Хрустальные пуанты

      Хосок думал, что это все глупости. Что стекло в пуантах просто вымысел, который любят использовать в кино или книгах про балет. Просто один из тропов. Хосок думал, что в балете нет места лжи и уловкам, есть лишь усердная работа и твои собственные стремления. Чон Хосок думал... А потом в его пуантах оказалось стекло.       А все как хорошо начиналось! Его выбрали на роль лебедя и Хосок был полностью счастлив. Он тренировался так усердно как мог, почти до самого вечера проводил свои дни в классе и танцевал. Преподавательница хвалила его, всегда хвалила. Говорила, что для этой роли он подходит больше всего. И ничего, что он мужчина. Костюм сшить не проблема. Хосок грациозный, стройный и такой полный жизни, что такое ощущение создавалось, будто ты дышишь ей. Жадно вдыхаешь полной грудью, да надышаться не можешь. Хосок упорный, а ещё человек живущий танцами, живущий балетом. Так говорила она, ласково поглаживая по руке и мягко улыбаясь. По словам его преподавательницы тело его точно гибкий прут, точно заведенная фигурка в музыкальной шкатулке. Такая же аккуратная и завораживающая своими бесконечными пируэтами.       Костюм они сшили. Прекрасный белоснежный, обшитый перьями на руковах и небольшой белой вуалью.       И когда казалось бы все было готово: готов костюм; проведена Генеральная репетиция - все рухнуло на финале.       Сейчас вспоминая этот злосчастный, ужасающий день, Хосок думает, как он смог не уследить за своими пуантами? Как не почувствовал осколки? Как так получилось? Быть может сперва было все виной его предвкушение от выхода на сцену,( это всегда волнительно), после адреналин и возбуждение от музыки и самого танца. Может быть он не почувствовал из-за мягких вкладышей в пуантах. Но он ощутил потом... Когда половина партии была исполнена и осталась ещё более живая, грандиозная. Почувствовал как в пальцы что-то впивается, болезненно, невыносимо. Почувствовал и чуть не провалил все. Все то, что они так кропотливо готовили.       Дотанцевал он кое-как, несомненно подпротив выступление местами резкими движениями, а потом упал за кулисами чуть ли не сдирая с ног злосчастные пуанты. Он помнит как ноги его были в крови, он помнит боль и множество небольших осколков впившихся в кожу. А еще помнит, как ноги его опухли от инфекции. А также тихое, шокированное: —Хён! Чонгук, его милый младший, смотрел на него широко раскрыв глаза. А потом бросился к нему пытаясь помочь.       Тогда его отвезли в больницу, наложили пару швов и приказали отдыхать. Тогда к нему влетела взволнованная госпожа Пак. Его утешали, подбадривали, особенно маленький наивный Гуки, жмущийся к его боку и не отлипая, до тех пор пока его не выгонят медсестры.       И Хосок тоже верил. Ничего. Стекла... Ничего он вытерпит это. Поправится и снова сможет танцевать. Как и прежде. Неужто он человек, станцевавший множество сложных балетных партий, не сможет оправится после стёкол? Все таки он же не ноги сломал? А ступни... Ступни заживут. Он верил в это. А в него верил Чонгук.       Чонгук так сильно верил в его выздоровление, что Хосок не мог сдержать ласковой улыбки. —Вот увидишь, хен, ты еще покоришь сцену! —Конечно, Гуки, конечно. А теперь лучше расскажи, как прошёл твой день.       Глаза младшего каждый раз загорались, он все так же доверчиво льнулся к нему под бок и заговорщицким шепотом говорил. Говорил о многом: как скучно ему не видеть хоть издалека фигуру Хосока, его улыбку и не слышать смех; как устает он после занятий; как ему нравится танцевать и как он мечтает вновь станцеватьс Хосоком; а также о том где он обедал после занятий. И Хосок шёл на поправку. Наступать все еще было больно, но терпимо.       