — Только и всего.       Ацуши поднимает голову чуть выше, но не решается больше говорить. Янтарные глаза лишь отчаянно поблескивают ожиданием, и Рюноске, заметив это, нехотя продолжает:       — Милосердие — это роскошь. Позволить себе её может только тот, кто не боится остаться ни с чем. То, что в тебе воцарилось сострадание, сохранившееся даже в столь суровые времена, это весьма благочестивый жест.       — Благочестивый… Но от этого никому не легче. Если я ничего не могу изменить, то и моё сострадание останется пустым. Я вызвался поехать с тобой, но теперь даже не уверен, что смогу взглянуть твоему… — Ацуши резко обрывается, виновато поджимая губы. — Нашему народу в глаза.       Акутагава тихо усмехается, устало прикрывая веки. Где-то за окном, между деревьями, уже мелькают вспышки белой пены водопада, что разносит шум воды вплоть до самого экипажа.       — Ты знаешь, как началась эта многолетняя война? — вдруг спрашивает принц, переводя серьезный взгляд на Ацуши.       Тот медленно качает головой, прижимая к себе мантию.       — Много веков назад земли вампиров были разделены на несколько крупных династий, многие из которых живы и по сей день. Каждая из них существовала за счёт своей территории: кто — степями, кто — лесами, кто — горами и реками или снежными равнинами, подобно твоей семье. Но со временем жажда власти перевесила — как это всегда бывает в безрассудном хмельном удовольствии от вседозволенности, — он горько усмехается, обнажая клыки. — Один из древних монархов объявил себя «единственным истинным властителем» и потребовал, чтобы соседние королевства приносили ему клятвы непоколебимой верности. Кто подчинялся — тем был уготован кров и защита, а кто сопротивлялся — тех ждало выжигание городов, казни заложников, кровавые расправы.       Рюноске делает паузу, скользя пальцами по резному подлокотнику.       — Когда первая столица отказалась склонить колено, её зерновые хранилища были отравлены, а реки перекрыты и засыпаны. Люди и вампиры умирали тысячами — смертная кровь была заражена. Народ, доведенный до отчаяния, ненавидел и собственных королей, и пришедших на их земли захватчиков, — добавляет он, снова устремляя взгляд вдаль просторных полей. — Деревня, в которой наш экипаж подобрал Хигучи, находилась на стыке реки, где недавно воздвигли дамбу. Это дошло и до них. Голод и холера уничтожили там всё, но она не помнит и половины ужасов, которые пережили её люди. Вместе со старым именем пеплом обратились невыносимые зверства: горы сожженных, насилие над женщинами и детьми и даже их мёртвыми телами. Она доверилась Гин и упала к ней в объятия, как брошенный щенок, несмотря на то, что эти бесчинства творили даже гвардейцы, дававшие клятву Короне.       Ацуши грустно поджимает губы, сжимая в кулаках ткань своих брюк. Боль юной служанки с того самого вечера, когда он впервые ступил на Алые земли, отдавалась ему, как собственная, — отражением, родными ожогами и глазами, полными стыда и жалости.       — В итоге голод свел с ума всех, — горько заключает принц, выдерживая тишину, чтобы сделать тяжелый вздох. — Народ кидался камнями и факелами в кареты наследников, детей Трона называли «порождениями чудовищ», одаривая любой их выход гнилым мясом и попусту пролитой кровью: то убитых свиней, то заражённых страшным недугом, готовых принести себя в жертву ради символа ненависти. Ты можешь подумать, что это совершенно ничего не дало, но именно благодаря порождению этой непримиримой ярости война разрослась, подобно пожару.       — Мой старший брат погиб, сражаясь за свободу Королевства, — понимающе кивает Ацуши, а затем тяжело вздыхает, добавляя: — Я тогда пытался остановить его от боя.       — У глупца с оружием лишь больше способов свести себя в могилу, не стоит винить в этом себя, — едко усмехается Рюноске, отмахиваясь от слов супруга ладонью. — У монарха, развязавшего это кровопролитие, был младший брат. Тирания Короля не продлилась долго — после того, как все близлежащие империи рухнули, его окончательно поглотило безумие. Тогда младший брат взял вершение правосудия в свои руки, лишив его жизни, а перед народом предстал образом спасителя, обратившего их мёртвые души в горящие сердца, подобно фениксу. Удивительные птицы, не находишь? Столько боли и пламени, а они снова восстают, полные жизни и сил.       Ацуши грустно опускает глаза, растерянно проводя кончиками пальцев по венам на запястьях, но не решается ничего сказать. У Рюноске взгляд темнеет, как он не видал прежде, и оттого в карете становится душно — словно что-то тяжелое виснет в воздухе мёртвой петлёй.       — Стоило ожидать, что война успокоится, когда её виновник канет в лету, — продолжает Акутагава, тут же усмехаясь абсурдности произнесенных слов, и качает головой. — С какой-то стороны, так и вышло. Число жертв значительно сократилось, а голодающим поставили провизию. Многие поля восстановили для сбора урожая, ручьи и родники прочистили, давая людям питьевую воду. Тогда же вампирская знать заключила со смертными сделку на кровь в обмен на защиту.       — Но что-то пошло не так, — заключает Ацуши, задумчиво нахмурившись.       — Младший брат правившего тирана не мечтал о мире, а Короля убил из собственной зависти, — подытоживает Акутагава, складывая ладони на перекинутую ногу. — Чтобы сохранить верность народа, он воспользовался опороченной честью своего предшественника, а своих детей использовал для того, чтобы закрепить свою безоговорочную власть. Свою младшую дочь он почти отдал на растерзание сыну союзного правителя, чтобы под видом брачной партии выведать военные тайны и посеять сомнение в роду, — Рюноске неприятно кривит лицо, на мгновение оголяя клыки. — А старшего сына — отправил в чужое королевство, чтобы в одно мгновение отсечь последнюю нить, связывающую оставшиеся империи с надеждой.       Он делает короткую паузу, и только стук копыт по камню рассекает тишину, погружая карету в вязкость давящей тьмы и спертого, тяжёлого воздуха, готового обрушиться на узкие плечи.       — И что сделал старший сын? — осторожно спрашивает Ацуши, неуверенно поднимая взгляд на Рюноске.       — Ему было поручено самое ответственное задание, — сдержанно отвечает тот, задирая нос и сжимая острую челюсть. — В маленьком Королевстве на юго-западе отсюда жила надежда — юная тронная принцесса, последняя наследница старейшего древнего рода, от которого, поговаривают, произошли мы все. Её кровь была настолько ценна, что народ был готов склонить головы, чтобы позволить ей бежать по ним, когда все мосты и дороги были разрушены приезжей вражеской армией.       — И принц украл её себе? Спрятал от всех остальных?       — Он мог, — тихо отвечает Рюноске, медленно прикрывая глаза. — Но Король боялся, что надежда её народа перевесит страх. Он знал, что одно её дыхание способно объединить остальные династии и поднять земли против него. Поэтому, чтобы сохранить свою власть, нужно было наполнить сердца окружающих отчаянием.       Ацуши, медленно повернув голову в сторону супруга, широко раскрывает глаза, заполненные неверием, и почти неслышно шепчет:       — «Кровавый лик»… Это…       Акутагава тихо усмехается, но в глазах вместо блеска селится лишь тусклый огонь.       — Она была юна и не сопротивлялась. Не убегала. Ничего не спрашивала. Просто стояла с протянутыми руками, словно приглашая обняться. И улыбалась до самого конца, пока молодой принц не оборвал её жизнь и не пролил её кровь, чтобы удовлетворить чужую гордость, — холодно договаривает он. — Она была безоружна. Её голову мне было велено привести с собой.       В карете становится душно. Ацуши прижимает ладонь к губам, а его глаза расширяются от мучительного озарения, тяжело давящего на грудь:       — Этим Королём был твой Отец, — шепчет он. — А тем принцем, что убил наследную принцессу…       — Был я, — Акутагава медленно кивает, склоняя голову под весом прошлых воспоминаний. — Так и появился «Кровавый Лик» этой войны. Так пред нами и склонили головы, а ты однажды оказался со мной у алтаря.       — Почему ты… — Ацуши резко вбирает воздух в лёгкие, проговаривая слова дрожащими губами. — Рассказываешь мне всё это?       Акутагава откидывается на спинку сиденья, потухшими зрачками рассматривая сменяющиеся за окном пейзажи. Где-то в небе облака сгущаются в тяжёлые серые тучи, а ветер поднимается, обдавая его бледное лицо холодной струей воздуха. Он недолго молчит, а затем отвечает:       — Потому что в тебе, как и в погибшей принцессе, всё ещё есть надежда. Я хочу, чтобы ты знал, сколько она весит, и понимал цену своей веры. У тебя нет права на сомнения, — он резко поворачивает к Ацуши голову, и янтарные глаза принца отражаются в черных, горящих пустотой зрачках. — А я не смею раздавать помилование там, где всё пропитано кровью и слезами. Но смотреть своему народу в глаза, пытаясь кормить их руками палача, — это моё наказание, с которым я обязан мириться, чтобы однажды на этой земле проросло хоть что-то, что стоит спасать.       Оставшийся путь до города Ацуши не смеет проронить и слова: тяжёлая горечь в его глазах остаётся на Рюноске неприятной, жгучей болью, от которой впервые за долгое время хочется взвыть. Но это желание Принц Алых Земель хоронит там же, где когда-то запер свои чувства к зимой поцелованному наследнику — там, где ни одна надежда не выживет, а неизбежный холод заключит непристойную нежность в толстые слои льда.       Ацуши отворачивается к окну, устремляя грустный взгляд на поднимающуюся в небо дымку, и проглатывает последний, остервенелый вопрос, кусающий грудную клетку изнутри.

«Какова же будет цена моей любви к тебе?»

