Сквозь Вечность

«И сколько ни укрывай белоперую птицу, она всё равно стремится к небу, где ветер ей шепчет о воле и свете, где в облаках растворяется призрак крыла, а память о клетке становится шумом морских волн.»

1ХХ8 год

      Ацуши вырос на севере — там, где ночами бушевали снежные вьюги и суровые ветра, режущие кожу, а днями солнце пряталось за пасмурным небом, скупое на нежность и тепло для всех, кто обитал на покинутой надеждой земле. Его жизнь зародилась во дворце, где никогда не было ни одного по-настоящему чувствующего сердца.       Казалось, будто всё разрушилось в тот момент, когда он впервые раскрыл глаза; словно самый крохотный судорожный вздох, спавший с детских губ, обрек всю его семью на проклятие тлеющего равнодушия. За это самым жестоким наказанием судьба сулила принцу тягу к любви и нежности там, где от громких слов и чувств оставались лишь расплывчатые кляксы чернил, размазанные вдоль старых королевских писем.       Ацуши был белым с головы до пят.       Целованный зимней стужей вместо мягких губ матери, укрытый толстыми слоями сугробов сурового севера — вместо шелковых одеял и простыней. Он был похожим на самую особенную снежинку, которую никаким огнем не растопишь: даже собственное горящее сердце сохраняло в нём нежность, которая, кажется, уместилась в нём и по иссохшим крошкам собралась со всех краёв забытой земли. Юный принц — белая ворона с переломанными крыльями, которую в собственной семье не жалуют: кормят гнилым зерном в надежде взрастить покорность, оставляют в запертой клетке на ночь, пока безобразные перья постепенно обрастают тонким слоем инея.       Ацуши всю свою жизнь наивно полагал, что к этому безжалостному холоду привык.       До тех пор, пока не встретил черные и ледяные глаза Рюноске, который пробирался глубоко под бледную кожу крохотными иглами. Который касался так отстраненно и колюще, словно кончики его пальцев — наточенные лезвия и бритвы, готовые в любой момент пробраться ниже под слои тяжёлой одежды.       Юному принцу никогда не приходило в голову, что об чей-то холод действительно можно обжечься.       — Спускайтесь осторожно, Ваше Высочество. Придворные ступени насквозь промерзли.       Ацуши хочется нагло прыснуть от смеха — у Акутагавы даже голос непростительно холодный. Пробирает до мелкой дрожи выученным подобием королевской заботы, идёт вверх по позвонкам беглой волной, оседает вплотную к корсету, натянутому на тонкой юношеской талии.       Колется-колется-колется.       Тонкой иглой, засевшей глубоко под кожей, разрывающей в кровавую кашу вдоль едва проглядывающих вен. Пальцы, которые легко сносят глупые и непокорные головы, осторожно придерживают его за поясницу, впиваются в одежды острыми коготками: к горлу Ацуши подступает неприкрытая желчь.       — От Вашей притворной вежливости начинает тошнить, — он роняет замечание с губ, обводя взглядом совершенно незнакомых слуг. Они на что-то сетуют, разбегаются в стороны, придерживая длинную мантию Рюноске: лишь бы не испачкать дорогую ткань. Даже в глаза не смотрят. Следуют за ними двумя, как одна немая тень, и боятся сделать лишний вздох. — Вам она не к лицу.       Ноги у Ацуши почти подкашиваются.       Ступени дворца действительно скользкие, холодные, покрытые тонким слоем снега, — он делает невесомые шаги, поджимая губы в тонкую нить. Куда-то вниз ведут сотни вырезанных мраморных выступов, за каждым крохотным вздохом стоит неизвестность. Страх. Рюноске молчит. Его рука остаётся на месте — лёгкая, но при этом непреклонная, словно ледяная цепь, которая замкнулась на талии. Не ослабляется, удерживает, подобно хищному зверю, из-за чего юный принц почти полностью выпрямляет спину, незаметно сморщив нос.       — Моя притворная вежливость вытащила Ваше гниющее Высочество из пыльной темницы, — беззлобно отвечает Акутагава. Его глаза тоже на Ацуши не смотрят — принц чувствует, что совершенно ему безразличен. Оно, пожалуй, и к лучшему. Где-то внутри его черной бездонной радужки разливаются реки чужой крови, заперты чужие муки. Ацуши совершенно не спешит погибнуть в них очередной забытой корявой строчкой.       — Прошу меня простить, — Принц Лун делает новый осторожный шаг. Ему не хочется оборачиваться назад, осматривать серые стены и колонны родного замка. Он знает, что Матушка не будет щедра на жалость и милосердие. Не проводит, даже взглядом не поведёт, возможно, видя сына в самый последний раз. — Запамятовал, когда я просил Вас об этом.              Колющийся мороз впивается в ноги Его Высочества — почти кусается, хрустальными кристаллами снега растворяясь на голых ступнях. Ацуши молча поджимает губы, чувствуя, как кончики пальцев постепенно немеют: ноги становятся ватными, сползают с самых краев выступа, опасаясь сделать очередной шаг. Принц делает тихий вздох, шипит, опаляя легкие холодным воздухом. Где-то под ребрами вновь колется погибнувшее сердце, завывает в унисон северным ветрам, которые покачивают сжатую когтями накидку, небрежно наброшенную на плечи.              Ацуши тоже завыть хочется. От сурового холода, от безжалостных глаз жениха, способных проглотить заживо любую зародившуюся жизнь. Хочется кричать от боли и отчаяния — ему терять больше нечего, а боль не увядает, не умолкает, позволяя разрывать душу диким стервятником.              — Пытаетесь сохранить свою гордость? Похвально.       У Ацуши гордости не осталось — и сам не ведает, за что хватается так жалко.       Он глотает судорожные вздохи, тонет в кипе бушующих мыслей. Сгорает с каждым шагом, подобно крохотному фитилю на конце свечи, и впивается клыками в собственные губы, стараясь удержать в себе вопль. Холод продолжает двигаться вверх по оголенным лодыжкам, разрывать кожу, постепенно расползаясь на бледной поверхности красными пятнами.              С Акутагавой рядом всё равно холоднее — он прижимает к себе, перехватывая худые вытянутые запястья принца, и надавливает на поясницу, заставляя Ацуши покорно прогнуться в спине на самом краю выступа.              Внизу еще несколько сотен ступеней — в глазах Ацуши тлеющий огонек надежды. Надежды на то, что Его Высочество будет благосклонен ослабить хватку, сбрасывая его с холодной каменной лестницы. Так он определенно точно сломает шею, лишится головы: его губы приоткрываются, выпускают пар из горячего рта, что превращается в зыбучую дымку на холодном воздухе.              Взъерошенные волосы Ацуши сползают вниз, косая челка оголяет лоб, а с хрупких плеч падает ярко-алый, пропитанный кровью плащ, гонимый ветром в легкую небесную гладь.              — Вам не холодно? — Акутагава шепчет, склоняется над бледным лицом.              Наблюдает за нежными глазами, почти принявшими неизбежную кончину.              Смотрит с молчаливым наслаждением, как на длинные белые ресницы осторожными узорами ложатся снежинки. Как кристаллы расползаются в уголках глаз, стекая по щекам, замерзают на румяной коже в немой истерике, а дыхание принца становится тихим. Незаметным почти.              — Невероятно холодно.              Ацуши не плачет. За него это делает зима.              — В таком случае нам необходимо поторопиться к экипажу, — отвечает принц.       Само воплощение Дьявола — с рубиновой короной, запутавшейся в чёрных как смоль волосах, с улыбкой внимательной и осторожной. Выжидающей хищным оскалом, когда Ацуши оступится сам. Будто не хочет порочить невинностью Высочества свои по локоть вымазанные кровью руки — смех, да и только.       Принц Лун медленно прикрывает глаза. Горящая кожа не различает жгучих солёных дорожек от растворившегося на ресницах снега: влага стекает вниз вместе с белыми хлопьями, а тонкие пальцы Рюноске утирают остатки слёз. Почти что нежно, почти любяще — если бы Ацуши был дураком, способным обмануть свое беспокойное сердце, он смог бы в это поверить. Но движения принца были отточены, как самый верный идеальный механизм: до зудящей боли под рёбрами, до рвущегося из глотки крика.

В них не было ничего, что Ацуши

мог бы по праву считать своим,

и это пугало его больше,

чем смерть.