Постепенно он мог начинать тренироваться, пусть не в том темпе, что и раньше. А в более щадящем и постепенном. Пусть он не мог больше выступать на большой сцене, он все еще мог танцевать. Для него этого было вполне достаточно. Под чутким руководством госпожи Пак и поддержки Чонгука он вполне себе смог оправится. Хоть и заняли это долгие несколько месяцев. Он думал, что жизнь налаживается. Возвращается в прежнее русло. А потом его сталкивают с лестницы.       Он помнил—тогда возвращался с поздней тренировки, слишком счастливый от того, что у него начали получаться более сложные элементы, слишком обнадеженный этим. Он шёл не обращая на окружение... И это, пожалуй, была его главная ошибка. А после Хосок просто чувствует толчок и вот он уже летит с длинной-длинной лестнице вниз, без возможности зацепиться за что-либо. Он чувствует боль, перед глазами все кружилось и таяло, перед глазами его было лишь марёво пятен.       Перед ним кто-то присаживается, долго смотрит на то как он пытается ухватиться за остатки сознания, все еще бороться. А потом вкрадчиво, но так оглушающе громко для Хосока, говорит: —Кажется, ты меня тогда не понял. Очень жаль. И уходит.       Просыпается Хосок в больнице. Снова. Голова его тяжелая, перед глазами летают чёрные мошки. Первые минуты Хосок не может понять, что произошло, где он находится. Даже имя вспоминается с большим трудом. Рядом он обнаруживает Чонгука. Бледного, сжавшегося в плечах, и державшего его за руку, так крепко, что можно было подумать, что он точно боялся, что Хсок вот-вот исчезнет. Постепенно Хосок понимает, что руки младшего дрожат. —Гуки, —храпит он. А мальчишка тут же выпрямляется, широко раскрыв глаза смотрит на него, да наклоняется ближе. —Что... Произошло? —Тебя... Нашли лежащим на лестничной клетке... Хен, —дрожащим, заикающимся голосом говорит Чонгук. На мгновение он заминается, прикусывает губу, да взгляд отводит, —Врач сказал, что у тебя сломана нога и сотрясение мозга. Хосок закрывать глаза и выдыхает. Хосок ни о чем не думает. Хосок просто отдаётся темноте без воспоминаний.       Время идет. Он все еще в больнице. Нога заживает, и постепенно он может передвигаться, правда, с помощью костыля. Чонгук приходит почти каждый день, все так же рассказывает о своих занятиях и дне. Только выглядит точно побитый щенок, все смотрит своими большими глазами на Хосока, да вздрагивает всякий раз, когда речь заходит о танцах. Когда врач говорит, что ноге его нужен покой. Хосок лишь бездумно кивает. Но когда он говорит, что при падении была повреждена коленная чашечка, он вздрагивает. Врач говорит, что ему стоит избегать нагрузок на ногу. И Хосок для себя переводит это так—никаких танцев. И слова эти бьют по больному, отрывают какую-то важную часть себя, почти вырывают с мясом. Иначе почему боль ощущалась так физически сильной? Госпожа Пак приходит к нему несколько раз. С сожалением смотрит на его ногу и говорит, что им не удалось обнаружить нападавшего. Госпожа Пак говорит: —Ты был бы прекрасной звёздочкой в балете, Хосок. Мне так жаль. Хосоку тоже жаль. Но он давит из себя вымученную улыбку, тусклую, как старая, плохенькая лампочка и все так же прикрывает глаза. Хосоку жаль, но ничего уже не сделать. Время не вернуть вспять.       Он думает, что сможет жить дальше. Это ведь ничего. В мире есть столько различных интересных занятий. Танцы это же не все, что он умеет? Он думает об этом и надежда слабым огоньком трепещет в его груди. Когда Хосок заходит в свою пустую, почему то сразу мрачную квартиру, надежда эта подрагивает, почти потухает. Когда он смотрит на все такое же беспокойное, мрачное лицо Чонгука, надежда почти умирает. Чонгук чуть приобнимает его за плечи, ласково поглаживая по голове. Чонгук осторожно говорит: —Мы справимся, хён. Все будет хорошо. Хосок хочет в это верить.