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Когда колёса кареты загрохотали по булыжной мостовой, Ацуши осторожно приподнялся, выглядывая в окно, и впервые за долгое время ощутил, как сердце его предательски дрогнуло.       Перед ними раскинулся город.       Не строгий, вылизанный дворец, где каждый камень нарочито поблескивал в свете хрустальных люстр и софитов; не тяжелые, давящие стены, сковывающие каждый его шаг, подобно старой пыльной темнице где-то на родных землях, а живая, шумная, пестрая развилка оживленных дорог и судеб, наполненных звонкими голосами, смехом и стуком детских ботинок.       Узкие улочки тянулись, переплетаясь, словно корни вековых деревьев. Низкие каменные дома с обвалившейся штукатуркой и крыши, покрытые красной черепицей — местами разбитой, местами залатанной досками, встречали Королевский экипаж, будто сгибаясь в почтенном поклоне. Между окнами некоторых зданий висели выцветшие полотна, на которых можно было различить следы старых праздников: пряжные ленты, засохшие венки, грубо нарисованные символы солнца, колосьев и ярко-красных паучьих лилий, тянущихся вверх к самому небу. Народ не имел ничего, кроме обломков прежней радости, но даже эти обрывки они сумели превратить в подобие украшений для встречи своего принца.       Воздух становился плотнее с каждым поворотом улицы. Откуда-то тянуло пряным дымом — пахло не то горелыми дровами, не то сухими травами, бережно высушенными для благовоний; а чуть дальше, словно в противовес, из закоулков одной из развилок в нос ударил терпкий запах навоза и сырой шерсти.       По обеим сторонам улицы теснился народ. Женщины прижимались ближе друг к другу, мужчины, сняв шапки, низко склоняли головы. Дети, несмотря на строгие окрики матерей, выбегали вперед экипажа и махали руками, тянулись, пытаясь заглянуть внутрь кареты. Сквозь приоткрытое окно слышался ропот, неуверенные возгласы:       — Это он?..       — Муж Высочества?..       — Такой молодой…       Услышав довольный гул народа, Ацуши смущённо опустил острые уши, поглядывая на супруга исподлобья. Акутагава, не придав этому совершенно никакого значения, лишь медленно облокотился на резной деревянный столик, выдавливая самодовольную ухмылку:       — Такой молодой, — передразнивая повторил он, растягивая бархатистый голос, звенящий в узком пространстве кареты. — А уже бесстыдник, коих поискать.       — Лишь на пару веков моложе тебя, — воспротивился Ацуши, что-то негромко буркнув под нос. — Кто бы говорил.       — Не представлялся Королём Нравственности, — безразлично отмахнулся Рюноске, продолжая растягивать широкий, почти хищный оскал. — Лишь Его Кровавым Высочеством, что погрузил твою жизнь в тиранию, только и всего.       Ацуши нервно усмехнулся — пусть колючая язва, что с языка супруга спадала, как по мановению, немного сглаживала углы волнения, окружавшая их толпа становилась всё гуще, из-за чего карета едва пробиралась по тесной мостовой.       — Успеешь ещё растерзать мою душу, — вскоре прошипел тот, шумно выдохнув через нос, и нахмурил бледный лоб, вгрызаясь в Рюноске осуждающим, недовольным взглядом. — Не мог бы ты отсыпать мне горсть своего благородного наследного понимания и не мучить меня хотя бы ещё немного?       — Боюсь, что нет, — бесстыже пролепетал Акутагава, вытянув перед собой ладонь и скучающе рассматривая кончики тонких пальцев. — Находиться здесь — это долг королевский. Мучить тебя — это долг супружеский.       — Ты невыносим.       — О? Так тебе, наконец, стало знакомо это чувство?       Совсем скоро Ацуши с удивлением заметил, как всё те же дети — босоногие, со взъерошенными волосами — бежали прямо за экипажем, будто за праздничной колесницей. Их смех, звонкий и непокорный, приятно разрывал гул толпы. Кто-то из них крепко держал в крохотных пальчиках кривые деревянные игрушки: вырезанные из дешёвой, неопрятной древесины фигурки животных и солдатиков, а кто-то гордо размахивал венком из свежесобранных полевых цветов, заставляя Ацуши невольно улыбнуться, прикусывая губы от щекочущих глубоко в груди чувств.       По обе стороны улочки выстраивались лавки: шаткие стойки, заставленные треснувшими горшками, связками лука и сушеной рыбы, криво свисающими тканями, потемневшими от времени. Торговцы, забыв про товар, вытягивали шеи, поднимались на цыпочки, чтобы хоть одним глазком увидеть тех, о ком уже несколько недель судачила вся округа.       — Нам ещё долго ехать? — шёпотом спросил Ацуши.       — До главной площади, — ответил Акутагава, кивнув куда-то вперёд, обращая внимание Ацуши на просторную ратушу, расположившуюся на конце мостовой. — Там и остановимся. Желающих на аудиенцию с Королём обычно много, поэтому подобными выездами я облегчаю долю работы.       — А твой Отец… — Ацуши делает паузу, обрывая себя, и качает головой: — Его Величество… Чем занимается?       — Понятия не имею, — с поразительной искренностью отвечает Рюноске, заставляя супруга удивлённо приподнять брови. Кажется, тот и запамятовать успел, когда встречался с живым воплощением этой войны в последний раз. — Как ты мог догадаться, у нас возникло много разногласий к моменту, как государство сумело укрепить свою власть. Думаю, тебе это знакомо?       Ацуши понимающе вздыхает, медленно кивнув. В его собственной памяти до сих пор эхом отзывались те слова, что навсегда вытолкнули его из родного дома, — холодные, словно железо, и жгучие, подобно ранам, которые уже никогда не затянутся. И если его отношения с отцом застывали в груди невообразимой детской обидой, которая пыталась найти родителям тысячи оправданий за все пустые дни, проведённые в несправедливом одиночестве, то в глазах Рюноске, несмотря на тысячи воздвигнутых стен, Ацуши видел что-то, что ни с чем не мог перепутать.       Ненависть.       Чувство, в котором Акутагаве, казалось, испокон веков не было равных, а потому — безоговорочно отличимое.       — А твоя Матушка, она…       — Не сегодня. Не время и не место, — резко отсекает Рюноске, приподнимая ладонь, тем самым останавливая принца. — Сосредоточься на народе. Если желаешь отдать своё сострадание на пользу, прибереги его для нуждающихся.       Ацуши виновато поджимает губы, а карета, тем временем, ощутимо замедляет ход. Сквозь приоткрытое окно доносится уже знакомый гул множества голосов, похожий на прибой, то нарастающий, то обрывающийся, когда гвардейцы рассыпаются плотными кучами, дабы упорядочить толпу. Шумные крики вмиг вплетаются в плач младенцев, в глухой стук тростей о камень, в сиплые молитвы тех, кто остался ждать у порога ратуши, не решаясь подойти поближе. Бедняки, окружившие площадь, обессиленно тянут руки, кто-то из них падает на колени прямо на булыжники, вынуждая толпу жить одним рваным, осипшим дыханием, ожидая появления наследника.       Карета наконец останавливается. Последний толчок сотрясает её корпус, и в то же мгновение шум снаружи разрастается, теряясь в восхищённых возгласах, будто волна, прорвавшая плотину. Гвардейцы торопливо отступают от экипажа, образуя коридор, а герольд, облаченный в потёртый кафтан с выцветшим гербом, с усилием перекрывает голоса толпы:       — Его Королевское Высочество наследный принц Рюноске и Его Высочество принц Ацуши! — провозглашает он, и толпа затихает, точно разом вдыхает спёртый полуденный воздух.       Дверцы кареты торжественно раскрываются. Первыми наружу выбираются расплывчатые тени: длинные, колеблющиеся, вытянувшиеся на каменной мостовой, а следом за ними — и сам Рюноске. Его чёрный плащ тяжёлой волной сползает с сиденья и падает на землю, подобно густому мраку, и очерчивает его фигуру в отблесках уже высоко забравшегося солнца. Принц едва заметно хмурит лицо, отмахиваясь от неприятного света, и медленно выпрямляется в спине, пока покорные гвардейцы расступаются перед его шагом, пропуская сопровождающих слуг, готовых раскрыть зонты.       — Нет необходимости. Сегодня пасмурно, — спокойно отрезает Акутагава, останавливая покорный экипаж на расстоянии вытянутой руки. Слуги уважительно кивают, кланяясь перед Его Высочеством, и отступают в сторону, позволяя ему повернуться к колеснице. — Прошу.       Ацуши неуверенно обхватывает протянутую супругом ладонь, медленно выбираясь из кареты: Рюноске осторожно накрывает его длань второй, свободной рукой, мягко проводя вдоль трясущихся пальцев. Ступив на каменную площадь, Ацуши делает короткий шаг, и палящее солнце тут же бьёт по глазам, ослепляя, будто намеренно испытывая его на прочность, а затем прячется за пушистым тяжёлым облаком. Он моргает, расцепляя слипшиеся пушистые ресницы, щурится, и только тогда различает толпу: сотни лиц, словно сросшихся в единый живой организм, дышащий в унисон. Одни тянутся ближе, другие прижимают к груди детей, третьи шепчут что-то из последних сил, и все они смотрят с той самой надеждой, которой, казалось, на этих землях больше никогда не доведется встретить. Ноги Ацуши дрожат, но рука супруга крепко удерживает его, не позволяя оступиться.       Толпа снова оживает. Сначала робко, а затем всё громче слышатся голоса, в которых смешиваются мольбы, радость и страх:       — Ваши Высочества!..        — Слава дому!..       — Да хранят вас небеса!..       Ацуши робко улыбается, учтиво одаривает народ лёгким поклоном, вытягивая свободную ладонь в качестве приветствия. Рюноске, как и подобает кронпринцу, приветствует народ спокойным, внимательным взглядом, который исследует толпу на пути к вырезанной каменной скамье, установленной специально для городских слушаний. Гвардейцы, вооруженные копьями и щитами, выстраиваются плотной шеренгой у ступеней ратуши, постепенно пропуская народ: люди и вампиры стекаются ближе, и уже невозможно различить отдельные фигуры — лишь волнующееся море тел, в котором сверкают глаза и мелькают поднятые руки.       Рюноске садится первым, склонившись на подлокотник и чуть откинувшись, немым жестом приглашая супруга опуститься рядом с ним, на что Ацуши кивает и тут же следует указаниям, удобно располагаясь поблизости.       — Подведите первых, — негромко приказывает Рюноске. — Сначала женщины и дети. Затем — старики и больные. Бедняки могут получить подаяние наряду со всеми. Прошу соблюдать порядок.       Ацуши невольно напрягается, чуть вжимая голову в плечи, и спешит выпрямить спину, отвлекаясь от постепенно разрастающегося волнения, что принялось покалывать на самых кончиках пальцев.       Гвардейцы на долю секунды открывают проход, убирая скрещенные копья, и в тот же миг вперёд выходит женщина: от усталости или, возможно, полученных ран та еле перебирает ногами, едва не спотыкаясь на первой же ступени ратуши. Лицо её оказывается покрыто глубокими морщинами, глаза заливаются отчаянным красным от слёз — на её смуглых щеках Ацуши видит остатки влажных дорожек, отблескивающих на дневном свете. В руках женщина держит младенца, завернутого в грязное, пыльное одеяло. Сначала она пытается говорить, но её голос тут же ломается, и вместо слов раздается отчаянный плач.       — Помогите… — наконец вырывается из её груди. — Матушка ребёночка, моя сестра, погибла от лихорадки три дня назад! У меня нет молока… он умрёт, если вы не… если вы не…       Её колени подгибаются, и она едва не падает. Настороженный гвардеец подхватывает её, но она рвется к принцам, протягивая ребёнка вперёд, и продолжает истошно вопить:       — Ваше Высочество, прошу Вас! Кроме этого ребёнка у меня совсем никого не осталось. Я не выдержу без него… Не переживу…       Ацуши замирает, вгрызаясь клыками в губы. Его сердце испытывает непонятный скрежет: плач малыша режет внутри без ножа, и оттого бессилие представшей перед чужим величием женщины отдаётся в сердце ещё большей болью. Он делает тихий, глубокий вздох, прикрывая глаза, и медленно отсылает гвардейца в сторону. Акутагава никак не препятствует его решениям, отдавая слабый кивок служащему, и тот, повинуясь приказу, бережно выпускает женщину из хватки, помогая ей крепко встать на ноги.       — Покажите малыша, — с улыбкой произносит Ацуши.       Его улыбка, впрочем, становится шире, как только свёрток с младенцем оказывается перед его лицом. Ацуши осторожно наклоняется над деревянным столом, раздвигая грязные края одеяла: внутри оказывается крошечное, бледное личико, почти прозрачное — так ясно виднеются тонкие голубые прожилки под кожей. Младенец тихо скулит, словно даже не находит в себе сил для крика. Его губы слабо подрагивают, когда он ищет грудь, но тут же теряют движение, обращая дыхание в неровный хрип.       — Он… такой лёгкий… — шепчет Ацуши, осторожно прикасаясь к крошечной ручке. Пальчики цепляются за его ладонь, и в груди принца что-то болезненно сжимается. Уголки его губ продолжают растягиваться в улыбке, но картина в глазах предательски расплывается.       Женщина же стоит, закрывая лицо ладонями, из которых вырываются всхлипы. Она повторяет снова и снова:       — Прошу… Прошу… Смилуйтесь…       Ацуши медленно поднимает взгляд на писцов, на гвардейцев, а затем поворачивает голову в сторону супруга, который не произносит ни слова. Лишь погружает Ацуши в немую истину, написанную на оплоте его чёрной радужки:

«Решать тебе».