      — Зачем я Вам нужен? — Ацуши размыкает губы. Тихо-тихо выдыхает почти что затопившее его горе, медленно открывает опечаленные глаза. Такие тёплые, что казалось, будто на самых кончиках острых ушей принца из дальних земель могла бы расцвести ответная робость. — Зачем Вашему Королевству такое никчемное наследие в виде меня?       Тонкие пальцы принца растерянно скользят вдоль чужой груди. Он цепляется когтями за складки и рюши, сжимает ткань в кулаки, успокаивая нервную дрожь. Рюноске с интересом склоняет голову — выжидает. Молчит. Видит, что Ацуши есть ещё, что высказать, о чём попросить, кому помолиться — он перед неизбежным не торопится. Его губы не вздрагивают в подобии гнилой ухмылки, редкие брови не опускаются в недовольстве — Ацуши встречают абсолютным безразличием. На секунду вновь становится смешно: насколько низко он пал, хватаясь спасательной хваткой за того, кто одним своим существованием втаптывает его волю в грязь?       — Ответьте мне, — Ацуши срывается на рык. Из последних сил, продолжая, подобно жалкой слуге, умоляющей своего господина о помиловании, хвататься за плотные меха на дорогих одеждах. Так жалко и глупо, что всю его бедность никогда за королевским титулом не спрячешь. — Сейчас же. Или никогда Вам не видать моего прощения.       Где-то в чёрных глазах, на фоне которых тонули яркие рубины короны, незаметным огнем вспыхнул интерес. Доля забавы даже — лицо Акутагавы резко изменилось, а ладонь, осевшая на пояснице принца, поползла вверх, вызывая ораву мурашек вдоль позвоночника. Его рука продолжала играть с тонкими пальцами Ацуши, сплетая их со своими, подобно приглашению на танец на краю обрыва — ни одного крохотного намека о нарушении такта. Ацуши боится сделать новый вдох, но в чужих глазах ищет только правду и ничего кроме. Так отчаянно и глупо, словно хочет верить, что за всей этой бутафорией разбитого сердца стоит что-то большее, чем обыкновенный приказ.       Пусть даже так — Ацуши хочет, требует, чтобы наследник дальнего престола произнес это вслух.       — Принц Ацуши, — голос Рюноске скользит ниже, отдаёт приятно-хрипящим тембром, который отчетливо проникает в голову, затемняя сознание. — Я не думаю, что Вы осознаете всю тяжесть своего положения.       Ацуши замирает.       Угроза? Унижение?       Всё это он уже слышал. С самого своего рождения, будучи запертым в четырёх серых стенах, покрытых черной плесенью, он знал, что ему уготовано последнее место — по воле случая, если на это место не поскупится судьба.       Но отчего-то в рёбрах всё равно скрипит, зудит, безутешно воет, будто от тяжелого удара хлыстом.       — Ваше прощение мне безразлично, — отвечает принц. Не затрачивает слов, чтобы сделать это мягко. Бьет резко и точно в цель, исполосывая наивное сердце остро заточенным лезвием. — Вы можете презирать меня столько же, сколько на этих землях горит пламя войны. Можете ненавидеть меня, если это скрасит годы Вашей унылой юности, — Акутагава легко улыбается: на длинных ресницах Лунного наследника вновь выстраивается ряд изящных снежинок. Его пальцы резко смыкаются на остром подбородке Ацуши, поднимая его голову и вынуждая заглянуть в глаза. — Быть может, Вам стоит рассказать, сколько нечисти, смертных и бастардов мечтают погубить меня в своем презрении? — Акутагава наклоняется, его губы обжигающе близко касаются ледяного воздуха возле уха Ацуши. Так, что у ноги у принца подкашиваются, почти срываются с высоких ступеней дворца. — Поведать Вам, за какие вещи они мечтают о моём распятии?       Изгнанный принц поджимает губы.       На румяных щеках застывают слёзы-кристаллины, обжигают кожу, словно от наглой пощечины. Почти как на картинах изысканных художников дворца, его лицо блекнет и застывает в нерушимом отчаянии, запирается на плотных холстах под толстым слоем пыли. Становится бездушным портретом без имени с неопрятными мазками на глазах.       — Даже Ваши слуги меня не жалуют, — из последних сил шепчет Ацуши. Взывает к запертым внутри принца остаткам жалости, кричит немой мольбой, застрявшей на хрустальных глазах — потому что ещё не готов падать в ноги. Потому что язвочка на нёбе болит слишком сильно, чтобы предавать себя вновь. — Они смотрят, будто на грязь под ногтями, — Ацуши делает резкий вдох, обрывает себя на полуслове. Ищет потерянные мысли между тонкими пальцами, захватившими его тело. — Будто я не стою даже их презрения. Смотрят как на мертвого, но еще не похороненного.       Ему становится тошно.       Он впивается в Акутагаву взглядом, выискивает в нём хоть крупицу сомнения, хоть крохотную трещину в безупречной уверенности. Но на него смотрят с намерением обглодать до костей, не оставить даже капельки крови — всё, что могло бы остаться от его «Высочества», отрывается кусками холодной плоти и там же рассыпается в прах.       — Неужели Вашему Высочеству настолько нечем гордиться, что пришлось снизойти до брака со мной? — Ацуши продолжает шептать. Голос обманчиво мягок, но слова разят как лезвие: дрожат, выдавая запечатанный веками страх, и постепенно разлетаются по суровым северным ветрам. Уносятся вдаль, где им услышанными быть не суждено. — Или Вы надеетесь, что, если прижмёте меня к себе крепче, я перестану выглядеть, как позорное пятно на Вашем имени?       Ацуши тлеял надежду, что выжженная на талии метка станет не только его собственным позором. Он стискивал зубы, сжимая челюсть вплотную, и мечтал о том, что проклятое клеймо, раздающееся на мёртвой коже фантомной болью, заставит Акутагаву со стыда выколоть свои глаза. Он верил, что эта грязь будет невыносимой, начнёт въедаться в тело принца прямиком под мягкую ткань перчаток; будет обжигать самым диким огнём вдоль линий на иссохших дланях — лишь бы он никогда его больше не трогал.       Но Ацуши сам — грязь.       Вязкая и тягучая.       Акутагава её не боится.       — Мои слуги? — Принц Рюноске вздергивает брови. Его острый взгляд колется безразличием: обводит верных по воле и крови подчинённых, что тут же склоняют головы в самом низком поклоне.       Ацуши видит — его жених улыбается. Едва заметно, но невыносимо едко, приподнимая уголки тонких губ, словно остальных от его присутствия не окутывает страх.       А затем — движение.       Стремительное, безошибочное, непреложное, как сама ночь.       Прежде чем Ацуши успевает выдохнуть, прежде чем у кого-то из склонившихся слуг дрогнут губы в покорном ответе, прежде чем кто-то посмеет поднять взгляд — темнота рассекает воздух.       Щелчок.       Глухой звук тел, падающих на холодный камень.       Запах крови.       Красные дуги расцветают в воздухе, спускаясь на древние ступени. Шелест ткани, предсмертные судороги, тени, рухнувшие друг за другом. Несколько голов катятся вниз, сминая плотно осевший иней и оставляя за собой дорожку алого, — Рюноске даже не удостаивает их взглядом.       — Теперь их мнения Вам больше не нужно бояться, — ровно, бесстрастно произносит он, встряхивая рукав, запачканный чужой кровью.       Ацуши дышит слишком быстро, и в горле першит от привкуса подступающей тошноты. Его глаза смыкаются, тёплая кровь брызгами оседает на промерзшей коже, окрашивает белоснежные ресницы — ему кричать хочется, но вопль застревает в глотке, отказываясь вырываться наружу.       — В-Вы… — он хочет сказать «сошли с ума», но его губы дрожат.       Слова не выходят.       Теряются в бесконечном потоке ярких и багряных линий, которые выжигают глаза на плотном белом снегу.       — Прошу прощения, что испачкал Вас, — дежурно произносит Акутагава. Ацуши чувствует, как дрожат его плечи, когда тонкие пальцы принца скользят выше, кончиками перчаток касаются кожи на его горле. Играют с линией, за которой кончается дыхание, смазывают неряшливые алые кляксы. Ладонью, что лёгкая, чтобы ощущаться призрачным касанием, но ровно настолько твёрдая, чтобы остаться на шее плотно осевшими кандалами. — Пора идти. Мы задерживаемся.       И прежде чем Ацуши успевает понять смысл этих слов, прежде чем успевает вдохнуть, прежде чем успевает рухнуть у ног кроваво-красного принца, Акутагава резко ослабляет хватку и шагает вниз по ступеням, не оборачиваясь.       Ацуши остаётся стоять на холодном камне, ощущая, как на его кожу опускается ночь.       Язву на нёбе приходится проглотить вместе с остатками надежды.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Карета королевского экипажа мягко покачивается на ухабах, колёса мерно скрипят, разрезая утреннюю тишину. За окном — чужие, незнакомые земли: бесконечные снежные равнины, видневшиеся несколькими часами ранее, растеклись в туманные поля, а тёмные силуэты угрюмых деревьев, застывших под тяжестью инея, превратились в плотный непроглядный лес. Где-то вдалеке тонкой ниточкой тянется дым от редких деревень, но всё это кажется несущественным, размытым, будто нарисованным на чужом холсте.       Ацуши смотрит на проносящиеся мимо пейзажи, но не видит их. Его глаза — безжизненные, пустые, похожие на кусок хрустальной каемки, отбитой от сервиза, отражают лишь серое, бескрайнее небо. Он сидит ровно, сдержанно сложив руки на коленях. Не шевелится. Не говорит. Только молчание давит на виски, заполняя собой весь замкнутое пространство кареты, а сгущающиеся за окном тучи тяжелеют, роняя первые капли дождя.       На бледной коже принца еще виднеются пятна запекшейся крови — чужой боли, которая засохла тонкими трещинками на щеке и в белоснежных прядях волос. Как незримый знак, как клеймо, как последнее напоминание о том, что он видел, о том, с кем теперь связан неразрывными узами.       Ноги принца остаются босыми — холод пробирается по пальцам, следует выше, но Ацуши этого почти не чувствует. Рваная, неопрятная одежда служит еще одним немым свидетельством: его не удостоили даже сменой наряда, увозя прочь сразу из темницы, прямо в этот гроб на колёсах.       Но он не сопротивляется.       Не задаёт вопросов.       Только опускает веки, когда очередной порыв ледяного ветра бьёт в стекло, и кажется, что вместе с ним уносится всё, что когда-то составляло его самого.       За королевским экипажем следует несколько стражников: подобно тем, что пробивают тернистый путь впереди, лошади пускают пар из ноздрей, отстукивая отчетливый ритм копыт.       Ацуши хочется сделать вид, будто от поглощающего отчаяния ему не выедает кости. Будто от собственного бессилия в горле не сохнет, а в мыслях и капля крови на язык не лезет — душит только.       Его глаза медленно исследуют лицо напротив.       Лицо любимого — нелюбимое. Судьбой предначертанное. Судьбой перечеркнутое — на сгибах коротких линий на ладонях, в россыпи едва заметных родинок посреди бледной кожи, на радужке, почти полностью поглощенной тьмой бездонных зрачков, в которых даже смерть чувствует себя лишней.       Ацуши себя тоже в них чувствует лишним.       Сколько бы Матушка с Отцом ни ограничивали его от постоянных светских бесед, слуги родного Королевства опутывали каждый уголок дворца, подобно ветхой паутине. И шептались. Шипели, как столпище змей, пищали, подобно куче голодных крыс, готовых юного принца до тряпок обглодать.       Только так он узнавал, что ожидает вверенных Его Высочествам и Величествам — кронпринцам и королевичам из дальних земель.       Только тогда слышал, как его забытое имя вызывало смех, наполненный примесью из горечи и жалости.       Знал, что служанки и гувернантки любят сплетничать: обсуждать, как юные невесты разгромленных королевств вынашивают нелюбимое чадо, живут, сосланные в бараки, пока властители в опочивальню водят блудниц и блудников, украшающих одинокие ночи.       Знал, что его сестра была одной из таких — несчастных, попавших в неправильные руки, которые с хрупкой жизнью обращаться не умели. И не собирались учиться.       Так Ацуши узнавал, что у юных вампирш и вампиров в свои семнадцать веков от роду — целая династия наследников. Похожих на нелюбимые лица, капелька-в-капельку, ресничка-в-ресничку. Аж тошно — от боли и удушающего чувства, словно каждая рожденная таким способом жизнь на страдания обречена с самого первого вздоха.       Ацуши понял всё ещё тогда, когда шепот за его спиной становился громче, а стены родного дворца давили на плечи, сковывая каждый крохотный шаг.       Его ведь то же самое ждёт.       Жизнь в Королевстве, которому он обязуется служить верой и правдой.       Которому обязан отдать сердце, ради которого взойдет на престол, ради которого станет мужем кронпринца, а после — мужем Короля, за коим обязан оставить потомство.       Матушка велела бы ему радоваться тому, что Рюноске Акутагава молод и богат, что является выходцем знатного рода, веками покровительствовавшего на этих землях. Радоваться, что участью Первой Принцессы ему пасть не суждено, словно на то когда-либо был другой расчет. Радоваться, что его жених красив лицом, изящен и грациозен — даже в той кровавой дикости, которой отнимает чужие жизни вокруг себя. Быть благодарным, что к нему даже в потерянной чести отнеслись с почестями, которые смогут однажды вернуть семье былую роскошь и признание.       Но как бы он ни пытался скрыть собственный страх, как бы ни пытался обмануть громко воющую боль глубоко под ребрами, стараясь убедить себя, что с участью смирился и готов принять… Не получается.       И тогда его губы вздрагивают, выводят еле слышное, отчаянное:       — Что Вы планируете делать со мной?       Ацуши выговаривает каждое слово медленно и глухо, будто вынужден пробираться сквозь вязкую, удушающую тьму. В голосе нет дрожи, но и силы в нём нет — только безразличие, натянутое поверх застарелого ужаса, который давно уже превратился в его вторую кожу.       Он не моргает, не отводит взгляда от чужого лица, стараясь поймать в острых чертах хоть проблеск ответа.       На сострадание он даже не надеется.       Принц Рюноске сидит напротив с безупречно ровной осанкой, высеченный из мрамора, как абсолют подобия Его Величества. Будто вопрос не расслышал даже: кончики его острых ушей не дёргаются, на тихую робость не реагируют, словно Ацуши и не жених вовсе. Его строгий профиль кажется ещё резче на фоне тусклого света, пробивающегося сквозь тяжелые, низкие облака, а в глазах нет ни насмешки, ни раздражения. Лишь холодная, отточенная безупречность, непроницаемая, как лёд на северных озерах.       — Задавать вопросы, на которые заведомо знаете ответы — моветон, Ваше Высочество, — лениво отвечает он. Чуть склоняет голову набок, оценивает Ацуши, как оценивают вещь, которую приобрели давным-давно, но только сейчас удосужились рассмотреть поближе. — В Вашем возрасте стыдно о таком не знать.       В узкой повозке для них двоих слишком мало места и непростительно мало тепла. Почти как прямое оскорбление — не будь Ацуши последним изгнанником, которого смуты втоптали в грязь, он имел бы наглость задирать свой нос.       Но наглость остается удовольствием чести.       Привилегией.       Ему сил и воли хватает лишь на то, чтобы облизнуть пересохшие искусанные губы, и отвернуться к самому краю кареты, прижимаясь лбом к ставням деревянной повозки.       — Мне казалось, что оставлять своего жениха без подобающего одеяния и принудительно вывозить его за пределы родного государства тоже не comme il faut, — парирует Ацуши. И резко цепенеет. Сжимает челюсть, стараясь не выдавать волнения: слова покинули его рот быстрее, чем он успел их обдумать.       Уголок губ Рюноске незаметно вздрагивает. Застревает на лице попыткой сокрыть трещащую по швам маску — то ли насмешка, то ли нарастающее раздражение, не успевшее заледенеть на дне его чёрных глаз. Он тяжело вздыхает, стискивает кулаки, позволяя острым ногтям медленно впиться в ладони, и горделиво поднимает подбородок:       — Если тебе не нравится твой нынешний наряд, я могу распорядиться снять с тебя и его.       Ацуши старается игнорировать смену тона, свирепо режущую по ушам. Не обращает внимания на то, как грубо Рюноске чеканит слова, едва разъединяя клыки. Только чувствует, как в груди что-то сжимается, и медленно поворачивает голову обратно, впиваясь взглядом в насмешливо-холодные глаза, наказывающие суровым безразличием.       Кронпринц не жалует провокаций.       Как неожиданно.       — Предпочитаю, чтобы надменное лицо напротив соответствовало своему статусу, — Ацуши сквозь зубы сцеживает. Почти что изученной дозировкой самого крепкого яда, по блеску в чужих глазах нащупывая грани дозволенного. — Раздевать меня у всех на виду я не советую. У тебя есть риск опозориться еще сильнее, чем мои родные Отец и Матушка.       — В моём Королевстве на позор не смотрят, — безразлично ответил принц. — Смотрят на страх, которым от тебя разит на все твои разгромленные земли. На то, как он сочится из каждой поры и пропитывает воздух.       Рюноске не двигается. Даже не моргает. Смотрит прямо в лицо Ацуши, будто вглядывается сквозь кожу, вглубь, туда, где спрятано всё настоящее — и страх, и стыд, и остатки той воли, за которую его когда-то изгнали. Он чувствует этот взгляд — до тошноты, до зуда под кожей, до лома в позвонках знакомый, словно он небрежная пыльная вещица, которую могут сломать, сжечь или использовать до последнего вздоха.       — А на тебе, Ацуши, этот страх сидит, как вторая кожа, и своим запахом окутывает всё. Пронзительно. Противно. Сладко.       Пауза. Вяжущая, как сгусток крови, прежде чем потечет по подбородку.       — Твой страх… пахнет старыми воспоминаниями. Одиночеством, безвольным мятежом и слабостью. Такой, от которой хочется вырвать тебе горло.       Ацуши не двигается. Не отвечает. Только губы чуть поджимаются — в полусдержанном, полуотчаянном жесте, будто слова застревают под кадыком, мешая вздохнуть полной грудью.       Он не должен позволять себе падать.       Не перед ним.       — Если тебе так дорога честь, — вдруг шепчет Рюноске, подаваясь вперед: голос его становится бархатным, почти ласковым, тянется вниз, вызывая подкожную дрожь, — я могу содрать с тебя позорный след. Кусок за куском, с твоего живого тела. Медленно, чувственно. С наслаждением, которое положено правителю, вкусившему восстание.       Он наклоняется ещё ближе — достаточно, чтобы дыхание коснулось щеки Ацуши. В нём пахнет металлом, дождём и чем-то чужим — прелой кровью, не высохшей до конца.       — Я вырву кожу с той самой метки, которую ты носишь, как ярмо. Сначала поддену плоть остриём когтя. Затем разорву её зубами, пока новая боль не заставит тебя кричать моё имя от беспамятства.       Ацуши выдыхает через нос. Медленно. Его плечи чуть дрожат, а метка позора, словно по указу, начинает жечь, подобно раскалённой кочерге.       — Но ты не закричишь, правда? — губы Рюноске тронула едва заметная улыбка. — Ты ведь предпочитаешь молчать. Даже сейчас, когда в твоих глазах бушует ярость и желание плюнуть мне в лицо, ты проглатываешь язык, потому что знаешь, что в своей золотой клетке в заснеженных равнинах никому не будешь нужен.       Это не правда.       Это не правда.       Это не правда!       И кричать ему действительно хочется.       Вопить, вырывать свою доблесть из плена острых когтей, да только на языке горечь вяжет. Заливает глотку, как горячий воск, обжигает нёбо, заставляя лишь безмолвно сжимать руки в кулаки.

«Это всё неправда, но ты ведь

ни за что не хочешь возвращаться».

      Мысли не затыкаются, не исчезают в невидимом пространстве, а тишина в карете повисает тяжело, давит, как петля на шее, мешающая сделать вдох.       Между ними — воздух, разогретый чужими словами, натянутый, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Ацуши почти слышит, как колотится в груди его собственное сердце, как оживает от позорной боли горе, давным давно убитое и похороненное где-то между придворных могильных плит.       Но даже слов отчаяния судьба отказалась дать ему в долг.

«Это гнусная ложь, но кто из них хоть раз

посмотрел тебе в глаза, когда ты

умолял об этом снова и снова?»