***

      Оказывается найти другое любимое занятие сложно. Оказывается танцы для Хосока были всем. Они были его жизнью, стремлениями. И теперь без этой жизни он больше никто. Теперь он просто покалеченный человек. Совершенно обычный, сломанный и раненый. Он пересматривает выступления свои и чужие, внимательно смотрит на то как балерины порхают по залу, как плавно и легко движутся их руки, как парят они над сценой, точно бабочки. Он впитывает каждый их вдох и поворот головы. Это причиняет боль невыносимую, тянущую, почти такую же как в колене при ходьбе. Но он продолжает смотреть, потому что ничего другого ему не нужно, не было нужно. Он продолжает так мазохистически смотреть, потому что больше не представляет, что ему делать. Когда-то ему пророчили будущее знаменитого балеруна, звезды театров и сцены. Когда-то ему пророчили самые знаменитые и главные роли. Теперь же он сидит в четырёх стенах, своей мрачной тоскливой комнаты с больной ногой и тростью неподалёку, облокоченной о тумбу. Теперь то, о чем ему пророчили в прошлом - мертво. Хосок включает очередную запись и понимает—надежда тоже мертва.       Всякий раз когда приходит Чонгук, то стоит пару мгновений в дверях комнаты и вздыхает. Всякий раз он выключает записи, и осторожно присаживается перед ним на колени, легко сжимая чужие ладони в своих. —Хен, не надо. Перестань делать себе больно. —Всякий раз говорит он. —пойдем покушаем. Хочешь я приготовлю кимбап? Хосок лишь бездумно кивает, позволяет себя отвести на кухню и усадить за стол.       Сквозь пелену воспоминаний он слушает. Всегда слушает о чем говорит младший. А Чонгук говорит о многом, точно пытаясь заполнить пустоту и тишину теперь уже их маленькой холодной квартирке. Он говорит о кошке которую видел по дороге, рыжей лохматой и такой полной, что сразу видно кормят её хорошо; он говорит о новом кафе неподалёку; о том, что думает заняться снова фотографией, даже обещает устроить Хосоку личную фотосессию: "Давно было пора, хён, твою красота не сравниться с моделями. " Говорит о перекусах и о новых фильмах. Он говорит обо всем на свете, кроме танцев. Хосок понимает почему. И от этого тоже больно. А в один из дней Чонгук говорит: —Хён, хочешь я тоже брошу танцы? Уедем с тобой в путешествие, посмотрим на мир! —да смотрит так пронзительно, так жалостливо, что сердце Хосока сжимается. Его сердце болит, от осознания того, что сам он может уничтожить чужую мечту. —Это было твоей мечтой. Я не могу отобрать её. Чонгук сжимает его ладони крепче, прикрывает глаза: —Но твою мечту кто-то же отобрал.       Хосок улыбается сдавленное, но уже менее натянуто и вяло. Он чуть поглаживает большим пальцем чужую ладонь: —Обещай мне сиять за нас двоих. —.. обещаю. И слезы стоят у обоих.       Они сидят так долго: один положив голову на ноги хену и сжимавший его талию в объятиях, второй поглаживая по чёрным спутанным волосам и смотря в сторону выключенного телевизора. И кто же знал, что жизнь может быть такой болезненно пустой. Кто бы мог подумать, что это разрушит жизнь Хосока. А потом еще и жизнь его младшего. И на душе было прескверно, точно чёрными тучами затянуло, когда-то голубое сияющее небо.       Для Хосока дни тянутся медленно, почти невыносимо медленно. Он старается больше не смотреть записи и видео о балете, да о любом виде танцев. Целыми днями ходит по квартире позорно прихрамывая, пытается ухаживать за цветами, что всякий раз притаскивал Чонгук. Теперь у них все окна и даже пол в гостиной тонет в цветочных горшках больших и малых. Чонгук сказал, что психологи советуют отвлечься, что ухаживание за цветами может помочь. И Хосок пытается, правда пытается. Несколько раз он забывал поливать, или просто не мог, потому что в те дни встать с постели было сложно. Но он пытается.       Он ходит по дому опираясь о стены. На трость ему физически больно смотреть, и на мир за окном тоже. Выглядит он слишком ярко, слишком живо. Таким каким помнил его когда-то Чон Хосок—звезда сцены. А не он... Подобие Чон Хсока. Его призрачной оболочки.       Он пробует читать. Сперва это бездумно, почти не улавливая смысл строк, почти не связывая слова друг с другом. Хосок откладывает книги раз за разом и просто сидит на диване, до тех пор пока домой не приходит Чонгук. Уставший, почти смертельно замотанный, но его глаза все еще горят решительностью. Хосок лишь думает о то, что был бы не прочь увидеть как его младший будет покорять сцены....