       — Найдите кормилицу. Немедленно. Доставьте сюда, — неожиданно твёрдо произносит принц, поднимаясь на ноги и поднося младенца в теплые объятия новой матери. — И обеспечьте этой женщине и ребёнку кров, еду и защиту. Они больше не должны нуждаться.       Слуги и стража переглядываются. Кто-то медлит, будто сомневаясь, имеет ли он право отдавать такие приказы, но Рюноске прерывает тягучую паузу коротким, почти ленивым:       — Слышали Его Высочество. Исполняйте. Не заставляйте меня повторяться.       Толпа оживает. Кто-то благодарно выкрикивает имя Ацуши, кто-то всхлипывает от облегчения. Женщина падает на колени прямо на каменные плиты, обхватив его ноги, но Ацуши тут же мягко опускается рядом, осторожно поднимая её, не позволяя склоняться перед ним.       — Не нужно, — шепчет он. — Просто живите для него. Этому ребенку несказанно повезло с Вами. Всё, что ему нужно — это Вы.       Когда женщину уводят вместе с ребёнком, очередь снова приходит в движение, а Ацуши медленно возвращается на своё место, смущенно укрываясь от пристального взгляда супруга. Рюноске лишь позволяет себе тихий, короткий вопрос:       — Любишь детей?       — Да, — отвечает Ацуши, тут же розовея на кончиках острых ушей. — Совсем немного.       — Вот как.       Совсем скоро на ратушу поднимается старик, что медленно шагает в сторону принцев, опираясь на ветхую, сломанную трость. Ацуши тяжело вздыхает, замечая, с каким усилием ему дается подъём, и Рюноске кивает, без слов указывая сопровождающим, чтобы тому оказали помощь.       — Ваши стражники… увели моего внука, — хрипло произносит он. — Сказали — вор, потому что хлеба кусок взял, а он дитя ещё, и десяти нет! — голос его срывается в отчаянный крик. — Неужели справедливость в том, чтобы он сгнил в Ваших темницах до конца дней своих, Ваше Высочество?! За грехи непутевого отца отвечать должен?!       Акутагава заметно кривится в лице, словно упоминание это бьет звонкой пощечиной, а затем прикрывает тяжёлые веки, задавая встречный вопрос:       — Почему мальчишка воровал? Отвечайте честно.       — Ваше Высочество, — старик отчаянно хватается за деревянный столик, выпуская остатки горьких слёз, — он в семье нашей — единственный добытчик! Мы с женой старые, больные… Пятеро внучат, пятеро! Все маленькие девочки, голодные, он и крошки в свой рот не засунул, ничьих вещей не трогал! Только хлеб, чтоб сестёр прокормить! Клянусь Вам… Клянусь…       Толпа внезапно гудит, а Рюноске лишь коротко кивает писцам: имя мальчика записывают, и дело обещают пересмотреть.       — Закон суров и един для всех, — предупреждает Акутагава, вверяя в морщинистые руки старика небольшой мешок, наполненный чеканными золотыми монетами. — Но одна ошибка не должна становиться петлёй на шее ребенка, что благородно рисковал собой ради семьи. Стража выпустит его под клятву — и пусть использует данный шанс с умом и осторожностью.       Старик, у которого из глаз всё ещё лились слёзы, не мог найти слов. Он, сжав подаренный мешочек, уронил голову и, запинаясь, зашептал благодарственные молитвы. Потом вдруг, как будто его силы вернулись с охапкой судьбоносных обещаний, зашагал прочь, и толпа расступилась, пропуская его к узкой арке. Там же стража подхватила его, обвела плечами и увела за дальний угол — туда, где сидели писцы и велась та самая бумажная волокита, которая, как умели говорить в народе, иногда творила чудеса.       — Ты правда ему веришь? — спрашивает Ацуши, с тёплой улыбкой провожая уводящих старика гвардейцев.       — Верю, — медленно кивает Акутагава. — Даже под старостью лет глаза горечи не скроешь. Я жил множество веков и видел разных людей — у этого старца огонь в зрачках без внука потухнет. Это ни с чем невозможно перепутать.       Ацуши понимающе промычал, едва заметно вздрогнув уголками губ:       — А в своих глазах что видишь?       Рюноске лишь усмехнулся, взмахнув страже у входа рукой, и ничего ему не ответил.       Ацуши перевёл взгляд на столпившийся народ, зорко подмечая самые разные лица: даже вампиры, живущие в центре города и ближайших поселениях в полях, пришли на ратушу, чтобы запросить личной аудиенции с принцем хотя бы на пару благих минут. Одним из таких оказался выходящий к ним молодой поселенец: его длинные уши были опущены, а глубоко-красные глаза метались из стороны в сторону в поисках хоть какой-то помощи. На длинных волосах остатками сползала копоть, а бледные ладони и рваная одежда были полностью погружены в сажу. В воздухе витал терпкий запах дыма и горелой плоти, из-за чего Акутагава заметно нахмурился.       — Ваши Высочества, — с горьким завыванием начал вампир, складывая измазанные пеплом и гарью ладони. — Беда! Какая же беда! Весь наш скот, все лавочки на торговой улице, наша крыша над головой — всё дотла сожгли! Закидали факелами под покровом ночи, пытались огнем вытравить, словно мы твари бездушные! Мы с людей даже дань не брали, ни разу их кровь на язык не взяли! Ни копеечки! Наши свиньи, наши телята, всё в пепел обратилось!       Вампир спотыкается, падает на одно колено, и на пепельной коже рук проступают едва заметные трещинки — яркое полотно от ожогов. Его голос дрожит, и каждый слог словно впивается отчаянием в гул площади:       — Мы ведь мирно жили, за что же люди нас жгут?! Ваше Высочество, скажите…       Ацуши неприятно кривит лицо, прикрывая глаза от обилия ярких воспоминаний. В нос вновь бьёт едкая копоть, а за ней — в голове появляются яркие картинки поглощающего огня на главной площади, что языками пламени однажды забрал дорогую ему жизнь. Рюноске же, сжав челюсть, приподнимает подбородок и строго хмурит брови.       — Писцы, — глухо произносит Акутагава, и его голос мгновенно подчиняет себе шум толпы, — имя этого поселенца и всей его семьи запишите. Я хочу знать, кто осмелился пустить огонь в наши земли. Если среди людей найдутся виновные, головы их слетят первыми. Если саботаж устроила нечисть, сгорит так же, как посмела уничтожить их покой.       Удивлённые возгласы проносятся сквозь толпу: кто-то в неверии вздыхает, прикрывая рты, кто-то нарочито спорит о необходимости столь жестокого наказания. Но принц остаётся непреклонен: его указом несчастного вампира и его семью отправляют в приют и обещают поставить туда необходимые запасы провизии.       — Стража никогда не найдёт виновного, — вскоре тихо оповещает Акутагава, наблюдая за тем, как гвардейцы пускают на ратушу нового поселенца, уводя предыдущего бедняка. — Потому что это он поджег свой дом.       Ацуши пораженно вскидывает глаза на супруга, недоверчиво мотая головой:       — Что?.. Ты ведь слышал его слова… Зачем бы ему лгать?       — Он не сказал и слова о своей семье, — холодно отвечает Рюноске, постучав тонкими пальцами по резному столу. — Всё, что успел упомянуть этот подлец — крышу над головой, монеты и скот, который приносил выручку. В пожаре чуть не сгорели его собственные дети и жена, а он отделался легким ожогом на ладони. Вероятно, пытался что-то вынести из горящей хижины.       — Но ведь… — Ацуши вскидывает брови, а затем обрывает себя на полуслове, задумчиво поджимая губы. Акутагава оказывается прав. — Ведь…       — Я буду безмерно рад ошибаться на этот раз, — продолжает Рюноске, тяжело вздохнув: — У страха всегда есть имя, Ацуши. А у лжи — только протяжный вой.       Ацуши замолкает. Толпа шумит и бурлит перед ними, требуя внимания, но его мысли уже путаются между жалостью и жестоким доводом, который, как ни странно, из уст супруга прозвучал пугающе убедительно. Его глаза, прежде переливающиеся надеждой и состраданием, внезапно тускнеют, оставляя за туманной радужкой только тень глубокого разочарования. Даже заглядывая в лицо Его Высочества, кто-то находит в себе силы лгать, отнимая возможность получить помощь у тех, кто в этом действительно нуждается.       — Не бери на себя ношу за страдания его семьи, — вдруг говорит Акутагава, едва заметно проскальзывая пальцами вдоль холодной длани супруга. — Его наказание отучит трепать языком почём зря.       Ацуши лишь грустно кивает головой, оставляя свои мысли при себе.       Очередь не остывала. На смену старикам и матерям выходили и разнорабочие, и торговцы, потерпевшие семейное горе, и вампиры, и даже кочующие странники, что Алые Земли посетили лишь ради встречи с самим титулованным принцем. Каждого из нуждающихся приходилось выслушивать с ровным лицом, оценивая срочность проблемы и предлагая справедливые, быстрые решения. Ацуши наблюдал за своим супругом, почти затаив дыхание, в котором ветхими нотками расплывалось восхищение и гордость — его собственное сердце в одиночку давно бы раскрошилось, распадаясь зерном для каждого желающего обглодать его доброту стервятником. Несмотря на то, что Рюноске прослыл жестоким, строгим и деспотичным правителем несколько веков назад, многое из истории оказалось не столь безнадежным: то, как он смотрел на собственный народ, и как справедливо относился ко всем, выслушивая их боль, подобно собственной, заставляло Ацуши невольно тянуть улыбку.       