      Колеса кареты резко подпрыгивают на булыжной мостовой, и в следующее мгновение повозка замирает, оседая вниз. Створки снаружи открываются без единого скрипа, будто заранее смазанные, и внутрь врывается холодный, пронзительный ветер, доносящий с собой запах сырой каменной кладки и свежего железа.       — Мы прибыли, Ваше Высочество, — звучит голос кучера.       Ацуши моргает медленно, будто только очнулся из кошмара, и поднимает растерянный взгляд на Рюноске, который уже выпрямляется и откидывает полог. Его движения точны, спокойны, выверены — словно в этом не было ни угроз, ни скрежета боли, ни гниющего под кожей презрения. Только благородное безразличие, сидящее на нём так же плотно, как рубиновая корона наследника.       — Соберись, — бросает он коротко, даже не глядя в сторону Ацуши. — И держи лицо.       А затем выходит, не поведя и бровью.       Снаружи экипажа ждёт вся королевская свита — выстроенная двумя рядами вдоль широких ступеней, ведущих ко входу во дворец. Высокие двери, украшенные чеканным золотом, распахнуты настежь, будто ждали лишь их появления. Стража с кроваво-красными гербами склонила головы, служанки опустили взгляды, но не смогли скрыть краткой, цепкой оценки, что проносится по фигуре босого юноши.       Ацуши ступает на камень осторожно — ноги тут же обжигает холод. На фоне мраморных плит он выглядит, как украденный трофей: бледный, с тенью усталости под глазами, в разорванной рубашке, будто диковинный зверь, небрежно снятый с цепи.       Огромное белое пятно, насквозь пропитанное страхом неизвестности.       Бельмо, которому не терпится исчезнуть.       Растерянные слуги бросаются врассыпную, спеша с глубочайшим почтением подхватить плащ наследного принца: Акутагава лишь резко взмахивает рукой, выделяя расстояние, и проходит дальше, кого-то взглядом выискивая в толпе.       — Хигучи! — наконец отрывисто рявкает принц, заставляя всё окружающее столпище сжаться от беспокойства.       Мгновение — и из-за спины одного из стражников выныривает девушка с затянутыми в чёрную ленту блондинистыми волосами: её большие карие глаза, наполненные смятением, обеспокоенно оглядывают Его Высочество, а затем резко и стыдливо опускаются.       — Где ты шлялась? — тихо, почти устало цедит Акутагава, но в этих словах сквозит уже породнившееся презрение. — Прячешь свою голову в задних рядах, как провинившаяся дворняга. У тебя есть дела поважнее королевских поручений?       — Нет, Ваше Высочество, — служанка медленно кланяется, низко сгибаясь в пояснице, и покорно складывает руки перед собой, всё ещё не осмеливаясь поднять глаз. — Я прошу прощения. Этого больше не повторится.       Акутагава смотрит на неё свысока — молчит, выдерживая строгий взор, который, Ацуши уверен, несчастная девушка чувствует каждой клеточкой тела, подобно тысячи крохотных игл. Тишина — почти ровный прицел где-то между глаз, крохотной точкой на переносице: Хигучи сглатывает, делая ровно один дозволенный вздох. И в этот момент холодная, едва заметная ухмылка наследного принца могла бы показаться милосердием, если бы не была такой пугающе бездушной.       Он наконец поворачивает голову. Снова смотрит на Ацуши.       Лицо изгнанника — бледнее пыли под башмачками служанок, волосы растрепаны, плечи опущены, а пальцы впиваются в кожу на руках, пытаясь объятиями удержать тепло. Грязь на босых ногах, тонкая дорожка засохшей крови на щеке, эта проклятая ткань, больше похожая на тряпье для натирания полов, чем на одежду принца.       И клеймо.       Яркое, небрежное, как выжженная печать скотины, следующая вверх вдоль линии талии и проступающая через разорванную рубашку.       — Забери его, — бросает Акутагава с брезгливым раздражением, подбородком кивая в сторону жениха. Ацуши глухо, обреченно усмехается: словно служанке приказывают выкинуть испорченное блюдо. — И приведи в порядок. Мне не нужно, чтобы по коридорам этого дворца ходила тень с тюремной грязью под ногтями. Поняла?       Принцу не нужно даже смотреть на Хигучи — знает, что она уже кивнула. Голос ее дрожит так, что слова тают, не доходя до ушей.       — Если он сядет за королевский стол в этом виде, — продолжает Рюноске, уже поднимаясь по ступеням, — будешь отмывать полы и скатерти собственной кровью. Всем остальным — с глаз долой!       Он не дожидается ответа, отрезая возможное возмущение резким взмахом руки. Длинную мантию подхватывает ветер, шелест ткани вспарывает воздух: фигура принца растворяется в тени арки дворца, а за ним расползается тишина, нарушаемая только тихими шагами слуг, не смеющих дышать громче положенного.       Ацуши остаётся вдыхать холодный воздух, стоя на месте почти окоченелой тростинкой, — сквозь сомкнутые губы хочет прорваться вопль, с длинных ресниц слезы почти опадают жгучим жемчугом, но он не издаёт и звука, когда скромная служанка подходит ближе, почтенно поклонившись.       Он осматривает человеческое дитя взглядом, полным усталости: яркая радужка внимательно следит за тем, как на круглом лице Хигучи появляется смущенная улыбка, а на чуть смуглой коже, похожей на вытянутый шёлк, проступает румянец.       Всё в ней — это сдержанность и тревожная преданность. Почти болезненная, похожая на привязанность охотничьей собаки, что всю жизнь жила на коротком поводке — слепая к жестокости руки, лишь бы не потерять запах хозяина.       Такие люди не служат, а отдают себя без остатка. Ацуши не поймет, зачем ей растрачивать себя.       — Ваше Высочество, — тихо, почти шёпотом говорит слуга. — Позвольте сопроводить Вас.       Принц смотрит на неё, не отрывая глаз: тонкая спина выпрямлена почти до судороги — так, как учат девочек при дворе, чтобы ни одна линия тела не выдавала сомнений, боли или страха.       Его тоже учили притворяться с самых пелёнок.       Тоже учили задирать нос, держать голову ровно и улыбаться, когда причин и на один согнутый палец не найдёшь. Он эту тошнотную рябь и едва заметную дрожь в зрачках узнаёт, как собственную, и лишь поэтому понимающе молчит.       Лишь бы раствориться в этой жалкой, смиренной попытке быть добрее того, что они оба привыкли видеть.       — Простите, что Вам пришлось… — тонкий голос Хигучи приятно ласкает уши, напоминает заботу юной родной служанки, оставленной в снежных равнинах. Ацуши едва заметно щурится, прикусывая губу. — Вот так…       — Можешь не извиняться, — глухо говорит он, срываясь и звуча чуть ниже обычного, почти надломлено. В пересохшем горле веретеном колется, сушит, мешает вздохнуть полной грудью. — Ты же просто делаешь то, что тебе велели. Я понимаю. Мы все сегодня делаем вещи, которые делать не хотим.       Хигучи поднимает удивленный взгляд — всего на краткий миг, как будто тянется к нему через сотню шагов расстояния. Но в этот момент принц уже отворачивается, не позволяя сочувствию растаять в нём гвозди, которыми едва держится.       — Прошу прощения. Я сказал лишнюю глупость, — добавил Ацуши, едва заметно смахнув проступившую влагу в уголках глаз. Он глубоко вздохнул, делая первый шаг навстречу раскрытым дворцовым воротам. — Находиться здесь для меня и моей семьи — огромная честь, просто я… Немного устал.       Хигучи понимающе склонила голову:       — Не смею задерживать Вас и секундой дольше, Ваше Высочество, — она сделала жест рукой, подзывая одну из молодых помощниц, и та сразу же поспешила вперёд, протягивая длинный шерстяной плащ. Хигучи набросила ткань на плечи Ацуши бережно, как покрывало на рану, — только чтобы хоть как-то прикрыть его от нескромных взглядов, от которых стыд подступал к острым кончикам ушей. — Прошу за мной.       Ацуши кивнул, молча проследовав за слугой.       Шагая по расстеленной мраморной плитке, он думал лишь об одном.       О том, как он отчаянно желает, чтобы кровавый тиран подавился своей гордостью и захлебнулся муками тех, чьи земли и судьбы были превращены в ветхий пепел, похороненный в гнилой почве.       О том, как готов растоптать остатки собственной воли, лишь бы его вышвырнули прочь на разрушенные улицы, подобно бездомному, что от отчаяния выпрашивает подаяние. Готов падать в чужие ноги, хватаясь когтями за рваные штанины статных господ, — и пусть переступают по нему вдоль по хребту, толкают в лужи, заставляя пить холодную дождевую воду.       Ацуши было плевать.       Он хотел лишь одного — чтобы Рюноске отказался от него.       Но оказалось, что это клеймо ему и с кожей никогда не сорвать.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Галерея в дальнем зале дворца была пуста, если не считать стен — развешанных портретами предков, которых Рюноске никогда не уважал. Ни один из них не знал, что значит быть отданным ради мира, но каждый смотрел на него бездушными глазами, размазанными масляными красками по холсту.       Из знакомых кронпринцу чувств, запертых за позолоченной рамой, хранились только лишь безликое величие и гордыня, ослепляющая и удушающая, как жажда власти. Под каждой буквой расписанных имён и веко́в, которые он застал еще совсем маленьким, — ничего кроме тьмы и крови, насквозь пропитавшей стены дворца.       В этом он был рождён, в этом суждено и умереть.       Рюноске остановился.       Его глаза скользнули по рядам лиц, чьи имена он должен был бы помнить. Должен был бы чтить. Но вместо этого в глубокой пучине, на месте некогда живого сердца, всё больше расползался гнев, который бледная маска искусного принца больше не могла сдержать. Подобно неконтролируемой хвори, готовой прорваться через кожу и поглотить все вокруг себя.       — Чёрт возьми! — с резким взмахом руки изысканная ваза, добытая из восточных колоний, разбилась о каменный пол, рассыпаясь со звонким звуком на крохотные осколки. — Несносный, поганый, упрямый мальчишка!       Грохот фарфора разнесся по залу: эхо прокатилось по сводам, сотрясая тишину, а слуги, что до этого негромко перешептывались у стен, поспешно отпрянули, со страхом отворачиваясь прочь. Кто-то выронил полирующий инструмент, кто-то замер с подносом в руках, почти сливаясь с шелковыми шторами, но не решился даже сглотнуть подступившую к горлу слюну.       Рюноске шагал сквозь анфиладу, взмахивая рукой, сметая со столов несколько лет изящной работы: тонкий расписанный хрусталь, керамические статуэтки, а вместе с ними и вековую пыль, которая теперь казалась легчайшим саваном, растворяющимся в воздухе.        — Один наивный глупец, один самодур в роли Короля, и теперь годы упорных переговоров уничтожены! Это всё — глупые небылицы! Пыль! Обесценено и растоптано! — Рюноске рявкнул, подступив к мраморному пьедесталу, на котором стояла старинная шкатулка, инкрустированная жемчугом. Он сдернул ее с таким бешеным отчаянием, будто сам вырывал себе сердце, и с сокрушительным грохотом та ударилась об пол, расколовшись и рассыпав драгоценные нити и камни по плитам. — И он ещё смеет скалить на меня свои клыки! Он хоть понимает, что натворил?!       Слуги бросились прочь: одна из горничных, не успев обойти угол, уронила совок, и тот звонко прокатился по полу вдоль раскиданных осколков, а молодой мальчик-подмастерье оступился, споткнувшись о ковёр, и сдержал крик, крепко прижавшись к стене. Его глаза, расширенные от ужаса, встретились с красными, горящими от ярости глазами принца — и этого оказалось достаточно, чтобы ноги сами понесли его в сторону в попытке спастись от разгневанного пламени.       Остальные тоже не ждали второго шанса: кто-то из торопливых слуг почти бегом проскользнул за колонну, кто-то исчез в боковую дверь, прихватив подол легкой униформы, а кто-то и вовсе бросил оставленные инструменты прямо посреди торжественного зала, боясь хоть на секунду оглянуться.       Галерея опустела стремительно, как будто из неё выплеснули жизнь. Лишь глухой звон ещё катился эхом между колонн, а пыль, поднятая яростью принца, неторопливо опадала с воздуха, словно сама медлила, не желая касаться пола.       — Он знал, что делает! — Рюноске оскалился, швырнув подсвечник. Тот отлетел в сторону, оставив тёмную вмятину на позолоченной панели. — Он знал последствия! Всё, что от него требовалось — согласиться! Сесть в карету и уехать, а после надеть проклятый венец! — он прошёлся обратно, будто загнанный зверь, тяжело дыша. — Но нет! Надо было лезть с речами про честь перед троном, верещать про свободу, как будто мы не на обломках мира живём! Что он думал?! Что его жалкие мольбы спасут его шкуру?! — Акутагава замахнулся, и исписанная чаша пролетела через зал, разбившись о колонну.       Он резко остановился, опираясь о гранитный постамент, и тяжело выдохнул, пытаясь успокоить бурлящую под кожей кровь. Ярость наполняла его до краёв: почти несравнимым отчаянием распирала грудную клетку, стучала в висках, разъедала разум, и сколько бы разрушений ни оставляла за собой — только разрасталась сильнее.       Двери галереи вновь беззвучно отворились: лёгким и неспешным шагом, обходя небрежно раскиданные осколки, принцесса осторожно прогуливалась вдоль запятнанных вином ковров. Взгляд её тёмных глаз почти сразу же опустился на Рюноске, а тонкие брови приподнялись от едва различимого укора, который в её исполнении звучал громче любого крика.       Гин тихо вздохнула, наконец разорвав повисшую между ними тишину:       — Ты устроил личную битву с антиквариатом? Или пытаешься доказать праотцам, что твой гнев — тоже наследие династии?       Рюноске вскинул голову. Бледные веки опустились на долю секунды, словно давая миг, чтобы вновь надеть личину хладнокровия, но вместо покоя пришёл лишь очередной прилив злобы — ледяной, выверенный, горький до тошноты, заставляющий бросить на сестру взгляд исподлобья:       — Гин, не смей. Не сегодня.       Его лицо всё ещё искажала гримаса ярости, но в присутствии принцессы она будто начала трескаться — не от раскаяния, а от раздражения. Он не выносил, когда сестра смотрела на него так, словно видела насквозь.       А она видела.       Лишь поэтому змея пренебрежения и гордыни Акутагаву кусает где-то между ребер.       Ядом брызжет, не позволяя выдохнуть.       — Скажи, — наконец проговорила она, остановившись на расстоянии, достаточном, чтобы не задеть его растревоженную ярость, — ты сломал всё это для чего? Чтобы стало легче, или чтобы напомнить себе, что можешь хоть что-то разрушать по собственной воле? — закончила Гин, чуть склонив голову набок. В её голосе не было ни насмешки, ни мягкости — только усталость, давно приученная к чужой неуправляемой боли. — Потому что если это месть судьбе, Рюноске, то стены у неё в разы крепче, чем у этого дворца.       — Только не делай вид, что пришла ругать меня за разбитые вазы, — недовольно сцедил принц, сжимая кулаки. — Мы оба знаем, что ты здесь не из-за моего эстетического вкуса, — продолжил он, искажая последние слова с легкой издевкой, уловимой лишь на самых кончиках нот.       Гин грустно улыбнулась:       — Я пришла, потому что волнуюсь за тебя.       — Ты волнуешься не за меня, — Рюноске глухо прохрипел, вскинув голову и потерев пальцами у висков. Давящая корона причудливо отражала свет от уголков рубиновых камней: Гин виновато отвела взгляд. — Пришла отчитать за то, что я скинул на твою любимую слугу неотёсанного пленника из темниц, который по ощущениям только вчера узнал, что является титулованным принцем? Вперёд. Расскажи мне, какой я жестокий, деспотичный, равнодушный правитель, словно я этого ещё не слышал.       Гин не шелохнулась. Только опустила глаза, позволяя Рюноске выговориться. В этом было что-то мучительно старое — они оба знали, как выглядит его боль, и каждый раз она возвращалась одной и той же тенью.       — Нет, — наконец произнесла она. — Я действительно зла на тебя за эту выходку в королевском дворе, хоть и понимаю, почему ты поступил так, но…       — Но? — Рюноске приподнял бровь, перебивая сестру. — Хочешь сказать, что я перегнул палку? Её задача — выполнять мои поручения и безраздельно служить нашей семье. Не говори, что забыла об этом.       — Я не забыла об этом! — пресекла Гин, тут же поднимая голову и делая рваный вдох. Акутагава скривил лицо: резкость сестры сбила его с ритма — она почти никогда не теряла самообладания. — Я не забыла, — повторила она уже тише, сдерживая дрожь в голосе. — Но ты не имел права бросать этого мальчишку на Хигучи.       — А что я должен был сделать? — с насмешкой в голосе спросил Рюноске, оборачиваясь на принцессу. — Устроить ему бал? Организовать праздник в честь того, как его собственный народ выжег на нем клеймо позора? Пронести его на руках через весь дворец в личные покои?!       — Брат, — мягко отозвалась Гин. — Я понимаю, что ты злишься, но…       — Нет, — взорвался принц, наконец распахивая руки. — Нет, ты не понимаешь! Я по локоть в чужой крови, потому что мне приходится делать выбор! Мне некогда утирать его чёртовы сопли!       — И именно поэтому тебе можно себя так вести?! — Гин сорвалась на ответный крик, насквозь пропитанный отчаянием. — Обрушивать гнев на тех, кто слабее, топтать всё, что ещё не успело предать тебя?! Что ты натворил с сопровождающей кавалерией на Севере?!       — Избавился, — прорычал Акутагава, сжимая челюсти: его острые скулы почти сразу выступили под бледной кожей. — Даже бесполезный наследник Лун разглядел в них трусость. Сомнениям в моих решениях в этом Королевстве не место.       Гин в неверии покачала головой:       — Избавился… — повторила она с едкой горечью на языке. — И что же, они обязаны расплачиваться за твою задетую гордость, потому что тебе не нравится выбор брачной партии? Кто так поступает, брат?!       — Звучит несправедливо, правда? Хочешь, чтобы и голова мальчишки полетела с плеч, ведь так было бы честно? — Акутагава хрипло рассмеялся — почти беззвучно, с отчаянием, похожим на судорогу. — Это не мой выбор, Гин! Можешь представить, что будет, когда новость о том, что мой нареченный лишён титула, дойдет до Отца?! Я всё ещё не могу поверить, что Королевство Лун опустилось до такой дикости! Выдать замуж клеймованного наследника, подобно Троянскому Коню! Я должен был убить их сразу после известия о том, что мой жених находится в темницах!       — Рюноске…       — Отец воспримет это как личное оскорбление! Как предательство Короны! И знаешь, что он сделает? Уничтожит его родину, сожжёт все близлежащие земли, а его родителей казнит на главной площади за неуважение к соглашению! Даже слуги будут четвертованы на радость старой нечисти! И мы тоже будем там, на ратуши, среди сумасбродных истерных девиц и пожилых, оплакивающих последнюю надежду на мирную жизнь, — голос принца взвивался всё выше, ломался на хрипах, срывался с губ, свирепо режа по ушам. — А тебя сошлют в другие земли восстанавливать разруху, которую я притащил в наше королевство, потому что не нашёл другого выхода! Выдадут замуж за первого встречного, чтобы затмить гул о моем провале! Думаешь, кто-то здесь хоть на секунду позволит допустить мысль о наследнике от грязнокровки?! Хорошо, если ему вообще сохранят жизнь!       Гин остолбенела.       Она словно впервые за всё время увидела брата — не наследника, не резкого преемника нерушимого трона. Не одно из множества обличий этой многолетней кровавой войны, а только лишь загнанного юношу, которого за горло держит страх.       — Отец ещё… Не знает? — Гин удивлённо распахнула глаза, словно не веря собственным ушам. — Ты… ничего ему не сказал?       — Думаешь, если бы сказал, Хигучи сейчас вела бы его в купальни, а не отдавала палачам, чтобы сопроводить на эшафот? — Акутагава нервно усмехнулся, театрально взмахнув ладонью. — А, к слову, как он там? Драгоценного мальчишку уже отмыли, или он всё ещё швыряется взглядом обиженного мученика и желает моей смерти?       Он впервые не повышал голос. Просто смотрел — в упор, насквозь, словно принцесса была соткана из прозрачной вуали. И Гин не узнавала этот взгляд. Он не был ледяным, не искрился привычным гневом, готовым разорвать на мелкие частицы.       Он был пустым. Таким, каким бывает взгляд у того, у кого отняли всю надежду.       Таким же взглядом белоснежный мальчик из северных земель смотрел на стены величественного Алого Дворца.       — Мне плевать, ненавидит ли он меня. Мне плевать, если ты тоже начнёшь, — губы Рюноске дрогнули. — Но не смей говорить, что я делаю это ради своей гордости. Это ради тебя.       — Я… — её голос сорвался.       Она едва сдержалась, чтобы не пошатнуться.       В груди у неё вдруг всё сжалось, а осознание больно впилось под рёбра: брат действительно ничего не говорил. Не жаловался. Не просил помощи. Он с самого начала нес на себе груз этой войны, этой свадьбы, этого королевства.       Она и представить не могла, что вес её собственной жизни окажется для него тяжелее всех.       — Почему ты не сказал мне раньше?.. — прошептала Гин. — Почему ты…       — Потому что ты бы попробовала это исправить, — перебил он глухо. — А это не то, что можно исправить.       Принцесса поджала губы, сделав шаг навстречу. Её холодные руки осторожно дотронулись до чужих плеч, а кончики пальцев нежно разгладили ткань рубашки, следуя вдоль изящного кружева на отделке. Акутагава прикрыл глаза, стараясь расслабиться под родными касаниями сестры. Гин медленно прижалась к его груди, заключая в мягкие объятия и пальцами рисуя линии вдоль его спины:       — Прости меня, — она пробубнила в слои шёлковых одежд, словно расстроенный ребёнок, и притерлась острым кончиком носа, сильнее обхватив за талию. Рюноске чувствовал по дрожи в её голосе — снова плачет, как в детстве, оттого и хватается крепче, словно брат вот-вот исчезнет сквозь пальцы. — Мне очень жаль. Мне стыдно, что всё обернулось так. Ты ведь… Не единственный, кто должен нести бремя этого королевства на себе.       Акутагава тихо усмехнулся, мягко проведя ладонью вдоль копны её тёмных волос.       Бремя? Титул? Королевство?       Всё это было непростительно одинаковым, вымазанным кровью и болью, от которых уже вовек не отмыться. Рюноске никогда и не думал, что позволит себе это с кем-то разделить.       Тишину галереи нарушил тихий скрип входной двери.       Едва уловимый, но такой, от которого оба вздрогнули, — будто звук возвращал в реальность, вытаскивая из зыбкой тени, в которую на миг провалились.       — Принц, — послышался сдержанный голос у входа. Слуга в расшитой алым ливрее склонился в глубокий поклон, избегая взгляда Рюноске. Взглядов здесь вообще, казалось, избегали — даже стены. — Его Величество ожидает вас в тронном зале. Немедленно.       Гин напряженно вздохнула, поднимая обеспокоенный взгляд на брата. Он не повёл и бровью — только кивнул, отсылая слугу, и медленно, с почти болезненной тяжестью, провёл ладонью по плечу сестры. Его пальцы незаметно дрогнули, прежде чем исчезли в складках мантии, а глаза стали прежним — холодными, острыми, непоколебимыми, достойными настоящего правителя.       Но Гин теперь видела под этой маской трещины.       И каждая — как нож под кожу.       — Если он спросит, — Рюноске задержал взгляд на сестре, сделав шаг в сторону выхода, — ты ничего не знала.       Принцесса неуверенно кивнула, нехотя расцепляя руки: кончики тонких пальцев отпустили длинный шелковый рукав рубашки, ощущая ещё не до конца растворившееся на них тепло.       — И Гин, — добавил Рюноске, выпрямляя спину и следуя прочь из зала. — Никогда не желай себе тяжести этой короны. Держись от неё подальше. Он исчез за дверью: только гулкий звук каблуков по мраморному полу медленно стихал, будто сердце, постепенно скатывающееся в бездну.