потом, когда мысль о балете не будет приносить столько неприязни и тоски. —Я заказал еду на вынос, хён. Давай покушаем? —Хён, хочешь я тебе почитаю? —Я снова видел ту пухлую кошку. Кажется, она стала еще больше. Не Мейн-кун ли это случаем? Вечера они проводят перед телевизором, смотря новости или слащавые фильмы про любовь. Иногда они смотрят комедии, что вызывает усмехнулся у Хосока. Иногда вечерами они читают друг другу вслух. По ролям. Голос у Чонгука по мальчишески звонкий, в то время как голос Хосока хриплый, почти неслышный. Иногда они пытаются готовить вместе. Чаще всего все делает Чонгук. Хосок лишь неспешно нарезает парочку овощей, да слушает его рассказы.       Они проводят вечера вместе и Хосок искренне благодарен младшему за всю заботу, что он дарит ему. Но ему все еще больно. Потому что забота о слабом, сломленном человеке это не то, что должно было свалился на чужую юную голову. Однажды он делится своими мыслями с Чонгуком.       А тот замирает на мгновение, смотрит все так же широко раскрыв глаза, а потом осторожно подходит ближе, по обычаю присаживается перед ним на корточки и берёт холодные руки в свои. А потом необычайно серьезно говорит: —А теперь послушай меня внимательно, хён. И запоминай. Ты поддерживал меня долгое время, направлял и заставлял двигаться дальше. Я желал равняться на тебя, потому что ты был и будешь всегда самой яркой звездой будь то в балете, будь то в обычном жизни. Я желал дотянуться до твоего звёздного, солнечного света, —он глубоко вдыхает, прикрыв глаза, —мне не в тягость забота о тебе. Я хочу заботиться о тебе, знай это. И если ты желаешь, чтобы я сиял ради нас двоих - я сделаю это. Но так же и я в свою очередь желаю, что бы ты вновь вернул свой блеск. И я также приложу все усилия для этого. Никого дороже на этом свете у меня нет. Ты был моим первым другом, лучшим наставником и просто прекрасным человеком. И останешься таким на всю оставшуюся жизнь.       И звучит это практически как признание в любви. Хосок смотрит уставшими, поблекшими глазами в чужие тёмные бездны, видя в них столько решимости, что казалось бы этой решимости действительно бы хватило на них двоих с головой. Он нерешительно улыбается младшему, чуть кивая. —Думаю, нам пора начать прогулки, а Гуки? И глаза Гуки сияют точно тысячи звёзд. И сам Гуки сияет похлеще самого Солнца. Хосок же ощущает себе менее мертвым. Менее скованным. Но ему все так же безумно больно. Наверное эта боль навечно.

***

      Он наблюдает как его маленький Гуки преображается в настоящего красавца, можно сказать в мужчину. Наблюдается за тем как он постепенно становится чуть выше него, чуть шире в плечах, наблюдает, как взгляд его становится более уверенным.       Чонгук идет к своей мечте смелым шагом, смотрит на остальных людей свысока, почти хищно и улыбается самодовольно.       Чонгук дома совсем другой, мягкий, осторожный, и глаза его все такие же по щеночье преданные, полные надежд и обожания.       Хосок смотрит на Чонгука и пытается радоваться. Младший достоин этого. Он вложил столько сил и усердия, что другого результата просто не могло быть, кроме как успеха,       Теперь Чонгук практически звезда. Все главные и значимые роли—его; все лучшие сцены —для него. Хосок видит новости в интернете, видит мимолётные ролики в сети. Но Хосок все еще не может найти в себе сил прийти на выступление, хотя бы на одно. Потому что рана в душе все еще кровоточит и ноет, и нога, кажется, при мыслях о танцах ноет еще сильнее. Хосок всегда улыбается, теперь уже более живо, хлопает младшего по плечу и поздравляет с очередной ролью.       Хосок пытается забыться. Ищет новое занятие, точно слепая собака хозяина. Он пытался рисовать, выходило кривовато и косо; пытался вязать, но терпения у него не хватало никогда. Потому что Хосок - это всегда было о движение. Движение для Хосока жизнь. ... Было таким и будет всегда. Он пытался готовить, но честно говоря, это было не так увлекательно, хоть и не плохо получалось.       Память о танцах жива в его голове. Всегда будет таковой. Трость в руке всегда будет причинять боль, напоминать о прошлом, о его невнимательности и завистливых людях.       