Рюноске успел отдать несколько прямых приказов: кому-то распорядился выделить кровлю и материалы, кому-то — найти мастера, способного починить крышу, обваленную недавним ураганом, и оформить по ряду экстренных нужд субсидию. Лишь заприметив перед собой мужчину с всклокоченными волосами и окровавленной рубашкой, прижимающего к груди девчонку лет двенадцати, он медленно поднялся со своего места, неспешно выходя вперёд.       — Ваше Высочество! — опечаленный мужчина срывается на крик, и тут в нём слышится отчаянный надрыв. Маленькая девочка от стыда и боли прячет лицо в отцовскую грудь, горько всхлипывая следом. — Над ней… над моей дочерью надругались гвардейцы! Сначала жене угрожали, а потом… потом… — он захлёбывается, и слова застревают в горле. — Прошу…       Акутагава на долю секунды вскидывает брови — вдоль его бледного лица скользит искреннее удивление, которое тут же сменяется на потаенную ярость, которую принц спешит спрятать, сгущая темнотой свои зрачки. Ацуши прикрывает рот от услышанного зверства: его сердце, кажется, падает в пятки, когда воздух сотрясает девичий вопль, стоит Акутагаве на миг прикоснуться к её лицу, чтобы заглянуть в испуганные глаза.       — Она слепа, — спустя мгновение произносит принц, и мужчина быстро кивает головой, выпуская изо рта слюну, перемешанную с отчаянными рыданиями. — Это была государственная стража, дитя?       Девочке хватает сил, чтобы прошептать слабое, дрожащее «да», заставляя принца резко подняться на ноги, оглядывая собственных гвардейцев, что безмолвно, словно по немому приказу, выстроились в ровный ряд. Акутагава выпрямляет спину, и Ацуши волнительно сжимает ткань своих брюк, прослеживая за шагами супруга тоскливым взглядом.       — Пусть распознает по голосу, — объявляет принц. — Ты хорошо его запомнила, дитя?       Девочка босыми ступнями ступила вперёд, опираясь на отца за помощью, и уверенно кивнула головой, делая маленькие шажки на дрожащих исхудалых ногах.       — Того, кого ребенок признает за нападавшего, приказано казнить, — холодно распоряжается Акутагава. — Без суда и следствия.       Вмиг, не дожидаясь детского приговора, пара гвардейцев выбросила оружие на каменные плиты, нарушая строй. Тяжёлые доспехи лязгнули с пронзительным звоном, и первый стражник отчаянно рванулся назад, к арке, ведущей во внешний двор — куда-то прочь от главной площади. Его молодой напарник, новобранец, на миг застыл в оцепенении, а затем, с диким воплем ужаса, кинулся следом.       Но оставшееся построение не дрогнуло ни на сантиметр. По едва заметному кивку Акутагавы четверо стражников из середины шеренги молча и стремительно развернулись, отрезая беглецам путь к отступлению. Их мечи были уже наготове: предатели же наткнулись на стальную стену перед своими озверевшими лицами и замерли, осознав всю бесполезность попытки.       — Куда? — голос Акутагавы прозвучал тихо, но эта тишина пробралась под кожу каждого, кто всё ещё находился на ратуши: Ацуши хорошо распознавал этот знакомый ужас, пробегающий по венам где-то глубоко внутри. — Выбросили оружие. Показали спину. Признали вину, не дождавшись даже единого слова.       Широкоплечий гвардеец, тяжело дыша, обернулся. В его глазах бушевала животная паника.       — Ваше Высочество, простите! Мы… мы не думали! Это была ошибка, мы… Мой принц…       — Молчать, — Акутагава отрезал так резко, что испуганный мужчина отшатнулся, словно от тяжелой пощечины. — Дитя, — его голос вновь смягчился, став почти шепотом, предназначенным только для нее. — Ты слышала их голоса сейчас. Это они?       Девочка, вся дрожа, вытянула бледную руку и безошибочно указала в сторону беглецов.       — Тот… тот, что кричал… и второй… он дышал так громко и страшно… — ее тонкий голосок мгновенно сорвался в шепот. — Это они… Это они, папочка!..       Акутагава выпрямился. Его ярость больше не была потаенной — она витала в воздухе ледяным, тяжёлым облаком, оседающим на плечи, заставляя сжиматься сердца даже у бывалых стражников, что веками исполняли свою службу.       — Не только насильники, но и трусы, — произнес он с безграничным презрением. — Вы запятнали честь гвардии дважды. Ваша смерть будет такой же грязной, как и ваши души. Он бросил взгляд на начальника караула, и в его глазах читался новый, еще более страшный приказ:       — Казнить на главной площади дворца на виду у всех, чтобы знали, какая участь ждет предателей и подонков, прячущихся за королевской эмблемой. Каждому велено наблюдать до их последнего вздоха.       Приказ принца было принято немедленно привести в исполнение. Не одарив предателей и секундой прощального взгляда, Акутагава повернулся к отцу девочки. Тот смотрел на происходящее со слезами не только горя, но и жгучего, мстительного удовлетворения, из-за чего Рюноске устало прикрыл веки, проговаривая сквозь сжатые клыки:       — Их тела не предадут земле. Их имена будут вычеркнуты из всех списков. Это меньшее, что я могу сделать для Вашей дочери. Примите мои искренние извинения за то, что стража моего покровительства нанесла Вам столь глубокие раны.       Сделав последнее распоряжение, Акутагава сделал глубокий поклон, не выпрямляя спину до тех пор, пока убитый горем отец не ступил прочь с ратуши, уводя свою заплаканную, маленькую дочь. Ацуши, ощущая своё бешено бьющееся сердце, выливающееся в жгучий ком в горле, медленно поднялся, осторожным шагом подходя к Акутагаве, и поспешил провести ладонью вдоль его позвоночника.       Рюноске вздрогнул, тут же отбивая ладонь супруга, но затем замер, сделав глубокий вздох, и позволил Ацуши бережно обнять себя со спины. Тот медленно зарылся носом в складки его мантии, вдыхая родной аромат, и осторожно заключил пальцы в замочек на его груди — так постепенно возвращая в норму и собственное биение сердца, и чужое, сорванное дыхание, готовое превратиться в грубый хрип от всепоглощающей злости.       — Они думали, что власть — это право бесчинствовать, — глухо прошептал Акутагава. — Так отвратительно, что даже в условиях этой зверской войны мне противно убивать их своими руками.       — Они понесут наказание, — тихо ответил Ацуши, не убирая руки. — Ты восстановил справедливость.       — Справедливость? — горькая усмешка тронула губы принца. — Это не вернет девочке зрения. Не сотрет из ее памяти этот ужас. Я могу лишь покарать виновных. Это необходимость, которая появилась от моих же собственных рук несколько веков назад, стоило мне сделать неверный выбор.       Он, наконец, поспешил развернуться к супругу: в его темных глазах бушевала буря из ярости, отвращения и тяжелой, неподъемной ответственности, которая, Ацуши чувствовал, выедала его кости заживо.       — Иногда этот трон кажется мне не местом власти, а позорным столбом, — он сжал виски пальцами. — Я ненавижу эту необходимость. Она ослабевает разум и пробуждает чувства, на которые я не имею никакого права.       Ацуши лишь молча усилил хватку, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки дрожат мышцы спины. Он не решился произнести пустых слов утешения, потому что попросту не смог их подобрать — на его участь выпало быть для супруга тихой гаванью, напоминающей ему, что даже в самой густой тьме его правления есть тот, кто готов нести с ним неподъемную тяжесть этой кровавой короны. Сквозь сжатые от сожаления клыки ему оставалось только надеяться, что Акутагава чувствует это тоже.       Прикрывая глаза и растворяясь в шуме толпы, Ацуши вдруг осознал, что в его руках всё ещё тлеет тот самый маленький огонёк столь необходимой этим землям надежды, который ему ничего не помешает оживить.       По крайней мере, ради его Рюноске.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      — Я хочу прогуляться вниз по улице до ярмарки, — внезапно звучит спустя несколько часов удушливой, тошнотворной тишины.       Акутагава удивлённо вскидывает брови, поворачиваясь в сторону супруга сразу после того, как взмахом ладони посылает одного из королевских гонцов, которому поручено оповестить дворец о необходимости экипажа для пленных. Гвардейцы, прежде рассыпанные по всей площади, теперь же расходились по улочкам, оповещая оставшийся народ о том, что сегодняшнее слушание подошло к концу.       — Ярмарка?       — М-хм, — радостно растягивает Ацуши, делая лёгкий, почти невесомый шажок вприпрыжку, и прячет свои руки за спиной, покачиваясь с глупой, застывшей улыбкой на губах. — А ты не видел?       — Нет.       — По приезде в город, ещё до ратуши, я заметил, как по правую сторону расстилалась улочка с деревянными прилавками. Это выглядело довольно занимательно. Не хочешь сходить?       — Ацуши, — голос Акутагавы звучит устало, но, на удивление, не спешит уколоть его привычными нотами упреков. Он внимательно осматривает оживленные, сияющие глаза супруга, и суровые черты его лица вдруг плавно смягчаются. — Ты ведь должен понимать, что подобные ярмарки не созданы для Королевской семьи. Это неслыханно.       Аметистовый камень на чужой радужке заметно тускнеет — Ацуши отводит расстроенный взгляд, тут же перебирая пальцами покрасневшую кожицу на руках.       