Только лучше было, если рождённый во тьме

эту тьму оставит себе.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Тронный зал всегда казался Рюноске храмом чужого величия.       Сводчатый потолок в нём опирался на тяжелые колонны из черного камня, в которых будто бы всё ещё стонали призраки тех, кто погиб за возможность хоть украдкой прикоснуться к короне. Шепот, крики, завывания ветра, подобно ожившим вспышкам прошлого, растворялись эхом и впивались под кожу мертвецким холодом. Воздух здесь был густым. Вязким — от запаха ладана, крови, старого железа, впитавшегося в каждую маленькую трещину, которыми покрыты стены.       Нельзя было даже дышать без дозволения: в длинном коридоре, ведущем к самим Королевским дверям, не было ни одного стражника, и это молчаливое отсутствие казалось бы зловещей вежливостью, если бы не предупреждало о том, что по вымощенным мраморным ступеням обыкновенный шаг тоже казался дерзкой выходкой.       Тяжёлые створки, украшенные выгравированными на чёрной бронзе лилиями, раскрывались медленно, будто бы сопротивляясь чужому присутствию. На стенах — барельефы, где молчаливая история проливается кровью: головы казненных, львы с вырванными сердцами, крылатые фигуры, чьи глаза вытекают прямо в камень.       Здесь всё было о власти. О страхе.       О том, что ниже короны — только распростертая и бесконечная бездна.       Наверху, под ярко-багряным куполом, гудел огонь в цепных жаровнях, разбрасывая на стены колеблющиеся тени.       Одна из них — та, что сидела на троне, — была самой давящей из всех.       Король. Безымянный в своей власти, безликий и призрачный — потому что лицо теряется в полумраке, растворяется в памяти, и даже при обращении к ещё детским, незапятнанным алой кровью глазам, маленький принц не может вспомнить ни одной черты.

— отец.

      Слово, которое Рюноске вслух при нём никогда не произносил, ведь жестокая власть, в которой он был рожден, никогда не оставляла места этой зудящей под сердцем близости.       Испокон веков шёпот внутри каменных стен бездушно завывал о том, что однажды от взгляда Короля ослеп придворный палач. Что маленькая дочка его осталась совсем одна — брошенная в одних только ботиночках и отцветшем шелковом панье, расплатившись детской невинностью за годы чужой тирании, и к её ногам не упало и грамма золотой пыльцы, протянутой Королевской рукой. Каждая душа, застрявшая в пыльном мраморе, знала, что Отец смеялся в день смерти старшего брата, взошедший на трон в сапогах, обагрённых его же кровью. Что жена его была сожжена, как еретичка, на заре первого безлунного равноденствия — и с тех пор каменные львы у врат Алого Дворца скалились от боли, а сам Его Величество не проронил в честь Королевы ни одной одинокой слезы.       Он был жесток, потому что хотел — потому что мог, а окружающий мир не заслуживал иного.       Так считал он.       Так учил сына.       Так шепчет камень и рассказывают стены — безмолвные летописцы власти, у которой нет лица.       Принц останавливается в пяти шагах — расстояние, на котором величественная тень, сидящая на вырезанном из базальта троне, не касается и кончиков его ног. Не пятнает остатки воли, которые ещё не разбились вдребезги, расстилаясь вдоль отполированного пола.       — Ты опоздал, — сурово говорит Король.       Рюноске лишь медленно кланяется: изученный ритм, до блеска и изящества отточенные движения, от которых к горлу подступает тошнота.       — Я был занят вопросами, которые касаются державы. Или, быть может, теперь я больше не имею к ней отношения?       Король не шевелится. Только глаза, тусклые, словно угли, слегка приоткрываются и едва виднеются сквозь толстую вуаль:       — Мы не будем притворяться, что тебя волнует честь семьи, — продолжает он. — Ты привёл сюда клеймованного.       — Так ты уже наслышан, — Акутагава легко усмехается, почти издевательски опуская голову в притворном стыде. Он делает глубокий вздох, скучающе проводя пальцами по ближайшей колонне. — Может, тогда скажешь, кто из слуг распускает язык быстрее, чем ты шлёшь казней? Или у нас теперь советницы в шелках делятся секретами на балах?       — Следи за языком, мальчишка, — голос Короля глухо срывается с губ, как грохот далекого грома. Рюноске не вздрагивает, но выпрямляет спину, поднимая спокойный взгляд на отца. — Я могу терпеть твои дерзости при советах, в залах, где ты играешь в правителя. Но не здесь!       — Игра в правителя действительно затянулась, — принц согласно кивает, расправляя тонкие плечи. Шелест мантии заполняет пространство тронного зала, растворяясь вдали вместе с огрубевшим голосом отца. — Предлагаю тебе исполнить свои прямые обязанности, как полагается Его Величеству.       — Ты принес в стены этого дворца отвратительный смрад! Ты притащил цепь, на которой будут нас волочить другие державы! Этот брак — хохот для вражеских столов, клеймо на изгнаннике — плевок в лицо моей власти, а ты — позор всего Королевства! Будешь опускаться до нравоучения перед троном?!       — Ты не упомянул, что позорю ещё и твою кровь, — сдержанно заметил Рюноске. — Или уже не видишь её во мне?       Король медленно встал, когтями впиваясь в подлокотники трона.       Он был словно вытесан из той же породы, что колонны зала, и с таким же равнодушием ко всему живому запирал за оплотом непроглядно темной радужки.       Рюноске видит это в его взгляде — в прямой, обнаженной ненависти, что горит там, где у других родителей хотя бы раз мелькнула бы гордость.       Он различает в этом пламени своё подобие слишком ясно, слишком точно.       Слишком… больно, чтобы отвернуться.       — Я вижу её, — глухо произносит Король, прожевывая каждый слог сквозь застрявший в горле яд. — С каждым твоим словом. С каждым поступком моя кровь сочится из тебя. Ты — мой. Моё проклятие. Моё разочарование.       — Тогда, быть может, ты наконец поймёшь, что именно ты меня таким и сделал, — холодно бросает Рюноске, не отводя взгляда прочь. — Ты вбивал в меня страх, пока я не стал глух к нему. Учил убивать до того, как я научился прощать. Ты вечно молчал, когда я рвал себе грудь ради твоего внимания, — глаза Рюноске наполняются алым, отбрасывают яркий свет, едва сдерживая накопившуюся под кожей злобу. — Не называй меня разочарованием. Я лишь отражение твоего безразличия.       Слова повисают в воздухе, как пепел над полем боя — тяжёлые, жгучие, оставляющие гарь на всём, к чему прикасаются. В зале потрескивают жаровни и факелы, языки пламени мечутся по стенам, будто пытаясь выжечь сами барельефы — но не могут даже прикоснуться к исписанным кровью стенам.       Тень Короля не шелохнулась, но в зыбком свете, падающем сверху, лицо его будто бы треснуло. А Рюноске смотрит прямо на него, глазами прожигая насквозь. Без страха. Без ожидания, что Его Величество познает покаяние, упав в колени к единственному сыну, которого так и не смог полюбить. Лишь вглядывается с тем выражением, с которым смотрят на искаженное, исцарапанное зеркало — уже зная, что отражение в нём не изменить.       — Я спас два королевства от голода и войны. А что делаешь ты? — ровным голосом спрашивает принц. — Пытаешься на моих глазах уничтожить союз, о котором мечтала Мать? Ведь это было её волей. Её последней надеждой. И ты, как только она умерла, решил стереть всё, что она строила?!       Отец медленно сходит с трона: пол в такт его шагам слабо дрожит, а спертый воздух продолжает давить на голову с каждой новой секундой.       — Ты не отражение. Ты — обыкновенная тень. И как всякая тень, ты ничтожен без света, от которого открестился. А твоя Мать… — он делает паузу, словно упоминание жестоко режет ему рот, — она поплатилась за свою веру сполна! Посеяла в тебе корень сомнения и слабости! И теперь ты веришь в небылицы о мире, как глупый и наивный мальчишка! Откуда в тебе столько дерзости?! Разве так я учил своего наследника?!       У Рюноске едва дергается челюсть. Он моргает медленно, как хищник, вбирая боль в грудную клетку и пряча её отголоски под ледяным покровом. От зудящего гнева и отчаяния, томящегося под кожей, почти выламывает хребет, но он выпрямляет спину, плотно сжимая челюсть.

Несправедливо.

Как он смеет говорить такое?!

      — Сын мой, ты слышал о молодом дампире с южных горных пределов? — с интересом прошептал Король. — Он начал править ещё совсем молодым — отроду и пятнадцати веков не было! Убил своего предшественника на рассвете. Он — полукровка, род которого навсегда смешан со смертными. Но народ всё равно величает его Божеством.       — И ты хочешь, чтобы я равнялся на того, чья кровь тебе самому кажется грязью? — Рюноске ядовито усмехнулся уголком губ, раскрывая тёмные глаза в неподдельном презрении. — Это просто смешно. Ты уже не различаешь, кто для тебя падаль, а кто — блажен и чист! Чем же мальчишка с севера хуже этого несчастного Величества?!       — Ты путаешь природу с присягой, — спокойно говорит он. — Юнец стал для своего народа всем, потому что отрекся от мира и из пепла породил целую империю. А твой северный мальчик… — голос его хрипло скользит по каменному залу, — даже имени не достоин. И не думай, что такого безвольного раба, как он, кто-то будет чтить.       Глаза Рюноске сужаются.       — Ты — наследник этого Королевства, — сурово продолжает король. Голос его — как удар по наковальне, режет по ушам, разгоняет вдоль мертвецки холодной кожи мурашки, пытаясь сжать горло до удушающего хрипа. — И если оно погибнет — первым падёшь ты. Не клеймованный щенок, которого ты тянешь за собой на поводке.       Король резко шагает вперёд. Тьма у трона будто сгустилась — но Рюноске не отступает ни на сантиметр, оставаясь прикованным к плитам.       — Думаешь, от такой связи родится наследник на престол? Думаешь, этому смраду будет дозволено хотя бы прикоснуться к трону?! Твоё чадо появится не в покоях, а в подворотне. Не в золоте, а в блохах, с грязью под ногтями, с чужим именем и моей кровью, оскверненной до предела!       Он вскидывает руку — резко, будто удар.       — Посмей коснуться мальчишки с этой целью — и я выжгу из вас обоих семя, прежде чем оно укоренится. Даже кости от него не останутся, Рюноске. Я лично прикажу вычеркнуть его из летописей, как вырезают гниль из плоти, и сошлю в трактиры служить путешественникам из далеких земель, — Король склонил голову, ледяным голосом выговаривая каждое слово и закрепляя свой взгляд на глазах сына. — А тебя я заставлю тебя избавиться от ребёнка до того, как он успеет издать первый крик. А если ты всё же решишь дерзить и самовольничать… — он делает шаг ближе, сужая зрачки едва заметных щелей, — попробуй. Только попробуй назвать его своим. Я похороню вас обоих так глубоко, что даже твоя Мать не услышит ваших криков.

Вот, значит, как?

      Мысли Рюноске на миг оседают, подобно пеплу, — беззвучные, серые, обволакивающие толстой пеленой смятения и предательского гнева. А затем в нём будто вспыхивает что-то древнее, что-то большее, чем просто обида — огонь, который он носил с детства, подавляя, сглатывая, ломая о клыки отцовской воли.       — Волнуешься о несущестующем наследнике больше, чем о собственном сыне. Похвально, — Акутагава ядовито усмехается. В тёмных глазах селится разочарование, осколками разбивающее всё, с чем когда-то ассоциировалось Королевское Величие, и впивается глубоко под кожу острым стеклом. — Насильно рождать на свет детей, которым писана только кровавая баня, кажется, проклятие этого гнилого рода, не так ли?

Мерзкое марево, подобие отца, чудовище в короне, что вырастил в нём пустоту и теперь угрожает наполнить её прахом тех, кого он хоть когда-нибудь посмеет полюбить.

      Он ошибался, когда искал врага за пределами высоких мраморных стен.