Бесцельная жизнь... Ему не нравится даже это слово. Но он ощущает себя подавленным, пустым и как будто бы совершенно лишним в этой жизни страстей и успехов.Он ощущает себя все таким же оторванным от реальности и таким же неполноценным. Хоть теперь это чувствуется менее резко. Почти сглажено, точно острые углы медленно стачивают осторожные руки. Но они все еще остаются углами.       Когда он пробует писать стихи и песни, Хосок не ждет ничего. Он просто пишет, выражая все, то что чувствует. И, кажется, это помогает. Потому что на душе становится не так тяжело. —Хён, у тебя здорово получается! Не хочешь попробовать спеть? —ласково говорит Чонгук, масируя чужие плечи. Хосок лишь плечами жмет: —Мой голос никогда не был предназначен для пения. И не врет. Голос его точно волна, неровный, иногда чрезвычайно звонкий или же грубый, как все те же неказистые и неотесанные углы квадрата. —Не попробуешь не узнаешь, —философски замечает младший. Хосок усмехается, просматривая текст. —Пойдем прогуляемся? И Чонгук светится солнцем.       Хосок обдумывает эту мысль несколько дней. Она ему не то что бы нравится, но манит и привлекает чем-то. Голос никогда не было его сильной стороной, в отличие от тела. Но пение это тоже скачек, это тоже движение, то которое ему не хватало. Пение тоже подобно танцу. И оно может помочь выразить все то, что так долго копилось и гнило внутри. Хосок не уверен в своих силах, но начинает изучать музыку. Как не ему, бывшему танцору чувствовать её и проживать? Когда на свет появляется его первый простенький трек, он не ждет ничего. Просто делает и вскоре даже забывает, что куда-то что-то выкладывал. Чонгук одобрительно кивает, улыбается широко и счастливо. Чонгук смотрит с гордость и трепетом. И Хосок лишь скромно улыбается. Может быть он на верном пути. Может быть в жизни у него будет что-то важное кроме танцев.

***

      Он все таки собирается на концерт. Одевает подаренный когда-то Чонгуком костюм, какого-то знаменито бренда,( и когда у этого мелкого стало так много денег? ), причесывается, осматривает себя в зеркало и выходит из квартиры.       В его руке изящная трость, и возможно он выглядит в таком образе слегка надменно, или как сказал бы Чонгук аристократически. Его руки чуть подрагивают, а сердце сжимается и замирает в груди. Вот-вот разорвется. Он проскальзывает в зал, присаживает на своё место и смотрит. Смотрит не отводя глаз от сцены.       Дышит полной грудью, да лелает ноющее тоскливое чувство, такое сентиментальное и родное. Смотреть спектакль оказалось захватывающе. И не важно, что на сцене не ты. И на Чонгука смотреть было тоже приятно. Потому что Чонгук действительно сиял, как за двоих. И Хосок даже прослезился от волнения и нежности. Когда играет последний аккорд, все замолкает. На мгновение зал погружается в благоговейную тишину, прежде чем разразится аплодисментами. И Хосок тоже хлопает. Их с Чонгуком взгляды сталкиваются. Хосок может видеть шок, неверие, а после всепоглощающее счастье. Когда танцоры скрываются за кулисами, Хосок осторожно приподнимается с места. Он ждет у выхода в театр с небольшим, но аккуратным букетом роз, пышных, бархатных и алых. —Хён! Чонгук запыхавшийся, переодетый в простую одежду и все еще смотрящий широко раскрыв глаза. Точно все еще не веря в происходящее. —Привет, Гукки. Я тут... Решил сделать тебе сюрприз, —он улыбается своей вечной улыбкой сердечкой, да взгляд слегка прячет от волнения. —Это тебе.       Хосок протягивает букет и Чонгук берет его в руки, так, словно это что-то дорогое, что-то хрустальное.       Они стоят какое-то время молча. Хосок немного ежится от неловкости. Не сделал ли он что не так? Но вскоре понимает—нет не сделал, потому что Гуки бросается к нему и заключает в сильные крепкие объятья. Хосок прижимает голову к чужому плечу, чувства дрожж и улыбается. —Я так счастлив, —только говорит Чонгук, а после остородно тянет его подбородок вверх, заставляя посмотреть в глаза.       Чонгук улыбается, оглаживает большим пальцем скулу, а после тянется ближе. Их губы соприкасаются в мягком чувственном поцелуе. Казалось бы, в этом поцелуе было все: волнение, нежность, боль, переживания и любовь. И этот момент не важно ничего и не нужно ни что. Потому что все и так предельно ясно и понятно.