Ацуши знает.       Знает, но от этого легче не становится — запертая глубоко внутри обида всё равно холодом окутывает, кусается где-то слева, заставляя поджать губы в тонкую нить, через которую вырывается только тихий, огорченный выдох.       — Я ведь не прошу ничего невыполнимого. Не прошу взваливать на себя очередные поручения.       — Ацуши, это…       — Я зову тебя, как своего мужа, — перебивает тот. — Мне сейчас нужен ты, а не тот самый принц, который без продыху думает о Королевстве. Подумай и обо мне немного? Я не заставляю тебя бесконечно исполнять роль учтивого супруга, но… Хоть ради этой мелочи. Пожалуйста.       Акутагава делает глубокий вдох, медленно осматриваясь по сторонам. Его взгляд следует за солнцем, что давно сместилось на несколько часов по небосводу, а затем возвращается на Ацуши, что ввиду своей решительности сводит светлые брови, наоборот отказываясь сдвинуться и на шаг. Будучи поверженным, кронпринц лишь складывает руки на груди, отбивая подошвой сапог немного недовольный ритм:       — Вот уж. Хорошо. Будет тебе твоя ярмарка.       — И ты пойдёшь со мной.       — Ты хоть осознаешь, какой балаган начнется, если нас встретят там без должной охраны? От ярмарки и следа не останется, — строго произносит Акутагава.       — Именно поэтому ты, — Ацуши делает шаг навстречу, вытягивая руки, и снимает с темной макушки рубиновую корону, — оставишь свой венец правления здесь и натянешь мантию, как капюшон. А гвардейцы на улочках за нами присмотрят.       — За тобой присмотрят, — принц тихо фырчит, поправляя супруга, и недовольно обводит глазами периметр ратуши, перехватывая ловкие ладони Ацуши. — Вот ещё. Я не стану прятаться от собственных подданных.       — Тогда не жалуйся, а просто удели мне немного времени, — тот мягко улыбается, распознав в блеснувшем взгляде Акутагавы нечто похожее на смирение, и с наигранным уважением склоняет голову: — Ваше Высочество, я обещаю вести себя примерно и не доставлять Вам проблем. Можете с меня хоть клятву кровью взять.       — Предпочитаю решать подобные вопросы другим способом, — Рюноске неоднозначно хмыкает, делая размашистый шаг вперёд, и расправляет мантию, позволяя той с шелестом ткани всколыхнуться на ветру.       — Пытки? Казнь? — Ацуши с интересом выдвигается следом, довольно хлопая ресницами и складывая руки за спиной. — Просвети же меня в свои дела.       — Мечтай, чтобы это оказалась всего-лишь казнь. Я с удовольствием найду применение твоим ярым амбициям — внутри стен дворца или же вне их.       И несмотря на подозрительно вздрогнувшее сердце, что теплом окутало всё тело, подобно резкому лесному пожару, Ацуши не решился спрашивать, что именно тот имел в виду. Что-то глубоко внутри настойчиво твердило, что он и сам знает правильный ответ, — а оттого бледные щёки покрылись едва заметной пунцовой рябью.       Рюноске лишь кивнул командующему стражи, который, сохраняя невозмутимое выражение лица, отдал тихие распоряжения. Несколько гвардейцев в простых плащах немедленно растворились в толпе, готовые образовать невидимый периметр, и позволили принцам выдвинуться в путь.       Переступив порог ратуши, они неспешно спустились по каменной лестнице к самому подножию поселения, в котором тут же погрузились в шум и суету городской жизни — окружающий их воздух гудел от голосов торговцев, пах жареными орехами, свежим хлебом и воском.       Яркие полотна палаток пестрили товарами: среди выставленных на прилавках вещей были грубая, но яркая керамика, плетеные корзины и даже сверкающие на солнце украшения из меди и стекла, которые, как поговаривали в толпе, мастера окрашивали хной и соками редких растений, чтобы те на долгие годы сохраняли свой глубокий блеск.       Ацуши, как ожидаемо подметил принц, замер на краю первого же попавшегося в поле зрения прилавка, широко раскрыв глаза. Он, подобно избалованной сороке, с интересом склонил голову перед светящимися янтарными каплями: Акутагава едва заметно улыбнулся, замечая, как блеск в глазах супруга отдавался похожей, изящной волной градиента, а затем неспешно подошёл ближе, сохраняя непреклонное выражение лица. Ацуши тянулся ко всему подряд: его бледные пальцы то и дело порывисто касались то грубоватой текстуры домотканого полотна, то холодной глади керамического кувшина, то замысловатой резьбы на деревянной игрушке, что по размеру выходила крохотной и помещалась в его ладонь.       — Смотри, Рюноске! — Ацуши восторженно дернул принца за рукав, звенящим голосом перекрывая гомон занятой толпы. Он указывал на старца, ловко вырезающего из темного дерева различных зверей, а после вручающего игрушки столпившимся у края стола детям. — Надо же, какая кропотливая работа… Руки у этого мастера золотые!       Акутагава стоял рядом, напряженно выпрямляя спину, и с пронзительным холодом скользил взглядом по толпе, стараясь отметить каждое движение и мимолётный взгляд, брошенный в их сторону. Ацуши же, напротив, спрятать свое присутствие и не старался: его звонкий голос и смех разрывали улочку, разносились искренним щебетанием по ветру, заставляя Рюноске постепенно ослабить железную хватку на запястье супруга. Он наблюдал за неприкрытым восторгом, за тем, как Ацуши с детским, почти жадным любопытством разглядывал каждую мелочь, и что-то суровое в его чертах начало медленно таять, подобно льду под первым весенним солнцем.       У следующего прилавка, где продавались тонкие, почти невесомые шали из козьего пуха, пожилая мастерица, заприметив принцев, тут же принялась суетливо смахивать невидимую пыль. Её морщинистые руки, дрожа от испытания временем, осторожно разложили ткани на прилавке, убирая любую торчащую ниточку.       — Для Вашей… благоверной партии, Ваше Высочество? — прохрипела старуха, медленно усаживаясь на скрипящий стульчик позади.       — Мне, — звонко ответил Ацуши, опережая холодный кивок супруга. Его аметистовые глаза уже с любопытством изучали переливы тканей, а бледные пальцы с осторожностью, словно касаясь чего-то хрупкого, ощупывали нежную пряжу. — Какая мягкая… Вы сами пряли?       Старуха лишь молча кивнула, не решаясь поднять взгляд выше торчащих ленточек и рюшей чужого одеяния. Её руки, покрытые паутиной прожилок, нервно перебирали край передника.       Ацуши выбрал две шали — одну молочного цвета, которую решил по прибытию упаковать в подарок фамильной служанке, а другую, тёмную, как ночное небо с россыпью серебряных нитей-звёзд, осторожно пригладил ладонью, отдавая подоспевшим гвардейцам распоряжение передать в качестве подарка для Кёки. Он поспешил выложить на прилавок вдвое больше запрошенной суммы, и, вопреки обеспокоенному лепету старухи, только учтиво попрощался, утягивая Рюноске за рукав рубашки.       — Не прикасайся ко всему подряд, — тот тихо окликнул супруга. — Ты не знаешь, где руки этих людей были до этого.       — О, прошу прощения, Ваше Высочество, — Ацуши притворно смутился, заламывая руки, но тут же, словно не в силах совладать с собой, потянулся к следующему прилавку, где в деревянных лотках горками лежали душистые лепешки и тягучие сладости, пахнущие медом и корицей. — А это что? Так вкусно пахнет… Человеческая еда?       Продавщица — крепкая женщина с раскрасневшимися щеками — сперва оживленно зазывала, широко размахивая руками:        — Горячие лепёшки! С мёдом, с ягодой, с корицей — три монеты за штуку! Подходите, не стесняйтесь!       Но, стоило ей приглядеться к растрёпанному юноше, что с интересом раскрыл рот над свежей выпечкой, как голос её осёкся, глаза расширились, а ладони дрогнули, вытираясь о передник. Она торопливо подцепила круглую лепёшку, ещё дымящуюся от жара каменной печи, и подала её, низко кланяясь:       — Вашему Высочеству… даром, прошу принять.       — Мы не принимаем подаяний, — холодно отрезал Акутагава, прежде чем Ацуши успел протянуть руку. Его взгляд заставил женщину съежиться, на что принц поспешил легко покачать головой: — Мы благодарим Вас за щедрость, но наш статус не лишает нас обязанности платить за товар.       Острые уши Ацуши, совсем недавно весело подрагивающие из стороны в сторону, тут же прижались к белоснежным волосам.       — Нет-нет, Вы не подумайте! Мы обязательно заплатим! Даже больше! — принц торопливо сунул руку в складки своего камзола и вытащил скромный кошель, звонко бросив на прилавок несколько золотых монет. — Это за лепешки и за вашу доброту!       Женщина замерла, глядя на состояние, которого, по меркам их яркого городка, хватило бы на месяцы безбедной жизни. Ее глаза наполнились слезами: золотой блеск в хрустальных глазах отражался смешением бесконечной благодарности и прежде невиданного стыда.       — Ваша милость, это слишком… я не могу…       — Можете, — мягко, но настойчиво произнес Ацуши. Его бледные ресницы трепетали, а на острых клыках, мелькнувших в улыбке, играл солнечный свет. Он собрал брошенные чеканные монеты и осторожно вложил их в мозолистую тёплую ладонь, сверху накрывая пальцами. — Купите себе что-нибудь хорошее. Или детям. Пожалуйста.       