      — Свадьба. Будет, — цедит Рюноске сквозь зубы. — И Принц Ацуши останется моей партией. Я исполню посмертную волю Матери. Я выжгу эти земли и восстану в них миром назло тебе. И только попробуй вмешаться, отец, — низко проговаривает принц, вскидывая подбородок. — И тогда я впервые стану тем, кого ты так хотел видеть. Только не забудь потом, чьими руками тебя похоронят.       Рюноске резко разворачивается, отрекаясь от почтенного поклона — на замученную гордость не остается ни капли терпения. Длинный плащ принца скользит по полу, чертит тонкую линию вдоль мрамора: ткань шуршит, развеваясь по сквозному ветру, который вмиг гасит бурлящий в кадильных огонь.       — Прикажешь казнить меня? — тихо спрашивает он, останавливаясь в проёме залитого тьмой прохода. Звук собственного дыхания стихает в безмолвии, а в воздухе витает лишь тусклая дымка потушенного пламени, растворяющаяся вместе с последним отблеском верности, что ещё теплился в нём. — Или, быть может, убьёшь меня сам?       Король не отвечает. Тишина за спиной превращается в вязкую трясину, в которой тонет едва слышимый хриплый, тяжёлый вдох. Но приказа не следует. И потому, не дождавшись приговора, Рюноске ступает за порог.       — Так я и думал, — с горечью усмехается он. — Несчастный трус.       И пока за его спиной медленно закрываются чёрные двери, а взгляд ненавидящего отца прожигает в нем сотни неприкрытых дыр, он понимает — эта война началась не сегодня.       Но именно сегодня она получила имя.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

             Королевские купальни были сердцем Алого Дворца — тёплым, парящим, сокрытым в глубине камня в западном крыле.       Потолок внутри просторной залы был высокий, затянутый паром; своды — арочные, цвета кости, украшенные инкрустацией из нефрита и бирюзы. По углам купальни теплились светильники с бледно-золотым огнем, бросая тени на гладкий камень, скользящий остатками влаги. Вода в главной чаше была молочной — от наполненных целебными маслами резервуаров пахло миррой, жасмином и ветивером.       Пар вокруг выбеленных стен поднимался в завитках, лениво обвивая колонны, украшенные резными изображениями нимф, а мозаичный пол мерцал приглушенным светом янтарных ламп, встроенных в потолок, отражая теплую водную гладь.       Ацуши сидел в одной из самых дальних ванн, прижимая к себе разбитые колени и носом утыкаясь в них. Его тело, покрасневшее от горячего воздуха, продолжало дрожать, а согнутая спина лишь прижималась к краю бортов, словно пытаясь окончательно раствориться в мягком журчании воды.       Он не плакал. Слёзы иссякли еще в те смазанные дни дороги: на лошадях, на разгромленной границе, в карете под тяжёлым небом королевства, которое теперь величали его будущим. Осталась только глухая, затупленная боль, которая глубоко в кожу въелась, выжигая на животе горящие алые полосы там же, где позорно расцветало клеймо.       Хигучи стояла у входа, в смущенной нерешительности сжав руки перед собой. Тонкие пальцы перебирали полотенце у самых краёв, прикрывая подол длинной туники, а карие глаза растерянно оглядывали купальни.       В сердце юной служанки селились разного рода сомнения.       Некоторые из них были самыми глупыми и крохотными, выращенными семенем раздора с самого детства. Так, например, обычное человеческое дитя, будучи главной придворной прислужницей, до сих пор не могла позволить себе дотронуться до вампирской знати. Даже если это и значило, что собственными руками, стертыми до мозолей, она обязана до блеска вычистить их обувь; бережно заменить шёлковые простыни; или, как сегодня, принести свежие полотенца и настои в купальни для того, кто был ей не просто постояльцем, а чуждым всем правилам её мира — изгнанным принцем.       Прикасаться к принцам и принцессам, будь то подставить щеку под удар или упасть в ноги обыкновенной тряпкой, казалось чем-то грязно-непростительным — и даже изгнанный принц, опороченный собственным народом, казался ей в разы чище, чем её смертная кровь. Но, как и писано каждому правилу, всегда случались исключения, о которых думать было страшно. Волнительно.       Ацуши был одним из таких несчастных «исключений».       Он ничего не требовал, не повышал голос, не смотрел на неё с высоты веков, как делала остальная знать — приезжие к Его Высочеству, распустившиеся и сгнившие в той же роскоши, которой были окружены с самых ранних лет. Такие вампиры всегда говорили с ней сквозь вуаль превосходства, пряча за изысканными фразами нескрываемое отвращение. Даже самые молчаливые из них умели смотреть так, будто она — только лишь пыль на подоле их мантии. Но взгляд Принца Ацуши, когда он всё-таки поднимал его на Хигучи, от остальных отличался. Он был… усталым. И — что пугало её сильнее всего — человеческим.       Сейчас он сидел в дымной воде, с опущенными плечами и мокрыми седыми прядями, прилипшими к щекам, и напоминал не столько вампира, сколько потерянного мальчика. В этот момент её жалость не имела ничего общего с долгом — она просто хотела подойти ближе. Хотела, чтобы ему стало хоть немного легче.       Но что она могла? Простая служанка? Бедное человеческое отродье, которому разрешили остаться, словно она была не более чем удобной тряпкой, которую забыли выкинуть. И потому теперь, когда никто не смотрел, ей казалось почти кощунственным желание — просто быть рядом. Не по приказу. Не потому что нужно. Потому что хотелось. Но даже если юное девичье сердце велело остаться, разум твердил:

«Ты — никто. А он — принц. Клеймо не делает его ближе к тебе.».