Акутагава молча взял лепёшку, придерживая выпечку острыми ногтями за хрустящий край. Его крохотная родинка скользнула вверх с лёгким раздражением, едва касаясь уголка глаз, но вместо слов кронпринц лишь подхватил супруга под руку, поспешив продолжить путь вниз по оживленной улочке. Ацуши успел поклониться на прощание, весело взмахнув рукой женщине, что белым платочком убирала остатки слёз.       — Ты привлекаешь лишнее внимание, — тихо проворчал Акутагава, когда они отошли от лотка. — Золотом здесь размахивать не стоит.       — Но она была так напугана, Рюноске! — прошептал Ацуши, снова оживленно подрагивая ушами. — Я не хочу, чтобы меня боялись.       — Они не тебя боятся, а меня, — недовольно хмыкнул тот, постепенно замедляя шаг, чтобы внимательным взглядом осмотреть купленную сладость. — Думаешь, дурная слава из воздуха берётся?       — Нет, — легкомысленно пролепетал Ацуши. — Но это не значит, что стоит продолжать прятаться от своего народа. Глядишь, к следующей красной луне подобреешь, тогда, быть может, и сторониться перестанут.       Рюноске задумчиво хмыкнул, вручая супругу выпечку. Стянув перчатки с тонких дланей, он надавил на кончик большого пальца одним из своих когтей, проводя тонкую, глубокую линию к внутренней стороне запястья, и вмиг выпустил густую кровь. Вытянув руку над выпечкой, он позволил алой струе стечь вниз вдоль бледной кожи, а следом — пропитать золотистую поверхность, смешиваясь с пятнами мёда и крупинками корицы.       — Рюноске! — Ацуши вскрикнул, перехватывая окровавленное запястье Акутагавы. Распоротая кожа, однако, затянулась прямо под строгим взором, оставляя после себя лишь яркую красную полосу, что вскоре тоже поредела, растворяясь в ослепляющей белизне. — Ты что делаешь?!       — Человеческая пища для нас бесполезна, — спокойно поясняет тот, разглядывая пропитавшуюся кровью лепёшку. — Ешь. Заодно расскажешь, как моя кровь сочетается с корицей.       — Сумасшедший… — на выдохе произносит Ацуши, неуверенно поднося выпечку к губам. — Прямо посреди улицы!       — Так меня тоже называли. Перечислим все мои титулы, или же двинемся дальше?       Ацуши покачал головой, но уже не мог скрыть зудящего под кожей любопытства. Он осторожно откусил кусочек пропитанного кровью лакомства: от необычного вкуса и мягкой, почти воздушной выпечки его светлые глаза расширились от удивления, а острые уши непроизвольно дёрнулись, принявшись трепетать на самых кончиках.       — Ну? — в голосе Акутагавы прозвучала лёгкая насмешка, но во взгляде, подернутом дымкой любопытства, читался искренний интерес.       — Это… неожиданно, — тихо проговорил Ацуши, прожевывая, а после облизнул губы, на которых остались крошки и крохотный алый след, застрявший на уголке. — Похоже на вельветовый торт, который подавали во дворце на прошлые праздники. Только хрустящий и намного слаще!       Губы Акутагавы вздрогнули в подобии улыбки:       — Рад, что моя кровь соответствует твоим изысканным вкусам, — он потянулся и большим пальцем стер каплю со рта Ацуши. Кожа на его руке теперь была идеально гладкой — ни намёка на недавний порез. — Так хоть труды той женщины даром не пропали.       — Ты это сделал, потому что я ещё не обедал?       — Кто знает, — Акутагава легко пожал плечами, сильнее закутавшись в мантию, и двинулся вперед, не дожидаясь супруга. — Я тоже не обедал. С чего бы вдруг ты стал таким особенным?       И правда — с чего бы.       Хотелось, чтобы слова с губ слетели подобием ядовитого плевка, но Ацуши, кажется, и того бы не заметил — судя по тому, как он по-глупому щурит глаза, а после расплывается в ехидной улыбке, довольный собственным наблюдением.       У Акутагавы взгляд не свирепеет, как обычно принято на вопиющую, некованную дерзость. Даже льдом не покрывается, хотя кричит о желании утешить воющую гордыню, что, подобно запертому зверю, коготками проходится по ребрам. И Ацуши понимает, Ацуши этого зверя подкармливает с ладони, не боясь без неё остаться.       — Потому что я и есть для тебя особенный, — он звонко смеётся, отстукивая резвый шаг на высоком каблуке сапог, и выбегает вперёд принца, перепрыгивая через мутную дождевую лужицу. — Помнишь? Глаза никогда не обманешь. Ты ведь сам мне говорил.       Говорил… И ведь правда — говорил.       Но сейчас почему-то не решается больше произнести и слова.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Ярмарка Ацуши понравилась — так он подытожил спустя четыре часа, когда солнце уже стекало к западу, а дождевые тучи продолжали сгущаться, окрашивая небо в свинцово-серый оттенок.       Его тонкие пальцы беззаботно перебирали безделушки, что занимали руки: жар-птицу из тёмного дерева (за которой к резцу у первого прилавка, по безоговорочной нужде, пришлось отправить парочку гвардейцев), несколько голубых атласных лент и даже крохотный горшочек с душистым мёдом, которого в ближайшей королевской округе, по словам торговца, было не сыскать. Светлые глаза принца продолжали поблескивать от радости, а навостренные уши время от времени вздрагивали от порывов набирающего силу ветра.       Рюноске же шёл подле него, погруженный в свои мысли: среди внезапно появившихся королевских забот оказался молодой уличный художник, которого Ацуши выцепил у самого конца ярмарки, где-то на узкой тропинке за закрытой таверной. Того талант, признаться, оставался выше всяких похвал — и пусть Королевское величие Акутагавы было тяжело впечатлить, его супруг оказался совершенно очарован смелыми мазками и живыми, почти дышащими портретами, что юноша писал дешевыми красками на грубых досках и выцветших ветхих пергаментах. За сим Ацуши велел писцам выдать юнцу официальное приглашение в Королевский Двор, чтобы руками творца в скором времени был написан их совместный портрет.       Акутагава не стал противиться.       Королевские художники, как утвердил его супруг, с народной данью никогда не сравнятся. А мальчишка приглашение без колебаний принял — то ли от переполняющей радости, то ли от страха показаться невежливым перед лицом трона, что тотчас же спустилось на их благородные земли. Впрочем, Ацуши был волен распорядиться этим самостоятельно: во дворце, с момента свадьбы и его вступления в семью, не было написано ещё ни одного портрета.       Лишь когда они подошли к экипажу, вдумчивое выражение лица Рюноске дрогнуло, сменившись на мгновение красноречивым недоумением.       Карета, и без того внушительных размеров, была полностью завалена свертками, коробками и тюками, поваленными друг на друга. Из-под крыши свешивался край ковра из дальних земель, скрипящую (теперь уже) дверцу подпирала стопка книг в кожаных переплетах, а на смирных лошадях, рядом с озадаченным кучером, восседала большая клетка из прутьев с парой белых голубей внутри — последнее спонтанное приобретение Ацуши, которым он надеялся украсить придворный фонтан в восточной части сада, одомашнивая птиц.       — И как, — голос Акутагавы проскользил по чужому позвоночнику уже привычным холодком, — скажи на милость, ты планировал разместиться внутри?       Ацуши смущённо покраснел, переминаясь с ноги на ногу.       — Я не думал, что набрал так много… — он потянулся к своей шее, будто пытаясь поправить давящий на горло воротник, но лишь осторожно провёл пальцами вдоль рюшей, уводя глаза в сторону. — Просто… всё оказалось таким красивым…       Рюноске напряженно вздохнул, пощипывая переносицу.       — По прибытии я отправлю тебя к Королевскому лекарю. Пусть изучит твоё патологическое накопительство. Гонца ко двору, — коротко бросил он одному из гвардейцев, тут же растворившемуся в сумерках. — Пусть высылают вторую карету для… всего этого добра. И скажи, чтобы подготовили слуг для разгрузки.       — Извини… — виновато произнёс лунный наследник, едва заметно поджимая губы, когда Акутагава, наконец, обернулся. — Я сам всё это расставлю, обещаю.       — Нет необходимости, — кронпринц покачал головой. — Хигучи весь дворец на уши поставит, если ты хоть на секунду к этому барахлу притронешься. Оставь работу для тех, — он бросил многозначительный взгляд на клетку с голубями, один из которых уже начал клевать прутья, — кто знает, как её выполнять.       И отчего-то Ацуши хочется улыбнуться, когда в голове всплывают яркие глаза служанки, выпученные от неслыханной дерзости. Он так и поступает. А затем, чтобы скрасить ожидание перед появлением нового экипажа, разворачивает маленький свёрток со сладостями и принимается угощать гвардейцев, чьи каменные лица на мгновение смягчаются, стоит ему повернуться спиной.       — И тебе тоже стоит потрапезничать, — говорит Ацуши, выдерживая осуждающую паузу, когда Акутагава лишь прикрывает глаза, прокашлявшись в ладонь. — Всегда ты себя так голодом моришь, когда находишься в дороге?       — Я вдоволь насытился твоим своенравием. Моя диета не должна тебя беспокоить, — отрезает он, почти издевательски выгибая бровь. — И уж точно не на публике. Что за внезапная тяга к заботе?       Ацуши удивлённо косится, раскрывая рот в недоумении:       — Не помню, что сказал тебе хоть что-то, за что сейчас заслужил твою неотесанную грубость.       — Конечно, не помнишь. Тебе забыть в тысячи раз проще, того же ожидаешь и от других.       Ах.       Вот оно что.       Ацуши делает резкий вдох, собираясь с растерянными мыслями, что от одной лишь фразы разлетелись на тысячи крохотных осколков, но краешек идеально очерченных губ Акутагавы приподнимается в усмешке, обнажая ослепительно-белый, острый клык, прежде чем Ацуши успевает заговорить.       — Беспокойся тише, — холодным тоном приказывает Акутагава, склоняясь к самому его уху, которое горячим дыханием тут же очерчивает, взывая к заветной дрожи. — И жди. Когда мы вернёмся, я напомню тебе, почему терпение — добродетель. И о многих других вещах, о которых ты успел запамятовать, выйдя со мной под венец.       Ацуши только нервно дергает уголком губ, сглатывая напряжение, застрявшее в горле.       Собрался морить себя голодом, чтобы вдоволь отомстить?       Звучит похожим — нет, идеально подходящим — под его нерадивого супруга. Впрочем, воевать с его дикой озлобленностью и жаждой в интересы Ацуши не входит.       По крайней мере, не тогда, когда ненароком задел самый важный нерв.       — Я тогда… Не это имел в виду, — оправдывается он на выдохе, и голос — проклятый, чёртов голос — выдаёт дрожь за тонкой ноткой несправедливости. — Всё это время ты…       — Замолчи, — предупреждающе шипит принц, сверкнув изголодавшимся красным на оплоте погрязших во тьме зрачков. И Ацуши нехотя повинуется — потому что перед ним сейчас не муж, а тот, кому его душу за кровавый мир вверили. — Не время, — Рюноске цедит сквозь зубы, — и не место.       Ацуши смиренно вздыхает и прикрывает глаза.       Из тысячи пустых и язвительных угроз именно эта — самая желанная, самая трепетная — сейчас неистово будоражила кровь. Языками пламени вырисовывала узоры внизу живота, поедала заживо, отнимая руки и ноги в бесконечной попытке согреться по-настоящему.       Ему и в голову не приходило, что эти дни Акутагава выпускал из сердца оставшуюся, отведенную ему робость, чтобы восполнить внутри себя образовавшиеся дыры, которые Ацуши ничем не мог — не старался — перекрыть.       Что утром он одевал его, подобно кукле, скрипя зубами сквозь скулящую нежность и заботу, что капканом давила на лапу пойманной псины.       Что разрешил прогуляться по ярмарке, дабы увидеть отголоски его искренней улыбки и напомнить себе, что Ацуши дарит любовь и сострадание каждому, кто их заслуживает.       Тот сам ещё не понимает, какое чувство к Рюноске обратится для него серебряным колом в сердце.       Но почему-то совершенно не пугается, когда чувствует, как под его пальцами, всегда мертвецки-холодными пальцами, от злости вскипает кровь.       — Мне жаль, Рюноске, — успевает произнести принц, замечая, как глаза супруга постепенно леденеют. И это хорошо — потому что те больше не горят разрушительным пламенем, готовым поглотить всё сущее. — Я приму всё, что ты скажешь и сделаешь. Просто знай, что я не хотел тебя ранить.       Перекрывается ли кривое средство отсутствием намерения? Вряд ли. Именно поэтому Ацуши едко усмехается мысли, что родители оправдывали его помолвку такой же нарочитой дорожкой. Только его чувства остаются настоящими — пусть и такими же нечитаемыми, как кофейная гуща на дне породнившихся глаз.       Акутагава не отвечает. Его взгляд успевает смягчиться лишь на долю секунды, прежде чем ускользает в сторону двинувшейся неподалёку тени, постепенно вырастающей в сумеречной дымке переулка. Ацуши тут же поворачивается, навострив уши, и глазами исследует окрестности, вскоре замечая светлую макушку, несмело выглядывающую из-за угла.       — Кто здесь? Покажись, — приказывает Рюноске, а голос его, кажется, вмиг теряет всю ярость, прежде обращенную к супругу. Ацуши тихо выдыхает от облегчения и аккуратно делает шаг в сторону.       Из тени, спотыкаясь о булыжники, выходит обессиленный человеческий мальчонка: лет тринадцати, не больше. На его плечах свисает рваная рубаха, пушистый, растрёпанный затылок скрывает соломенная шляпа, а босые ноги, измазанные в пыли и копоти, с каждым новым шагом стираются в кровь. Глаза у мальчишки — огромные, карие, полные такого отчаяния, что даже Ацуши на мгновение забывает об обиде, тяжелым грузом повисшей в воздухе, узнавая в потухших зрачках отголоски прежней жизни.       — Ваше Высочество… Наконец-то я Вас нашёл, — произносит мальчик дрожащим, сорванным голосом, и улыбается широко-широко, прежде чем обессиленно свалиться на колени.       Озабоченные гвардейцы переглядываются между собой, не в силах поднять оружие. Акутагава взмахивает ладонью, отсылая стражников прочь, и те расходятся по разные стороны экипажа, продолжая охранять прежде погруженный в карету товар. Ацуши делает несмелый, беспокойный шаг в сторону незнакомого юнца, и тоскливо поджимает губы, рассматривая его исхудавшее лицо.       На смуглых щеках, опаленных солнцем, под слоем чернозема и вековой пыли, вырисовывались крошечные рыжие веснушки. Мальчик, солнцем целованный, от усталости свесил голову, переводя дух: его пушистые волосы слабо покачивались на ветру, напоминая светлые колосья пшеницы.       — Я так долго сюда шёл… — проговаривает он с широкой улыбкой, роняя лоб к земле в глубоком, уважительном поклоне. — Прошу Вас, Ваше Высочество… Хотя бы зёрнышко… Помогите, мне не к кому больше податься, не на чью милость рассчитывать…       Рюноске неторопливо приседает рядом с супругом, внимательным взглядом следуя от каждой торчащей ниточки на сшитой лоскутами рубахе, и медленно касается подбородка юнца, бережно поднимая на себя два ещё горящих надеждой хрустальных огонька.       — Поведай, из каких земель ты прибыл, человеческое дитя, — тихо просит он, — и что стряслось. Лишь тогда смогу помочь.       Мальчик всхлипывает, с трудом сглатывает застрявшую в горле слюну, и начинает говорить торопливо, изредка прерываясь на дыхание:       — Я… Из-за гор — оттуда, где бескрайние маковые поля, несколько верст на юг. Там травушка мягкая, всегда свежая, зелёная, скот пасётся свободно почти круглый год… — мальчишка останавливается на полуслове, грустно улыбаясь, и тут же качает головой. — Пасся раньше. Дети бегали, никто горя не ведал, но беда настигла, Ваше Высочество… Все поля затопило, с прогнившей почвы ни колоска более не взошло. Бежали прочь, кто в города, кто в трактиры — всех животных бросили!       Акутагава медленно кивает, словно безмолвно даёт разрешение на исповедь, и шепчет Ацуши о том, что нужно крохотные дрожащие ручки осмотреть. Тот послушно, мягко, словно опасаясь поранить, берёт руки мальчика в свои, медленно раскрывая сжатые в ослабшие кулаки ладони.       Его взгляд следует по рваным линиям на поверхности, внимательно обводит содранные кончики пальцев, на которых кровь, бьющая в чуткий нос, давно смешалась с грязью, заражая крохотные раны. Ацуши поджимает губы, когда замечает, что детская ладонь, чуть меньше его собственной, становится похожей на рельефную ладонь крестьянского старца: вся покрытая мозолями и ссадинами, под ногтями хранящая въевшиеся следы удобрения.       — Ты и правда очень много работал, — мягко произносит Ацуши и растягивает тёплую, почти успокаивающую улыбку, приглаживая сухую натруженную кожу. — Как тебя зовут?       — Скот не смел бросить, Ваше Высочество. Любимые мои коровы, овцы, куры — разве мог я их оставить? До последнего телёночка держался… Всё думал: может где найдётся сухой клочок земли… — ведает юнец, отсвечивая отголосками стыдливой гордости, что расплывается на карих глазах почти сразу, стоит горькому осознанию потери выступить в уголках солёными слезами. — Кенджи, Ваше Высочество… Моё имя — Кенджи. Сирота я, даже телят не спас, и ни лошадки себе не взял…       Рюноске же, сидя рядом, внимательным, холодным взором следит за каждым жестом — за тем, как Ацуши мягко закрывает дрожащие пальцы, перевязывает шелковым платком раскрывшуюся рану, — и только после того, как видит на руках мальчишки труд, впитавшийся в кожу, кивком признает его историю подлинной.       — Слова твои подкреплены делом, — сухо замечает он, поднимаясь и вновь обретая уже отточенную, величественную выправку. — И потому помощь будет дана.       — Рюноске, — мягко подзывает Ацуши, не решаясь ладонь Кенджи из своей выпустить.       Акутагаве не нужно больше и слова, чтобы понять, о чём умоляет супруг.       Эта крохотная иголочка беспомощности колола его уже бесчисленное количество раз: через тёплую улыбку пленной убитой принцессы, сквозь опечаленные глаза Гин, что на руки приняла изголодавшееся человеческое дитя, и даже сейчас — тёплым блеском танзанита, который кричит о том, что позволяет себе последнюю, но самую главную вольность.       Лишь посему кронпринц тяжело вздыхает, а затем направляет строгий взор на сиротского мальчишку, прежде чем спросить, разрывая твёрдым голосом поднявшийся холодный ветер:       — Скажи, дитя, готов ли ты к службе при дворе?