      Служанка не должна чувствовать так. Не должна переживать за него, как за кого-то равного — или, хуже того, как за кого-то нуждающегося в утешении. Она должна быть функцией. Руками. Безголосой заботой. А не этой дрожащей фигурой у двери, у которой сбилось дыхание при одном только взгляде на чужое одиночество.       Хигучи судорожно выдохнула и поправила подол. Голову наклонить? А может, уже поздно для реверансов? Она задержалась слишком долго — уже почти преступление. Но Ацуши всё так же сидел в мутной воде, совершенно не двигаясь, словно даже не заметил её присутствия.       Она сделала один шаг. Потом второй. Сердце ухало где-то в горле, отдаваясь внутри глухими волнами тревоги.       — Ваше Высочество, Я… — голос служанки едва заметно дрогнул, заставляя оборваться на полуслове. Тонкие пальцы сжали край плотной ткани, словно спасительный якорь. — Я принесла настой и полотенца… Для Вас, — выдохнула она наконец, не осмеливаясь поднять взгляда.       Слова повисли в тёплом воздухе, полном пара и глухой, вязкой тишины. Казалось, даже капли, медленно стекающие по мраморным плиткам, замерли в ожидании. Хигучи не знала, стоит ли подойти ближе; стоит ли попросту поставить поднос на пол и уйти, как было положено. Зазубренный этикет подсказывал одно: не задерживаться, не мешкать, не забывать своего места. В чужом пространстве, среди чужой власти, служанке позволено быть только следом — быстрым, бесшумным, незаметным. Крохотным нюансом, который не вызывает проблем, не путается под ногами и бесконечно исправляет чужие ошибки, за которые расплачивается горем и собственной кровью.       Но кто же расплатится за неё?       Ацуши по-прежнему молчал. Лишь дыхание — тяжёлое, почти беззвучное — выдавало его присутствие. Он не смотрел на неё, не делал ни малейшего движения, будто растворился в тишине воды, став её частью и исчезнув в водной глади. Хигучи осторожно опустилась на одно колено у края купальни и, не приближаясь больше дозволенного, бесшумно поставила поднос на каменный выступ.       — Прошу прощения, — тихо сказала она. — Мне не хотелось тревожить Ваш покой.       Хигучи молча склонилась над ванной, а её глаза невольно устремились к белоснежным прядям Ацуши, которые, казалось, совсем не соответствовали его усталому облику. Волосы, некогда чистые и сияющие, были испачканы чужой кровью — тёмными пятнами, впитавшимися в каждую прядь; липкой грязью, спутанной у самых кончиков, оставляющих тёмный след. Сажа, осевшая на нём, сливалась с клеймом изгнания, покрывая кожу и локоны, — от прежде белоснежного величия Северного Королевства остался только лишь тихий вздох, похожий на отчаянный хрип.       И потерянный, разбитый мальчик.       Неловкое молчание растягивалось, подобно резине, и чуть смуглое лицо служанки начинало наливаться жаром — не от пара, а от внезапно вспыхнувшего стыда.       Принц до сих пор не проронил и слова.       Она сделала всё, как нужно. Принесла настой, сложила полотенца вплоть до самой маленькой ворсинки. Поклонилась, опускаясь настолько низко, насколько это было возможно, и не нарушила ни одного правила, кроме, пожалуй, слишком долгой паузы, которая теперь казалась ей почти непростительной дерзостью. Всё было сделано идеально, безукоризненно, но воздух в купальнях не становился легче. Тишина не уходила. Она только вязла между ними, набирала плотность, натягивалась струной — такой тонкой, что Хигучи казалось: вот ещё миг — и она лопнет.       Она не должна была смотреть на него так пристально. Не должна была позволять себе думать — это ведь не её забота. Не её право. Быть может, если бы Ацуши сказал хоть слово — ей стало бы проще. Она бы смогла убедить себя в том, что её проклятая робость и постыдная тяга позаботиться о принце были всего лишь причудами, случайной ошибкой в её воспитании, неуместной человеческой слабостью, за которую Его Высочество сослал бы её в дальние земли, на которые не столетиями не ступали смертные. Но Ацуши молчал. Его дыхание — ровное, утомлённое — смешивалось с паром и безжалостно пронизывало кожу, из-за чего слуге хотелось жалобно проскулить, подобно брошенной собаке.       Она не смела прикасаться к нему, даже когда кровь, засохшая на его коже, оставляла следы на фарфоровом ободе ванны. Даже когда хотелось стряхнуть с его щёк тёмную копоть или разжать ладони, стиснутые в бессознательном напряжении. Её мозолистые руки, привыкшие к грубой ткани и тяжёлым вёдрам, казались ей в этот миг омерзительно неуместными рядом с его изломанной, но всё ещё неземной красотой.       Хигучи резко, почти судорожно выпрямилась, а её пальцы снова крепко сомкнулись на подоле, будто в поиске опоры:       — Простите меня, Ваше Высочество, я… приведу кого-нибудь, кто лучше справится. Кто… знает, как следует ухаживать за—       — Не уходи.       Слова медленно прокрались сквозь тишину, мягко и глухо вздымаясь в воздух, и заставили Хигучи в удивлении раскрыть глаза. Она застыла, а её сердце сжалось, отбивая глухой, едва слышный ритм, поддевая рёбра, проскальзывая вдоль каждой косточки. Дыхание на мгновение пропало и вовсе, а золотые локоны, чуть завивающиеся на концах, неожиданно закрыли её лицо.       — Пожалуйста… — тихо, надтреснуто сказал Ацуши. Его пальцы едва слышно скользнули по краю ванной, — останься.       Хигучи не осмелилась повернуться сразу. Её рука всё ещё была прижата к подолу, ногти болезненно вонзились в ткань. В груди мешались страх и что-то… необъяснимое, неподъёмное, совершенно незнакомое прежде. Принц не приказывал. Он просил. И в этой просьбе было столько опустошённой, детской искренности, что Хигучи показалось: если она сделает хоть маленький шаг навстречу к выходу, в этом купальном зале что-то безвозвратно сломается.       Она чувствовала себя омерзительно живой. Такой настоящей — с пересохшим ртом, с безобразной дрожью на самых кончиках пальцев. Она, грязная служанка, привыкшая беспрекословно слушать и исчезать, стояла сейчас перед отпрыском проклятой династии, белоснежным, как лёд в сердце зимы — и не могла пошевелиться.       Её ведь… впервые о чем-то попросили.       Так тихо, так отчаянно, что даже не верилось.       Жалость, стыд, вина, какой-то глупый, щенячий ужас — всё слилось в один ком, такой тёплый и тяжёлый, что с ним невозможно было уйти. Она не сделала и шагу. Даже не подняла головы. Просто тихо опустилась на колени рядом — туда, где пар клубился у самой воды, и медленно подползла поближе, послушно хлопая длинными ресницами.       Тепло купальни пахло травами, чем-то мыльным и чуть горьким: кажется, размозженная полынь и шалфей, развеянные в горячей воде, всё ещё плавали тонкими зелёными нитями, цепляясь за край фарфоровой ванны. От влажных плит под ногами веяло привычной прохладой. Хигучи медленно протянула руку к полотенцу, сложенному на деревянной решётке. Осторожно, словно боясь разрушить и без того шаткое доверие, она опустила его в воду, затем тщательно выжала — и поднесла к лицу принца, влажной тканью проводя вдоль линии его сжатой челюсти. Пальцы у неё были чуть шероховатыми, с затвердевшей кожей, обожжённой тысячами мелких дел — но сейчас они двигались мягко, почти благоговейно, смахивая с бледных щёк копоть и тёмные следы засохшей крови.       Ацуши не шелохнулся. Только белоснежные ресницы едва заметно дрогнули, реагируя на внезапные, бережные касания. В его груди почти зародился всхлип: так давно он не чувствовал чьей-то заботы, что само прикосновение — пусть даже неуверенное, не своё — казалось невероятно обжигающим. И оттого долгожданным. Вода стекала по вискам и шее принца, оставляя за собой чистые, хрупкие полосы. Хигучи тихо вздохнула, а полотенце вновь скользнуло в воду, потемнело, пропитавшись травами, и вернулось к его плечу, оттуда тщательно простираясь к изгибу руки.       Тело принца было хрупким и измождённым — как будто натянутым на кости одной лишь волей быть живым. Его грудь медленно вздымалась с едва слышным хрипом, ключицы вырисовывались под кожей, словно вырезанные из мрамора, а ниже, где полотенце едва коснулось его живота — он вдруг сжался. Резко, как от пощёчины.       Хигучи застыла.       Её взгляд невольно скользнул вниз — но, только уловив направление, она поспешно отвернулась, уводя карие глаза от постыдной наготы. Она поджала губы: нет — дело вовсе не в израненном теле, не в растворяющемся бессилии, застрявшем в паре купальни. Дело было в том, как принц замер перед ней, как рвано втянул в себя воздух и отпрянул на пару дюймов, будто ей удалось прикоснуться к самой сути его боли.       То самое клеймо.       Тёмное, неровное, будто вдавленное в бледную кожу чуть выше тазовой кости — уродливая печать, чья суть была слишком стара и страшна, чтобы её можно было просто описать. Шрам, достойный лишь домашнего скота или с почестями проданной в рабство плоти. Нечто, что не должно было быть на теле принца, не должно было быть на ком-то столь хрупком, бесконечно одиноком. И всё в Ацуши — поза, сжатые пальцы, взгляд, упрямо устремлённый в сторону — кричало о стыде. О ненависти к себе. О том, что он хотел бы исчезнуть в этот самый миг, лишь бы она не смотрела.       Хигучи хорошо распознавала этот взгляд. Нечто в хрусталиках глаз, спрятанное за толстой пеленой бесконечной обиды на мир — сплетённое бессилие, желание снять с себя кожу, вырвать шепчущим за спиной гортани, завязывая в узел змеиные хвосты. Она понимала, чувствовала всем нутром вязкую грязь, которая по венам растекалась вместо крови. И лишь поэтому поджала губы, аккуратно складывая полотенце на краю борта.       — Знаете… — наконец начала она, медленно присаживаясь ближе к сгорбившемуся принцу. — Мне тоже приходилось прятать ожоги. Я понимаю, что Вы чувствуете.       Ацуши приподнял голову, чуть удивленно раскрывая глаза.       — Там, где я родилась, была долина — плодородная, тёплая. По весне там всегда расцветала вишня, за восточной тропиной журчал ручей, — Хигучи мягко улыбнулась, заправляя прядь волос за ухо. Её голос отдавал приятным теплом, греющим воспоминания, навсегда сохранённые в сердце. — Мы жили близко к устью реки. Когда та выходила из берегов — всё в округе тонуло в воде: поля, пастбища, даже наш двор. А потом, когда вода уходила, оставался ил. Пронзительно пахнущий, прилипчивый, жирный. Я всегда тогда босиком бегала по нему — мама ругалась, а мне смешно было. Мои следы тянулись по всему двору, как у болотной птицы.       Принц задумчиво промычал, разглядывая, как капли воды стекают с его лица, падая вниз и вырисовывая брызгами крохотные волнистые кольца. О таком он никогда не слышал. Возможно, читал когда-то давно в пыльных энциклопедиях собственной библиотеки, но в книгах всё было гладким и безучастным — не пахло свежей хвоей и скошенной травой, а лёгкий ветер не разносил речную влагу, от которой волосы липли ко лбу, а на губах оставался вкус тёплой, живой земли. В книгах всегда была только картинка — бесстрастная, чистая, как будто кто-то боится запачкать бумагу правдой. У самого Ацуши на сердце — только суровый север, льдинки, превращающие ресницы в хрусталь, да заснеженные равнины, в которых всё замерзает насмерть.       — Однажды в нашу деревню пришла чума. Ручей за тропинкой быстро засох, а после — зарос сухой травой. Семьи толпами уходили туда, сквозь огромную рощу, как только болезнь начинала проявлять себя, — Хигучи подхватила роскошный гребень из корзины, медленно прикасаясь к голове принца. — Когда я была маленькой, я не понимала, почему мои друзья уходили туда и никогда не возвращались. Когда я подросла, Принц Рюноске сказал мне, что они шли встречать свою смерть, пытаясь уберечь остальных жителей деревни от хвори.       Её голос едва слышно вздрогнул — словно на сердце непосильным грузом держалось так много сожалений, а в горле невысказанные слова застряли густым комом, всё это время мечтая о возможности вырваться наружу. Ацуши прикрыл глаза, крепко сжимая зубы, когда гребень в руках служанки последовал вниз, распутывая комки слипшихся прядей волос.       — Я тогда много плакала, потому что Его Высочество не умеет подбирать слова, — с грустной улыбкой продолжила Хигучи. — Я всё понимаю. Вампирам смерть не страшна, почти невидима. Одно их мгновение для нас, простых смертных, является путешествием длиною в несколько жизней. Поэтому я не злюсь. Наверное, я даже жалею Его Высочество, хоть и не имею на это право. Жить так долго, видеть столько крови вокруг себя, и продолжать встречать луну изо дня в день, должно быть, очень тяжело. Как и Вам — с такой непосильной болью продолжать бороться.       Тонкие пальцы служанки разъединили спутавшиеся пряди, а затем потянулись к склянке с мутным настоем из мыльного корня, стоявшей на мраморном выступе неподалёку. Хигучи осторожно вылила жидкость на ладонь, ощутив её лёгкую скользкость и едва уловимый травяной аромат, и бережно провела ей вдоль копны седых волос, пытаясь отмыть въевшуюся в них грязь и сажу.       — Сначала в нашей деревне умер старейшина. Потом — от болезни зачахла и его жена. В ту весну вишня не зацвела, а к осени в нашу мирную долину пришёл огонь. Жители думали, что спасутся, если подожгут очаги, где болели маленькие дети. А потом огонь перешёл на деревья, — служанка втёрла липкую жидкость в кожу его головы, а затем набрала немного воды в ковш, ополаскивая мыльную пену. — И на дома. Одна чума действительно закончилась, но на смену ей пришла другая. Жестокая. Со множеством разных имён и лиц, со звуком гортанного плача, кашля и треска сожженного дотла дерева. Я помню, как пыталась вытащить сестру. Ей тогда было пять. Она кричала, а я держала её за руку — до тех пор, пока не почувствовала, как пламя обжигает кожу, а крыша нашего дома не обвалилась, запечатывая её под тяжёлыми брусьями. Я до сих пор вижу это во сне. И огня боюсь, как прокажённая серая мышка.       Ацуши понимающе закрыл глаза, когтями впиваясь в собственную кожу. Он тоже огня боится. Помнит, как от родного брата остался только серый, ветхий прах, гонимый из Лунного Двора по суровым ветрам. Где-то под рёбрами что-то о нём до сих пор безустанно воет, просит вернуть обратно — даже если на Ацуши так никогда и не посмотрят как на кого-то кроме путающейся под ногами обузы. Он шумно выдыхает, чувствуя, как небьющееся сердце растягивается, дробится на части, пытается наружу выпрыгнуть за такую чужую, но знакомую боль, и притирается носом к влажным коленям, пряча свою собственную.       — Принцесса Гин нашла меня на пепелище, — продолжила Хигучи. — Я тогда не могла даже заплакать от боли — у меня совсем не осталось сил. Только рана на всё бедро, жгущая до потери сознания. И страх. Огромный, как алое небо, затянутое плотным чёрным дымом. Не помню, сколько дней провела в полном одиночестве. Помню лишь, что очень долгое время ела обугленные деревяшки, чтобы хоть как-то притупить голод. Страшно представить, что было бы, если бы тогда Её Высочество не…       Служанка сделала паузу, вдруг тепло улыбнувшись, и вновь прошлась гребнем по непослушным волосам.       — Когда меня привезли в Королевский Дворец, я очень испугалась. Мне тогда дали новое имя — о старом я и запамятовала. А Стоило Его Высочеству взглянуть на меня хоть на секунду — и я тут же валилась с ног, не в силах выдержать его строгий, холодный взгляд, — она заботливо причесала выбивающуюся чёрную прядь волос, приглаживая её ладонью. — Дети старых гувернанток и придворные слуги много надо мной смеялись. Задирали подол юбки, чтобы поиздеваться, указывали пальцем на ожоги. Называли меня беднячкой из глуши, шептаясь за спиной и думая, что меня привезли сюда в качестве военнопленной. Но Его Высочество… Хоть я и боялась его до смерти, всегда, сколько себя помнила, всегда испытывала к нему безграничное уважение. Ведь именно Он позволил мне остаться здесь. Словами не описать тот день, когда я стала фамильяром Принцессы Гин. Теперь я понимаю, что этот страх — ничто перед бесконечной благодарностью, которую я испытываю к этой семье.       — Разве можно быть благодарным за жизнь, построенную на чужой боли? — глухо прошептал Ацуши, едва поднимая взгляд на слугу. Хигучи виновато улыбнулась, бережно откладывая гребень. — Разве это честно? Разве не безумие — жить среди тех, кто сжигает другие земли, испивает кровь до последней капли и убивает с равнодушием, которого доселе не видела ни одна жестокая война? — голос Ацуши сорвался на хрип. — Разве есть смысл продолжать быть здесь, рядом с тем, кто одним взглядом может обескровить душу?.. Если всё, что держит тебя, — это страх, то где в этом жизнь?       Он стиснул челюсти, будто хотел остановить поток слов, но не смог. Гнев копился внутри принца слишком долго, чтобы суметь проглотить и им же удавиться.       — Я не понимаю, Хигучи… — прошептал он, медленно обнимая себя за плечи. — Почему ты всё ещё здесь? Почему позволяешь себе быть благодарной тому, кто легко мог бы тебя сломать, растоптать, стереть с лица земли просто по прихоти? Я… я видел, как он смотрит. Видел, что он делает. Знаю, на что он способен, — Ацуши резко выдохнул, тут же усмехаясь собственным мыслям. — И всё равно я здесь. Потому что у меня нет другого дома. Потому что там, на родине, я ничто. Прах. Ошибка. Грязная тварь. Так скажи же мне… Почему? Почему я не понимаю, как должен себя чувствовать?       Его глаза затуманились, полные непонимания и боли — той, что невыносима в одиночестве, той, что не поддаётся словам. Яркая радужка блеснула в свете купален, выдавая готовность отчаянно расплакаться, но веки лишь предательски дрогнули, прикрывая слёзы в уголках глаз пушистыми ресницами. Голос принца резко метнулся выше, застревая в горле дрожащим хрипом:       — Я хочу ненавидеть его. Очень сильно хочу. Он ведь достоин этого, правда? — Ацуши опустил голову, проглатывая собственные тихие вздохи. Сквозь разящее из груди отчаяние на его лице появилась безнадёжная улыбка. — Он же чудовище, для которого я — не более, чем обязательство или обуза. Так ведь? Он меня не любит. Он меня даже не знает. И всё равно, я… — Ацуши вгрызся в собственные губы, впиваясь ногтями глубоко в кожу предплечий. — Почему я не могу возненавидеть его за всё это? Разве я не имею на это право?       Хигучи осторожно склонилась ближе, будто боялась разрушить эту хрупкую исповедь прикосновением или неверным словом. Она долго молчала, позволяя тишине лечь между ними тяжёлым, почти священным покрывалом — только плеск воды и дрожь дыхания Ацуши напоминали, что время всё ещё идёт.       — Ваши чувства — только Ваши, дорогой принц. Никогда не позволяйте никому диктовать Вам, что чувствовать, — её ладонь мягко опустилась на покрасневшее плечо принца, приглаживая возникшие на коже царапины. — И если Вы до сих пор не знаете, значит, что Вам не нужно пытаться искать ответ. Когда наступит правильное время, Вы обязательно это поймёте.       Хигучи чуть улыбнулась, почти извиняясь:       — Я не смогу заставить Вас простить Моего Принца. Не смогу заставить Вас понимать или любить его, — она взяла ладонь Ацуши, крепко сжимая в своей. — Но из всех хмельных девиц и горделивых юношей он выбрал Вас. Не Ваши земли, не Ваше богатство или честь. Только лишь Вас. И по глазам его тёмным, глубоким, как ночная бездна, только Вам под силу рассмотреть всю правду.       Верно.       Ведь именно Рюноске вытащил Ацуши из кошмара, который он так долго не хотел отпускать. И пусть даже имя его с чужих губ слетает сквозь сжатые клыки, подобно нежеланному проклятию, Ацуши наконец вспоминает, что оно у него… Всё-таки есть.       — И если Вам страшно, в этом нет совершенно ничего постыдного, — Хигучи взглянула ему в глаза, мягко поглаживая руку. — Когда мне страшно или больно — я всегда плачу. Так что, если Вы хотите заплакать, — служанка нежно улыбнулась, почувствовав, как кончики пальцев вампира едва заметно вздрогнули, — не сдерживайтесь. Плачьте. Отпустите весь этот непосильный груз. Вы заслужили этого, как никто другой.       Ацуши застывает. Что-то на затворе щёлкает, осыпается в прах под опорой из страха, и тогда с израненного горла исчезает терновый венец. Вязкий, удушающий ком рвётся наружу, падает с губ несчастного принца безмолвной благодарностью, а в потушенных глазах переблескивается хрусталь — хрупкие, выстраданные слезинки, — которые солёной влагой обжигают кожу.       Это глупо. Глупо, глупо, глупо — он до невозможного больно вгрызается в губы, глотает яростный, обидчивый всхлип, пытаясь унять предательскую дрожь. Разве можно пасть ещё ниже, чем он пал, разрываясь на части от разрешения выпустить горе? Разве можно юному сердцу переживать так несправедливо много — за все долгие века, наполненные одиночеством, в которых его печаль не могла найти себе места?       Ацуши не знает. Но впервые плачет, как маленький ребёнок, у которого под распаренными ладонями зарыты крупицы разбитой мечты.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      — Найди Гин и попроси её занять моё место, пока я не улажу проблему.       — Да, Ваше Высочество.       Ацуши слышит голоса. Среди них — Рюноске и Хигучи, которых он распознаёт в суматохе и мешанине из звуков и перешептываний, когда королевский оркестр наконец прекращает изящное исполнение последней симфонии. Струны смолкают, духовые инструменты отдаются последним, затухающим дыханием. Наступает мгновенная, звенящая тишина — Ацуши чувствует, как пространство вокруг него становится вязким, а в заплаканных глазах картинка всё быстрее теряет чёткость.       Сквозь мыльную пелену Ацуши видит, как Хигучи поднимается с колен, осторожно прижимая раненную руку к груди. Услужливо кланяется Его Высочеству, стряхивая с подола платья возможную пыль, и с обеспокоенным взглядом теряется в расступившейся перед ней толпе. Даже в собственной боли — держится до скрипящей в зубах жертвенности своему долгу, как подобает идеальной слуге. Если бы Ацуши мог, он бы разозлился от несправедливости, выедающей кости глубоко под кожей. Но вместо этого он лишь утирает выступившие слёзы шёлковым рукавом, переводя взгляд на супруга.       Наверное, сейчас ему стоило бы натянуто улыбнуться. Склониться перед мужем в почтенном поклоне за то, что собственноручно испортил бал. Может, подставить свою щеку так же, как под его тяжелую ладонь подставилась принцесса Туманных Земель, ведь так попросту было бы честно. Смешно даже — что-то, что с таким торжеством и знамением организовалось в его честь, было растоптано его же прихотью. Разорвано его же трясущимися руками, которые сжимаются в кулаки на мокром, пропитанном вином оплоте королевской мантии.       Рюноске не говорит и слова. Не выглядит разозлённым — хоть Ацуши и трудно понять, что сейчас таится внутри его бездонных глаз. Привычная тьма вокруг его зрачков вдруг резко стала нечитаемой, неразличимой почти — то ли от слёз, то ли потому что Ацуши больше не уверен, во что ему можно верить. Не уверен, имеет ли право злиться и сам, когда Рюноске накидывает свой плащ на его промёрзшие, влажные плечи, скрывая алые пятна на беслонежной ткани.       Но он злится.       Сжимается в беззащитный ком от проломившей грудную клетку обиды, когда Рюноске приобнимает его за талию, делая шаг в сторону выхода из зала. Не обращает внимание ни на пронзительный шепот змей, которые сбились в клубы из сплетен и притворной жалости, ни на то, что слуги суетливо прибирают остатки разбитого стекла, полируя до былого блеска изысканную плитку бального зала.       Первые шаги даются Ацуши с трудом. От каждого — будто сыпется штукатурка, трещинами ползёт маска на бледном лице, которое выдерживает опустошённое безразличие, сковывая под кожей бурлящую кровь. Рюноске не прощается с гостями. Не отвешивает почтительных поклонов — толпа кланяется ему.       Не им.       А Ацуши не знает, может ли хоть вздох себе позволить, уподобаясь безмолвной скотине, которую на собственном балу выставили тварью для потехи. Он даже прав на слёзы не имеет, — а они не останавливаются, пропитывают солёными дорожками покрасневшие щёки, разбивают глазной хрусталик от горя и невыносимой обиды, которую на плечах нести больше не хочется. Но Ацуши терпит. Он должен терпеть. Он ещё может терпеть, поэтому…       Когда за их спинами закрываются тяжёлые двери, звук приглушенного удара будто подводит черту. Пустой коридор каменного дворца встречает их прохладой и тишиной, разом выпуская сотни ядовитых, колючих мыслей. Ацуши тяжело вдыхает и наконец разрывается всхлипом, резко отбивая чужую ладонь.       — Не трогай меня!       Рюноске останавливается. Его рука, только что лежавшая на талии супруга, будто замерла в воздухе, не успев догнать движение. Он молча поджимает губы, опуская редкие брови, и Ацуши чувствует, как от терпеливого взгляда принца под рёбрами вновь зудит невероятным, одиноким холодом.       Ацуши отступает на шаг назад, сотрясаемый спазмами дыхания; зарывается в небрежно наброшенную на плечи накидку, будто хочет загнать своё тело в крохотный кокон. Лицо супруга перед глазами — только лишь едкая, смазанная картинка. Он срывается на бесконтрольную дрожь, пытаясь набрать грудью побольше воздуха, но только давится, только захлёбывается слезами и собственной слюной, сбивая дыхание в удушливом ритме.       Рюноске ступает ближе, пытаясь протянуть руку, а затем медленно опускает покрытые перчатками длани на сжатые плечи принца:       — Ацуши.       — Я сказал, — Ацуши истошно завывает, вновь отбивая прочь чужие прикосновения, — не трогай меня! Не прикасайся!       Он вопит, срывая горло и вытаскивая из себя заскорузлую боль, застрявшую глубоко в лёгких с самого детства. Его лицо искажается от горечи, тусклая радужка не отражает ничего, кроме безысходности, обиды и почти животного ужаса — словно Ацуши снова там, в проклятой темнице, с грязными стенами и цепями на лодыжках.       — Принц не должен опускаться до того, чтобы касаться грязи вроде меня, — вдруг хрипит Ацуши, обозлённый взгляд устремляя промеж безразличных глаз. Поджимает губы, видя, как Рюноске непонимающе хмурится. — Потаскуха — или прочая брань, коей поискать. Так меня должны были звать в этих стенах, верно? Скажите мне, Ваше Высочество, — цедит сквозь зубы. — Дайте мне новое имя. Подберите под себя, как сделали со всей моей жизнью.       Рюноске грубо выхватывает его руку — сжимает саднящие запястья почти до хруста, раздражённо притягивая к себе. Ацуши колотит его грудь кулаками, вырываясь из крепкой хватки, но сил уже почти не остаётся. Пальцы будто стираются в порошок, кости ломаются под каждым новым движением — и от того, что его держат, и от того, что отпустить, кажется, вот-вот станет еще больнее. Он хрипит от слёз, захлёбывается собственной злостью, рвёт воздух ногтями по ткани выглаженного воротника, пока Рюноске не кричит в ответ:       — Что на тебя нашло?!       — Это ты мне скажи, что это была за чертовщина, — злобно рычит Ацуши, когтями впиваясь в руку супруга. Сквозь пелену слёз почти не видит, как по его бледной коже стекает кровь, а рана расплывается ярко красными полосами. — Откуда она узнала?! Ты обещал мне, что никогда не раскроешь свой рот! Ты мне обещал! А я, наивный идиот, поверил, что ты сдержишь своё слово!       — Ацуши, прекрати сейчас же!       — Не смей, — низко шепчет, в глаза супругу заглядывает, — мне, — каждую буковку выводит, сжимая пальцами ткань, — приказывать!       Акутагава приподнимает подбородок, нервно сжимая челюсть. Держит. Держится. Ацуши чувствует по тому, как под подушечками пальцев напряжение окутывает каждую клеточку его тела, и обессиленно сглатывает последний вздох, перед тем как размякнуть в его руках с отчаянным, глухим смехом.       — Я не имею права злиться на тебя сейчас, ведь так?       Имеет. Единственный, кто на этих проклятых землях имеет право смотреть Рюноске в глаза с таким неподдельным отчаянием, что за одну только секунду способно превратить это Королевство в пепелище несбытых надежд. И Ацуши знает, что Рюноске слишком горд, чтобы сказать это вслух, поэтому только хватается крепче, пряча заплаканное лицо.       Хочет, чтобы оттолкнул. Хочет оттолкнуть сам.       Но пальцы сжимает, словно вот-вот просочится прахом сквозь родные холодные ладони.       — Это ведь я виноват. Ты говорил, что не стоило её звать, — с едкой горечью говорит Ацуши. Улыбается как-то криво, спотыкается о собственную глупость и ей же напарывается на штырь. — Знаешь… Я даже рад, что это произошло. Так мне и надо. Так мне и надо — за все те разы, когда я просто безучастно наблюдал за тем, как рушится моя жизнь.       — Что сказала тебе Каэдэ?       — Какая разница? Теперь каждый здесь видит мой позор насквозь, — Ацуши подносит ладонь к шее, пальцами разглаживает след от клыков супруга. Где-то на кончиках фантомно распадается ожерелье, сапфировыми осколками впиваясь поглубже в сердце. Так странно. Так больно. — Я даже не знал, что у тебя были другие невесты. День открытий, верно?       — Прекрати дерзить, — Рюноске стискивает зубы, — и объясни, что произошло!       — Спроси у королевских кухарок, — язвит принц, неприятно прошипев, почувствовав, как его спина тут же соприкасается с каменной стеной позади. — Или, может, у кого-нибудь из других дворян? Они все теперь знают, что я за грязь, — с пугающим смирением произносит, словно под кожей до сих пор не бурлит непримиримый гнев.       — Я спрашиваю у тебя, — строго молвит Акутагава, приподнимая Ацуши за подбородок. — Удостой меня чёртовой чести, раз зовёшься моим супругом, и не напрашивайся на ссору.       — Скажи, что это не ты. Посмотри мне в глаза и пообещай, что ты никому не рассказывал о том, что родители сделали со мной. Рюноске, — и Ацуши воет, воет, воет его имя, как будто от удара раскалённой кочергой. И даже клеймо позора не болит так сильно, как болит на сердце от страшной, невозможно пугающей мысли. — Я прошу тебя. Я прошу, — он шепчет, вжимается лицом в рюшевую оборку из дорогих шелков, пряча вновь нахлынувшие слёзы. — Если это был ты, я не выдержу. Я не выдержу этого сейчас, когда почти начал любить тебя.       Глаза Рюноске округляются.       Какое-то чувство — кажется, именуемое… нежностью? — непривычно жжёт под кожей, расползается по всему телу, подобно крохотным открытым язвочкам. Так больно и непривычно, так грубо, так легко и безобразно, что дыхание перехватывает, сжимает в тиски, крутит внизу живота.       Ацуши его… любит?       Почти.       Настолько грязно, но так безнадёжно, что Акутагаве кажется, будто его пропитанные кровью руки могли бы отмыться одним лишь прикосновением к его мягкой, пушистой макушке. Его красноречие рассыпается бесполезными щепками, хрустящими осколками у ног, потому что слишком поздно забирать слова назад. Слишком поздно — и Ацуши никогда этого не сделает. Он не настолько гордый. Он не настолько породнился с одиночеством, чтобы не ошпаривать об него свои ладони, отчаянно хватаясь за пахнущую родным запахом мантию.       — Я этого не делал, Ацуши.       — Ещё, — мягко всхлипывает. Рассыпается.       — Я этого не делал, — повторяет Акутагава.       — Ещё, — шепчет снова, поднимает глаза-янтаринки. — Ещё, пожалуйста.       Акутагава перехватывает его лицо в свои ладони, большим пальцем смахивает влажную от слёз дорожку. Смотрит на дрожащие белые ресницы, красные липкие полосы от пролитого вина и крови, простилающиеся вдоль лба, щёк и влажных висков. И не знает, что ему делать.       Не знает, как этими руками держать кого-то, кому не уготовлена смерть.       Рюноске прикрывает глаза, делая глубокий вздох, а затем вновь поднимает веки, едва касаясь носом кончика чужого:       — Это. Был. Не я. Я бы никогда не раскрыл этого по своей воле, — и Ацуши тает, потому что верит. Верит, как последний глупец, потому что холод внутри чёрной бездны не колется, а успокаивающе обволакивает, перекраивая из лоскутов ещё свежие, глубокие раны. — И не смей сейчас открывать рот, чтобы попросить прощения. Избавь меня от этого.       Ацуши действительно хотел извиниться — и тут же проглотил рваный вдох, криво поднимая уголки дрожащих губ. Он всё ещё сердится. Сам не знает, на кого. Внутри что-то скребётся, кусается, царапает, подобно дикому зверю, но он не поддаётся, постепенно обмякая в руках супруга.       — Ты злишься на меня? — спрашивает. Отчего-то сам усмехается, как будто бы с надеждой, что да. Злится.       — Невыносимо сильно.       Ацуши тихо рассмеялся. Тогда можно не переживать.       — Разве я выгляжу как тот, кто способен развязать свой язык? — оскорблённо хмыкает кронпринц, медленно доставая из надгрудного кармана излюбленный шёлковый платок. Ацуши едва заметно улыбается — на белоснежной ткани до сих пор видны исцветшие кровавые пятна. — Я столько сделал, чтобы это скрыть, и всё равно… Чёртова Адская Цитадель — все здесь приносят только проблемы и никогда решения!       Рюноске устало прикладывает руку ко лбу, делая глубокий вдох. Ацуши виновато опускает голову, осторожно прикоснувшись к его груди, и успокаивающе проводит ладонью, медленно поглаживая вдоль мягкой ткани. Ему стыдно. Страшно за себя, страшно из-за себя — из-за того, кем он может стать, когда своё право на жизнь хочется вырывать из чужих накрепко сжатых пальцев.       — Прости, — всё-таки не сдерживается, едва слышно шепчет. Буквально выдыхает, как будто слово само соскользнуло, прежде чем он успел поймать его зубами. — Мне очень жаль, я…       — Я ведь просил тебя не говорить этого, — Акутагава прикрывает глаза, хрипит тихо, почти ласково. Ацуши снова виновато тушуется, поджимая губы. — Опять меня не слушаешь, — принц выдерживает короткую паузу, а затем выпрямляется, с интересом выгибая бровь. Ацуши вновь видит эти глаза-угольки, и тут же удивлённо хлопает ресницами, подобно смятенному крохотному зверьку. — И за что же ты просишь прощения, в любом случае? За то, что одарил Принцессу Касумино пощёчиной на придворном балу?       Ацуши раскрыл рот, пытаясь издать хоть слово в своё оправдание, но Рюноске перебил его, усмехнувшись:       — Не спрашивай, откуда я это знаю. В этом Дворце мои глаза и уши есть везде, — тут же пояснил он, довольно скрестив руки на груди. — Ты постоял за себя, потому что слабыми утирают пол. За это я на тебя не злюсь. Напротив — можешь считать, что я тобой горд, ведь если в тебе ещё есть желание бороться за свою честь, значит, что я не ошибся с выбором супруга, — Рюноске медленно протянул свою руку, позволяя Ацуши неуверенно вложить в неё свои пальцы. Странно. Такая тёплая. — В следующий раз бей сильнее. А можешь и вовсе распорядиться снести голову с плеч. Если не хочешь делать это сам, то Королевские палачи…       — Нет уж, — нахмурился принц. — Прекрати ерунду болтать! Никаких казней я не разрешаю! Прекрати уже вести себя, как полоумный дикарь. Отчитываешь меня за манеры, а сам-то!       — И в чём проблема? — Акутагава недоумевающе хмурится в ответ, чувствуя, как Ацуши крепко обхватывает его ладонь. — Быть может, я ошибаюсь, но в разделе «королевского этикета» нигде не указано, что казни противоречат статусу супруга наследника престола. К тому же, её лицо всё равно не было столь уж ценным культурным наследием.       — Рюноске! — Ацуши вскинул брови и поражённо вздохнул, тут же одаривая его лёгким шлепком в грудь. — Ты невозможен. Так нельзя отзываться о гостье.       — Её чувства мне безразличны, — сухо заключил Акутагава, делая шаг вперёд. Ацуши неуверенно шагнул следом, крепче обхватывая его ладонь. — Она не позаботилась о чувствах фамильяра принцессы, а тем более — твоих. Учитывая, что она вытворила на глазах у всей знати, она должна кланяться мне в ноги за то, что ей ещё позволено ходить по этой земле, а не украшать оружейную своим прахом и костями.       Ацуши на миг опустил взгляд, и его пальцы, до этого цеплявшиеся за руку Рюноске, незаметно дрогнули. Акутагава почувствовал это сразу — едва ощутимое дрожание, будто стальная нить внутри вдруг натянулась до хруста, — и тут же остановился, внимательно всматриваясь в лицо супруга.       — Мы ведь… мы теперь посмешище, да? — тихо, будто опасаясь самих слов, пробормотал Ацуши. — Неважно, кто это раскрыл — достаточно того, что все это знают. Моя тайна, моё… унижение. Оно всё теперь — общее достояние. И ты… ты же теперь тоже… — он замер, прикусив язык, потому что не мог — не смел — произнести вслух мысль, что теперь и Рюноске, его гордый, ледяной, несгибаемый супруг, стал частью этого публичного шёпота.       — Чепуха, — Акутагава усмехнулся, уверенно подхватывая Ацуши за талию. — Если бы Королевский Двор мог пасть из-за интриг глупой девчонки, я бы давно отказался от трона и попросил бедняков забить меня камнями, а затем сжечь в подворотне от глубокого позора.       Ацуши неуверенно поджал губы:       — Но ведь…       — Я же сказал, что Гин со всем разберётся. Отдай ей должное, она всё-таки моя сестра.       Отчего-то эти слова вызвали в груди Ацуши непонятное, слегка колющее тепло. Он едва заметно улыбнулся, медленно прикладывая руку к оголённой шее. На кончиках пальцев что-то призрачно тянется, словно пытается нащупать, но растворяется суровым прикосновением к холодной коже, на которой только зудит пустотой.       — Я не смог уберечь твой подарок, — тихо произносит Ацуши, выдерживая недолгую паузу, когда Рюноске удивлённо склонил голову, останавливая шаг. — Ты спрашивал, за что я прошу прощения. Я его не уберёг. За это, пожалуйста, прости меня.       — Это… мелочь, — Акутагава сдержанно вздохнул, уводя смятённый взгляд в сторону. — Он не стоил того, чтобы ты сейчас терзал себя.       — Но он был от тебя, — глухо возразил Ацуши. — Первый подарок за всю мою долгую жизнь — меня не удостоили даже глупых нарядов из королевских шелков по праздникам, а моей отдушиной были человеческие книги, которые я подбирал с аллей двора, подобно объедкам, — он горько усмехнулся, стиснув пальцы от волнения. — Я впервые ощущал такую злость. Даже… Признаться стыдно. Когда ожерелье сорвали — это ощущалось хуже, чем пощёчина Матери. Хуже, чем изгнание, которое уготовил мне Отец. Оно было моим сокровищем. От слепой ярости я хотел выцарапать принцессе глаза. Или себе. Или… — Ацуши тяжело вздохнул, покачав головой. — Мне стало страшно из-за того, кем я почти стал. Я хотел исчезнуть с этого проклятого бала, убежать, как в тот день, когда впервые тебя встретил. Надеялся, что убегу далеко-далеко, а затем споткнусь на длинной мраморной лестнице и сверну шею, чтобы больше никогда этого не чувствовать. Я в тот день мечтал, что ты меня с неё сбросишь. А теперь мечтаю, чтобы никогда не отпускал. Разве не глупо?       Акутагава дрогнул уголками губ.       Глупо. Глупее просто и быть не может.       Так глупо, что у Рюноске замершее сердце вот-вот начнёт биться, умоляя чужую ласку о пощаде.       — Я верну ожерелье в прежний вид, — тихо отвечает он, тут же прокашлявшись в кулак и смахивая с бледного лица отголосок тёплой нежности. — А теперь пойдёмте в зал, Ваше Высочество. Когда-то давно Вы обещали мне танец.       Впервые за долгий вечер Ацуши искренне улыбнулся.