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Ацуши чувствует себя беспомощным — до беспамятства изголодавшимся, до самой утробы отчаявшимся — и вмиг слепнет от накрывшей тело дрожи, не в силах сдержать вскрик, от которого в глазах мутнеют королевские покои.       Его когти царапают внутреннюю сторону ладони, собирают под собой частички измученной терзаниями кожи, впиваясь до обжигающей белизны, потому что атласные ленты — те самые, купленные у пожилой мастерицы, — скользят по запястьям и удерживают его руки крепким узлом.       Акутагава кусает грубо.       Приподнимает осторожно разведённые ноги, губами, словно извиняясь, оставляет россыпь из мелких поцелуев, с придыханием и довольной усмешкой погружая клыки прямо под белоснежную кожу внутреннего бедра.       И Ацуши вскрикивает с новой силой, податливо выгибаясь в спине, потому что от приятной боли отнимаются пальцы — сводит колющей судорогой от попытки сжать ноги, вдоль которых алая струя крови сползает торопливыми, тёмными каплями.       — Рюноске… — хрипло произносит принц, откидывая голову в мягкие подушки, и вздрагивает от очередного учтивого, внимательного поцелуя на коже. Акутагава так слушает, отчётливо даёт понять, что голод верх берёт, не желая отступать. — Боже…       И Бог Ацуши не поможет — он знает, чувствует по тому, как горячий язык супруга перехватывает кровь, выводит жгучие, влажные дорожки меж разведенных ног, и оттого кусает пересохшие, распухшие губы, дабы сдержать стыдливый стон, постепенно перетекающий в жалостный вой.       Акутагаве стоит отдать должное.       В его глазах утоплено порядком тысячи дьяволов, диких псов и пожирающих огней, которыми он стреляет в Ацуши исподлобья. Укалывает, взывая к приятной дрожи, заставляет втянуть затянутый узлами живот, глотая очередной вздох, от которого хрипящее горло сдавливает. И осторожно, всё так же бережно, оглаживает его бёдра холодными, мягкими руками, словно видит впервые — неторопливо и с присущей принцу привычкой смаковать каждый проклятый сантиметр.       И он смакует.       Наслаждается.       Зацеловывает дрожащую кожу, зализывает следы от клыков языком, перемешивая густую сангину с собственной слюной, и оставляет новые — глубокие, словно из сильной, острой тоски.       — Р-Рю…       — Нет.       С задушенным всхлипом Ацуши вновь откидывает голову, послушно выгибаясь дугой: Акутагава жадно вгрызается в плоть, плотно прижимаясь к измученной коже губами.       И пьёт.       Осушает до последней капли — жадно, без остатка, наслаждаясь тем, как жар чужой крови ударяет в виски, раскаляет вены, смешивается с бездонной яростью и одновременно с исступленной нежностью, которую так долго держал в себе.       А Ацуши с ума сходит — ведь картинка перед глазами туманная, смазанная, а голову кружит оттого, насколько ему хо-ро-шо, до испепеляющего стыда блаженно. Он смыкает мокрые от слёз ресницы, выпуская из груди осипший, отчаянный стон, и из последних сил сводит трясущиеся колени, вызывая у супруга лёгкую, насмешливую ухмылку.       — Раздвинь ноги.       Рюноске не просит. Приказывает. И от привычно-холодного, стального голоса в животе Ацуши узлы стягиваются до тугой мёртвой петли.       — Э-это слишком… Слишком много…       — Раздвинь, — тонкие пальцы властно скользят вдоль крохотных мурашек, — свои, — когти плавно врезаются в покрасневшую плоть, — ноги.       Ацуши не успевает и выдохнуть, прежде чем его бёдра вновь податливо раскрываются, вызывая у Акутагавы на сей раз уже тень гордой, изумленной улыбки.       — Умница, — хрипло выдыхает он. — Можешь следовать указаниям, когда сам того хочешь. Я поражён твоей королевской доблестью.       И тогда в груди рождается что-то тёмное. Рокочущее. Опаляющее ухо тёплым дыханием, шепчущее мириады проклятий, каждое из которых — лишь капля в бескрайнем море чувств, которые под кожей принца бурлят, сворачивая кровь.       Ацуши знает, что это наказание.       Знает, что Рюноске по нему изголодался, но не может избавить себя от блаженства, что волнами охватывает тело, напоминает о себе изнывающим возбуждением, оставленным без внимания.       Акутагава понимает это тоже — и лишь поэтому растягивает время, слизывая с собственных губ остатки сладкой, горячей крови, наблюдая за тем, как красиво расцветает пунцовая, искусанная кожа супруга.       — Ты такой красивый, — вдруг.       И Ацуши не может даже прорычать, спустить с губ ядовитую ремарку, потому что измученное тело реагирует, предательски поддаётся, не стараясь даже скрыть наступившее смущение, что с растерянным вздохом перекрыло оставшийся доступ к кислороду.       А искусанные бёдра лишь вздрагивают, будто под чужой волей, и заставляют Ацуши почти захныкать ответное:       — Ты такой жестокий.       — Ты даже не представляешь, — отрывисто шепчет Рюноске, мягко приглаживая истерзанную плоть. Пальцем размазывая липкие линии — словно вырисовывая свои отпечатки узорами, уходящими куда-то вглубь костей. — Но тебе ведь нравится. Иначе бы уже давно вырвался. Моё лицо отлично помнит, как сильно ты жаждешь настоящую свободу.       Последнее Акутагава почти выплёвывает — и, боже, Ацуши вновь задыхается, вспоминая, как приятно жгли его пальцы, стоило однажды одарить супруга грубой пощечиной. Но на сей раз только он подставляет щеку — стыдливое осознание лижет по скуле, сцеловывает мокрую от слёз дорожку, нашёптывает голосом Рюноске что-то заветное.       Грязное.       Непристойное.       Ацуши жмурится, хриплым воплем давится, стоит Рюноске лишь на долю секунды притронуться к его наготе: коготком провести по возбужденному члену, большим пальцем медленно, почти по-издевательски размазать влагу по изнывающей головке, чувствуя, в собственной груди расцветает ликование.       Акутагава его не скрывает.       Даже не думает.       Лишь нависает над Ацуши, оставляя колено меж разведенных ног, и выдыхает в пухлые губы, постепенно уводя нос к влажным вискам. Там же шепчет, опаляя острые уши вкрадчивым, до безумия горячим шёпотом:       — Я голоден.       И бастионы Ацуши рушатся.       Стираются в порошок из костей, пыли и собственной плоти, когда Акутагава оказывается снизу, покрывая прошлые укусы до забвения нежными, мягкими поцелуями. Его руки обхватывают бёдра, крепко впиваются пальцами: Ацуши тут же вскрикивает от удовольствия, ощущая влажный язык. Лениво тянущийся вдоль всей длины члена, дразнящий крайнюю плоть, недолго играющий с возбуждённой головкой, а затем испытывающе следующий ниже.       Ниже.       Ацуши инстинктивно выгибается, сжимая пальцы прикованных запястий, — словно воображение пыталось зарыться в корни чёрных волос, — и обессиленно выстанывает:       — Рюноске… Подожди… Что ты делаешь?       — Я ведь сказал тебе, — бесстыдно шепчет он, медленно поднимая тёмные глаза-омуты. — Я голоден. Поэтому будь прилежным мужем и расслабься. С этим сможете справиться, Ваше Высочество?       Ацуши напряжённо сглатывает, едва заметно кивая, и сплетает между собой пальцы: заострённые коготки тут же теряются в израненных запястьях, из последних сил поддевая атласные ленты, натирающие и горько щиплющие при лишних движениях.       Рюноске не даёт ему и секунды на дальнейшие раздумья — одной ладонью властно перехватывает одну из разведённых ног, закидывая её на своё плечо для удобства, и осторожно, выжидающе, с готовностью хищника, вжимается лицом между округлых ягодиц. Ацуши делает резкий вздох, и тут же втягивает живот, стараясь расслабиться — горячий язык почти без сопротивления толкается внутрь, заполняя его и поглаживая влагой податливые стены.       С губ принца тут же падает изумленный, вымученный скулеж: его ноги бесконтрольно вздрагивают от переизбытка чувств, которые супруг вызывает искусно, почти издевательски. Язык Рюноске скользит внутри без преград, изучает и оглаживает, заставляя Ацуши давиться воздухом: от каждой пройденной секунды, от каждого лёгкого, услужливого поглаживания по его бедру, от щекочущего грудь возбуждения, потому что Акутагава знает, насколько чувствителен муж.       И это знание заставляет Ацуши скулить громче, сильнее, чем от признания собственной слабости; бесстыдного удовольствия, что заливает его щеки алой пеленой и вынуждает просить большего.       Ацуши роняет голову, кусает шелковые простыни, смачивает ткань слюной, лишь бы не кусать губы; лишь бы не кричать на весь Королевский двор — потому что в эти минуты он принадлежит только Рюноске, что с издевательским удовольствием заставляет его грудь трепетать в судорожных, резких рывках.       — Принц Ацуши такой очаровательный, — тянется бархатом откуда-то снизу, и Ацуши смятенно, сдавленно постанывает в сооруженный наспех кляп. — Вкусный.       И тогда он не сдерживается. Стонет во весь голос, выпуская влажные простыни из плотно сжатых зубов, раскрывает рот, от беспамятства почти теряя сознание. Сердце отдаёт рваный ритм, избивает ничтожные рёбра, что не удерживают, не сохраняют — Ацуши плавится, чувствуя влажный язык внутри, бёдрами нетерпеливо толкается навстречу, рвано ловя искусанными в кровь губами воздух.       И не может надышаться.       Насытиться, как это делает Рюноске, потому что ему всегда его будет до ничтожного мало.       Маломаломало — так Ацуши шепчет вперемешку с глухим, хрипловатым «ещё», умоляет Акутагаву не останавливаться, бесстыдно портя простыни уже пропитавшей постельное бельё влагой и смазкой изнывающего от возбуждения члена.       — Акутагава… Я с-сейчас…       Не выдержу. Не вынесу. Разобьюсь вдребезги, если ты…       — Я хочу…       И Акутагава лишь послушно толкается глубже, выбивая из Ацуши последний, бесстыдный стон. Принц запрокидывает голову, выгибается в спине и вздрагивает кончиками пальцев ног в глубокой судороге, прежде чем излиться на втянутый живот, обессиленно падая обратно в расстеленные на ложе шелка.       А затем освобождается от лёгких атласных лент, дрожащими руками вытягиваясь к бледному лицу, что глазами, подобно брошенному щенку, выискивает скрытое за гневом и глубокой раной одобрение.       И Рюноске вкладывает лицо в мягкие ладони, не двигается, когда Ацуши большим пальцем оглаживает родинку, когда устало улыбается, утягивая его в долгий, наполненный тоскливой разлукой поцелуй.       — Прости, — нежно шепчет принц, мокрым лбом утыкаясь в чужой. Кончиком носа касаясь длинного, вытянутого, притираясь с ещё не утраченной лаской.       Акутагава осторожно целует его в шею — туда, где брачная метка светится, напрашивается на внимание, воет суровее северных ветров о том, что Ацуши никогда никуда не уйдёт.       Целует в напоминание.       Целует в повиновение.       А затем осторожно нависает над ним сверху, пытаясь в кромке янтарных глаз рассмотреть хоть долю мутного, поглощающего страха. Но вместо него, отражаясь от чёрных клякс на его глазах, находит лишь ту самую надежду, которой однажды лишился.       И падает лбом в тонкое плечо, расслабленно прикрывая глаза.       — Я не хочу, чтобы ты забывал о том дне. О моих чувствах. Обо мне, — тихо произносит Ацуши, кончиками пальцев поглаживая его спину. Изученным маршрутом лаская каждый изнывающий до неги позвонок. — Поэтому… Давай попробуем ещё раз?       Рюноске кивает.       Ацуши тепло улыбается, медленно утягивая его за собой, и погружает ладони под ткань чужой рубашки, губами ловя новый, изголодавшийся рык.