♱⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆♱

      Прежде шумный королевский бал встретил Ацуши с поразительной тишиной — почти что слишком мёртвой, учитывая, что практически никому из гостей не была уготовлена обыкновенная смертная жизнь. Он удивлённо раскрыл глаза, едва просунув голову сквозь крохотную щель, и тут же дёрнул супруга за окровавленный рукав рубашки:       — Р-Рюноске! Тут какая-то несуразица творится!       Акутагава непонимающе нахмурился, медленно распахивая тяжёлые дворцовые двери, и тут же замер, сделав лишь пару шагов вглубь зала.        — Ха, — он насмешливо выдохнул, позволяя Ацуши пройти следом за собой и неуверенно выглянуть из-за его спины, — и правда. Несуразица.       Все королевские гости, прежде наполнявшие вечер смехом, светскими сплетнями и разговорами за бокалом изысканного вина, и придворные слуги Его Высочества лежали цельной кучкой в глубоком, мирном сне. Некоторые аристократы — те, что рухнули с бокалами в руках, — развалились вдоль отполированных плит, вытягивая руки и ноги; другие же — те, кому повезло чуть меньше, — застряли в менее изящных позах, вяло обнимая мраморные колонны и неестественно выгибаясь в спине. Кто-то удостоился чести опробовать королевский торт прямиком из огромной пиалы, лицом вдавив его в кремовую глазурь с такой безнадёжной обречённостью, будто намеревался навсегда остаться частью десерта. Рядом с фонтаном, где ещё час назад разносились звонкие рулады дамского смеха, теперь мирно дремала графиня Коё — дама с репутацией львицы светских вечеров. Её парик с голубым пером соскользнул на плечо, выпуская наружу пряди рыжих волос, а тонкая рука с зажатым веером застыла в комичном жесте, будто она пыталась отмахнуться от сна, как от назойливой мухи. Чуть поодаль, на ступенях балкона, где обычно звучали признания, валялся герцог — Ацуши запамятовал, но кажется, его звали господин Фукучи, — с расстёгнутым воротом и грозным храпом, сочащимся из-под седых усов.       Среди этого безмолвного хаоса, как и полагалось каждой уважающей себя (конечно же!) даме, на груди безжизненно распростёртого придворного менестреля сидела госпожа Люсиль. Её огненно-рыжие кудри — как настоящее ведьмино гнездо — колыхались под потоками магии, а в воздухе перед огромными глазами, сверкающими детской забавой, витали полупрозрачные письма и свитки. Один из них развернулся у неё перед румяным лицом, другой — подлетел поближе через мгновение, словно извиняясь за опоздание.       — Ну и скукотища! Неужели ни у кого нет ничего стоящего, а? — скучающе пробубнила Люси, тут же откусывая что-то неприлично хрустящее и набивая рот королевскими сладостями. — Все эти письма, признания, интрижки… одни и те же сплетни! «Кто с кем спал», «кто кого подставил», «кто убил моего кузена». Скука смертная, — Люси показательно прозевала, прикрывая рот ладонью, и вытерла оставшиеся в уголках губ крошки от печенья.       Заметив водешдших в зал принцев, Люси вытянула ноги и лениво потянулась, упираясь каблуками в бедро спящего менестреля, который по-прежнему служил ей подушкой. Свитки в воздухе зависли, словно притихли в ожидании следующей команды.       — Ах! — радостно взвизгнула Люси, хлопая в ладоши и приподнимаясь. — Наконец-то вы пришли! Я от скуки чуть умом не тронулась, Ваше Высочество!       Ацуши и Рюноске вопросительно переглянулись, неловко закрывая за собой двери. Пара стражников, прежде охранявших выход, подобно огромным железным статуям, свалились прямо за ними и теперь тихо похрапывали, прислонившись спинами друг к другу, как уставшие щенки в железной броне. Один из них всё ещё судорожно сжимал алебарду, заставляя Ацуши едва слышно прошептать о необходимости дать стражникам выходной. Или, может, даже два.       — Прошу прощения, миледи, а что здесь… Происходит? — с неподдельным интересом спросил Ацуши, вновь оглядывая последствия королевского вечера. — Почему наши гости… Как бы выразиться…       — Рассказывай, что ты натворила, Ведьма, — усмехнулся Рюноске, вновь скрестив руки на груди. Его мантия приятно шелестнула в пространстве бального зала.       — Ничего особенного, — кокетливо отозвалась ведьма, легко соскальзывая с чужого спящего тела, как с софы, и игриво поводя плечами. — Все, кто сегодня отведал вина, пирожных, — пробурчала она, медленно загибая пальцы, — да даже тех безобидных фруктов в карамели — теперь находятся в мирной амнезии. Сладкий сон без воспоминаний. А завтра, когда все проснутся, никто и не вспомнит, что именно случилось в эту роковую ночь. Скандал? Позор? Королевские тайны? Пф! Всё растворится, — ведьма провела ладонями в воздухе, изображая дугу. — Будто и не было. Услуга, так сказать!       — И сколько ты на этот раз с меня содрёшь, а, Люси? — принц с интересом выгнул бровь, сделав шаг навстречу кудрявой девчушке. — Пару веков жизни, или, быть может, обдерёшь Королевскую сокровищницу?       Люси лишь театрально вздохнула и прижала руку к груди:       — Ваше Высочество, вы раните мою тонкую душу! Сегодня я действовала из чистого альтруизма. Мне… ничего не нужно.       Ацуши растерянно заморгал пушистыми ресницами, в удивлении раскрывая рот:       — Так ты всех заколдовала!       — Ага, — гордо призналась Люси. Даже веснушки на румяных щеках, кажется, довольно улыбались принцу в ответ, совершенно позабыв про стыд и совесть. Возможно, юная ведьма их тоже на что-нибудь обменяла. — Но не стоит волноваться. Это абсолютно безвредно! Наверное…       — Люси… — недовольно протянул Ацуши, от усталости потирая переносицу.       — Шучу я, шучу! Принц, не принимайте всё так близко к сердцу, — Люси услужливо поклонилась, чуть приподнимаясь в воздухе. Её яркие туфельки оторвались от земли, позволяя ей зависнуть в невесомости, хватаясь за деревянный посох. — Никто не ранен, я повеселилась, а Ваша тайна останется в секрете от всех, чьи уши недостойны Королевского Двора. Ну, кроме меня, разумеется!       Акутагава тяжело вздохнул, прикладывая ладонь ко лбу.       — Натворила дел, а мне опять кашу расхлёбывать.       — Ой, тоже мне, каша! Рю-Рю, это, вообще-то, твоя просьба была — со всем разобраться! Меня твоя сестрёнка так заболтала, что я была согласна на что угодно, лишь бы у меня уши не завяли!       — Так это Гин тебя попросила… — усмехнулся принц, покачав головой. — Тогда всё понятно.       — В общем, наколдовала я Вашей служаночке несколько бинтов, а с остальным достопочтенная принцесса справилась сама. И даже улыбка появилась на её милом лице, а носик-то как вздёрнулся! Просто прелесть! — Люси плавно покружилась, а затем резко нырнула в свою сумочку, что-то тихо бормоча. — Чуть не забыла! Служанка велела передать Вам вот это. Говорит, с пола подбирала, надеется, что ни один осколочек не утерялся!       Ацуши удивлённо склонил голову вбок, когда ведьма протянула принцу свои ладони. На них, подобно кучке битого стёклышка, рядом с элегантной цепочкой, покоились голубые сколотые камни подаренного ему ожерелья. Его глаза тут же загорелись от радости, и он осторожно прижал её руки к своим, перенимая остатки драгоценного камня в холодные ладони.       — Я могу его починить, — хмыкнула Люси, тыкнув себе пальцем в грудь. — Но уже не сегодня. Силы совсем на исходе. Тяжело такую ораву зевак заставить слушаться, знаете ли! — она тут же демонстративно зевнула, оборачиваясь в воздухе, как на одной большой постели. — Так что, если будет нужна моя помощь, заглядывайте в мою Ведьмину Лавку. Постоянным посетителям скидка аж десять процентов!       Рюноске нахмурил редкие брови, заставляя Люси виновато потереть затылок:       — Но для Вас, Ваше Высочество! Для Вас — всё, что угодно! Приходите в любое время!       — Что-то ты, Ведьма, недоговариваешь, — подозрительно покосился кронпринц. — Выкладывай, чего такая добрая. И не держи меня за дурака, иначе точно однажды на костре сожгу.       Люси недовольно буркнула, плавно опускаясь на землю:       — Ничего от Вас не скроешь, Ваше достопочтенное Высочество! И чего сразу костром угрожать?! Я Вам, вообще-то, честь Короны спасла!       — Выкладывай, не томи. Времени на тебя нет совершенно, — устало выдохнул Рюноске.       Ведьма цокнула каблучком, сделав ловкий шаг в сторону, резко щёлкнула пальцами, и из-под стола медленно показались яркие глаза, прежде прятавшиеся под изящными расшитыми золотом скатертями, расстеленными на банкетном столе. Роскошная кошка с коричневой шёрствкой и белоснежной грудкой, надменной мордочкой и крошечной диадемой, укреплённой на пушистой голове, ловко выпрыгнула из тени, что-то недовольно прошипев. К золотой цепочке на шее было прикреплено крохотное сердечко, на котором игриво мерцала единственная выгравированная буква: «K».       — Позвольте представить: Госпожа Лапка, — с широкой улыбкой объявила Люси. — Ранее известна как Принцесса Каэдэ. Теперь — моя новая спутница, ученица, ассистентка. Прямо скажем, довольно милая кошечка! С характером, правда… но ничего, перевоспитаем.       Ацуши застыл, округлив глаза в крайнем удивлении:       — Ты превратила принцессу в кошку?!       — Ну да, — призналась Люси без стыда. Уловив неудолетворённые взгляды принцев, она недовольно фыркнула, опускаясь на колени перед Госпожой Лапкой, и почесала её за ушком. Кошка же, казалось, почти высокомерно задрала нос, отворачиваясь прочь. — А что мне ещё оставалось делать? Если бы я оставила её в вампирском облике, пришлось бы стереть ей память, а она… тяжёлый случай. Слишком злопамятная. Так хоть будет учиться любви и покорности.       — И как я теперь объясню её пропажу её пожилому отцу?! — Рюноске резко развернулся к Люси, вскинув руки. — Уехала на бал к принцу Алых Земель и не вернулась. Звучит, как повод развязать ещё одну войну, тебе не кажется?       — Да ла-а-адно Вам, достопочтенный принц, перестаньте ворчать, как моя бывшая наставница! — ехидно усмехнулась ведьма. — Вы и не из таких ситуаций выходили сухим из воды, Вам ли не знать. Напишите благодарственное письмо в мою лавку, а там видно будет, — махнула рукой Люси, не прекращая гладить Госпожу Лапку. — Зато так она больше никому не навредит. Да и потом, — она осторожно поднялась на ноги, стряхивая с длинного платья остатки пыли. — Энн всё равно давно пора в отпуск! Ну и вообще, у меня освободилось местечко — предыдущая помощница сбежала в академию и стала заниматься кулинарной алхимией. Бедняжка, не выдержала дисциплины.       В ответ на слова ведьмы, жабка в её глубокой сумке лишь воодушевлённо квакнула, заставляя её залиться искренним смехом:       — Вот видите, все остались довольны!       — Так же нельзя… — Ацуши покачал головой.       — Мне говорили, что это я безрассудный и хладнокровный безумец, но ты, кажется, ещё больше тронулась умом, — устало выдохнул Рюноске. — Ладно — казнить, ладно — изгнать из королевства! Но сделать вампира кошкой!       — Сочту за комплимент от Вашего Высочества, — Люси довольно кивнула, складывая ладони вместе. — Но, прошу заметить, я ещё и достаточно практична! Да и какая может быть ведьма без кошачьей грации под боком? Когда Госпожа Лапка усвоит пару уроков об уважении и скромности, я, может быть, её расколдую.       Кошка выразительно зашипела и попыталась спрыгнуть с подола Люси, но та ловко подхватила её под живот и усадила обратно, носом зарываясь в пушистую мягкую шёрстку. Госпожа Лапка злобно взбрыкнула хвостом, но покорно замерла в её руках, отказываясь бороться с её колдовством.       — Одного не пойму, — пробормотал Ацуши. — А ты… зачем вообще согласилась нам помогать?       — Кто знает… — Люси задумчиво накрутила волосы на палец. — Возможно, потому что мне просто стало скучно. А, возможно, это просто подарок в честь нашего торжественного знакомства. В любом случае, — ведьма хитро улыбнулась. — У Вас слишком доброе сердце, чтобы Вас обижать, Ваше Высочество. Ещё обязательно увидимся!       Лениво помахав ладонью, Люси исчезла в облаке сверкающей пыльцы, забирая с собой принцессу. На месте, где она стояла, осталась только вилка и обглоданный кусочек королевского пирога, а искристое облако, застывшее в воздухе, постепенно расплывалось, приоткрывая взор сквозь туманную плотную завесу.       Ацуши, недолго рассматривая место, где только что находилась ведьма, вдруг резко засмеялся, тут же хватаясь за живот обеими руками. Из глаз почти сразу выступили слёзы — то ли от смеха, то ли от усталости, то ли просто оттого, что весь этот вечер, наконец, сломался под своей тяжестью, подходя к своему концу.       — Ты чего?.. — подозрительно покосился Рюноске. — Не говори только, что эта шарлатанка и тебе что-то подмешала в шампанское.       — Просто… просто подумал, — судорожно выдохнул принц, пытаясь сдержать новую волну хохота, — что если бы ты мне рассказал об этом утром, я бы решил, что у тебя жар и ты бредишь. Вампир-принцесса, превращённая в кошку, спит теперь в объятиях ведьмы, а весь королевский двор… — он обвёл рукой зал, где всё ещё сладко спал народ, — …спит, как младенец, после заговорённого вина. Это же надо… — Ацуши шумно выдохнул, опускаясь на ступеньки у входа и зажимая рот ладонью. — …Госпожа Лапка!       — Не произноси это вслух, — процедил Рюноске. — Пожалуйста.       В ответ Ацуши только засмеялся громче: его голос разносился вдоль зала настолько громко, что несколько спящих у колонн гостей зевнули и едва пошевелились во сне. Воздух в зале стал легче, будто пыльца Люси унесла с собой не только злость, но и часть тягостного напряжения, прочно сковывавшего их плечи весь вечер.       — Напомни мне: ближайшие три луны никаких балов и торжественных приёмов. С меня хватит.       Ацуши кивнул, расплываясь в мягкой улыбке.       — Да, пожалуй, с меня тоже хватит.       Но не успел он выдохнуть, как двери зала с грохотом распахнулись, и внутрь вбежала запыхавшаяся Хигучи, прижимая к перевязанной руке край платья, будто и это способствовало ускорению. Следом, с куда большей грацией, но явным беспокойством на бледном лице, вошла Гин, которая попыталась было схватить служанку за плечо, но та уже вырвалась вперёд, совершенно не замечая, как её принцесса почти спотыкается о чью-то растёкшуюся ногу.       — Ваши Высочества! Беда! — громко вскликнула Хигучи — В погребе… В погребе под винными арками лежит… принц Чуя! Без сознания!       — В погребе?.. — удивлённо переспросил Ацуши. — А он что там делал? Ему Люси тоже что-то подмешала?       Рюноске, даже не поворачиваясь к слуге, устало прикрыл глаза:       — Ага, сто раз. Сама ведьма, может, и лгунья, но Чуе ничего подмешивать не нужно. Я с самого начала знал, что он полезет в погреб первым делом. Он же, прости луна, вампир-виноградник.       — О, у него там целая коллекция, — подтвердила Гин с лёгкой насмешкой. — Он пообещал, что выпьет только «одну бутылочку в честь бала». Видимо, решил отпраздновать особо тщательно.       — Я же говорила, что Его Высочество с радостью поделится бочками кровавого вина, чего стесняться! — обречённо добавила Хигучи, хватаясь за лоб. — А он мне лишь рукой махнул, мол: «не нужен мне этот тринадцативековой кровавый рислинг»!       Рюноске едва заметно дернул уголком губ.       — Ладно. Пусть отдыхает. Трон всё равно никуда не унесёт.       — А может и унесёт, если проснётся раньше всех, — мрачно добавила Гин.       Ацуши прикрыл рот, чтобы не захохотать снова, но было уже поздно — от взрыва его смеха в глубине зала зевнул герцог Фукучи, по-прежнему вяло обнимая излюбленную мраморную колонну.       — Думаю, — сказал Рюноске, откидываясь к стене и скрещивая руки, — на рассвете нам понадобится хорошая уборка. И… ведро холодной воды для принца Чуи. Моё Королевство не выдержит, если вдруг он очнётся и поймёт, что весь бал пропустил.       Гин вздохнула следом, добавляя:       — Вот бы ему мои проблемы. Может, пусть его тоже кто-нибудь замуж позовёт, а? Я с этими статными господами уже утомилась! Продыху нет! Совсем!       — Тише-тише, Ваше Высочество, — Хигучи заботливо поджала губы, осторожно подхватывая принцессу за руку, и мягко погладила её по спине, заметно расслабляя её нарастающее напряжение. — Я провожу Вас в Ваши покои. Бал уже кончился, Вам не о чём переживать.       — Ха! — Рюноске чуть скосил взгляд, на мгновение позволив себе усмешку. — Ты слышала, Гин? Вот, где настоящий государственный подход — не по мечам, а по расписаниям ухажёров.       — Не смешно, — пробурчала принцесса, позволяя Хигучи повести себя в сторону выхода. — Я всё напишу в письме Его Величеству, и пусть все братья Чуи приезжают просить моего прощения, раз уж у моего собственного ни капельки совести не осталось!       Ацуши с трудом сдерживал новый приступ смеха, глядя им вслед. Как только дверь за Акутагавой младшей закрылась, Рюноске позволил себе лёгкую, едва заметную тень улыбки:       — Вот уж. Ещё спасибо скажет, когда вырастет, за то, что ей позволено выбирать. Неблагодарная.       Тишина снова окутала бальный зал. Ацуши осторожно приблизился к супругу, медленно обнимая его со спины, и молча прижался, почти отчаянно обхватывая его вокруг талии. Рюноске едва заметно напрягся, тяжело вздохнув, но не сдвинулся с места ни на шаг, позволяя Ацуши медленно прикрыть глаза, притираясь щекой к ткани его выглаженной рубашки. Он не обернулся, но его холодные пальцы медленно коснулись рук Ацуши и задержались там, почти неощутимо проводя кончиками вдоль гладкой кожи.       — Ты всегда так просто делаешь это, — тихо сказал Акутагава. — Прикасаешься. Тебе не противно?       — Нет, — прошептал Ацуши. Отчего-то Рюноске показалось, будто тот снова тепло улыбнулся. — Нет, не противно. А тебе?       Рюноске промолчал. Взгляд чёрных глаз оставался прикован к безмолвному залу, где между развешанными флагами и оплывшими свечами в воздухе всё ещё витал сладковатый запах чар. Его тяжелые веки сомкнулись от усталости, а голова чуть откинулась в сторону, позволив макушке Ацуши уткнуться в его плечо.       — Не знаю, — вскоре ответил он. — Я до сих пор не могу до конца понять, что чувствую, когда ты находишься рядом.       Принц Лун тихо вздохнул, расслабляясь и вдыхая знакомый аромат. Рюноске — как помесь мяты и чёрного шоколада, плотных чернил и иссхошей на ладонях крови. Резкий, терпкий, но странно обволакивающий запах, дающий столь отчаянно необходимый покой. Рюноске пахнул обрывками несказанных слов — а может, наоборот, спёртым воздухом, когда в бушующей боли под рёбрами стоило однажды промолчать; тенью давних сражений, сдержанной яростью и тихим, почти болезненным одиночеством. И всё же этот запах, каким бы колким он ни был, делал дыхание Ацуши ровным. Он не мог точно объяснить, почему. Не знал, стоит ли ему так глупо улыбаться, когда от прикосновений к родному холоду клеточка за клеточкой отмирают пальцы. Но всё равно продолжал, словно от этого зависела жизнь.       — Забудешь то, что я сказал сегодня? — тихо спросил Ацуши, следом прикрывая тяжёлые веки. — Про мои чувства. Будет лучше, если... — он осторожно сжал Рюноске в объятиях, продолжая прижиматься со спины, — ты сделаешь вид, что этого не услышал. Хорошо?       Рюноске медленно поднял голову, всматриваясь в хрустальные люстры, освещающие зал. На них лишь кучка маленьких осколков, отражающих свет, подобно морским бликам — подобно палящему солнцу, которое жжётся, пленит, отбирает ночной покров.       — Хорошо.       И среди тысячи ярких бликов, просачивающихся сквозь тонкие пальцы, в голове всплывают только наивные глаза-кристаллы: драгоценные камни аметиста, заточенный морскими волнами янтарь. Глаза с переливами медового стекла, с тончайшими трещинками, будто выдувленные вручную — слишком хрупкие, чтобы на них кричать, слишком прозрачные, чтобы в них лгать. В глубине — крошечные искры утренней росы на белых перьях-ресницах, блеск далёких звёзд, упавших слишком рано, упавших слишком близко, чтобы самому не раскрошиться вдребезги.       Забыть?       Рюноске хотел бы позволить себе такую постыдную роскошь.