плюс на плюс

Кохаку ни разу не справлял Рождество. Причина тому — старомодные устои его семьи. Информацию он по крупицам выуживал из Интернета на протяжении всей своей жизни, но даже так легко ввести себя в заблуждение: в сети много ереси, обмана и выдумок, и порой тяжело разобрать, где правда, а где — очередная нелепица. Кохаку выбирать, однако, не приходилось. Это Рождество — исключение. Одно огромное, масштабное, многообещающее исключение. На это Рождество он не заточён в «темнице». На это Рождество он… — Я уезжаю на каникулы с Охии-саном, — внезапно сообщает в один из дней декабря Джун, складывая уродливый пёстрый красный свитер в глубокий походной рюкзак. — Не скучай. — Как? Куда? Зачем? — Кохаку даже отвлекается от своего излюбленного дела: заполнения дневника, и мажет пером по странице, отчего тушь кляксой расползается по бумаге. — Рождество, — коротко отвечает Джун, пожав плечами. — Охии-сан пообещал восполнить все мои ушедшие сочельники разом. Я же не праздновал их совсем, будучи ребёнком. Понятия не имею, что он там напридумывал, но отправляемся мы уже завтра. Прости, что не предупредил ранее — мне самому только этим утром об этом сообщили. — Хм… — Кохаку задумчиво надкусывает кончик пера. — Ладн. Без проблем. Буду ждать твоего возвращения. Хотя без тебя будет как-то уныло. Джун улыбается. — Конечно. Буду слать тебе фотки Блади Мери. Мы её с собой берём. Возможно, даже удастся запечатлеть, когда она будет пряники тащить — их она очень любит. А, кстати, насчёт сладостей… Кохаку вмиг навостряет уши. — Что там насчёт сладостей? Джун выуживает визитку из заднего кармана джинс. На ней прописным шрифтом выведено название: «Pretty 5», обрамлено всякими бессмысленными узорчиками, а чуть ниже, ближе к адресу и контактным номерам и электронной почте, изображен снеговичок из конфет. Нелепый дизайн, но в какой-то степени даже очаровательный. Милый. — Погоди, — до Кохаку наконец доходит. — А разве это не кофейня твоего бойфренда? — Именно она, — кивает Джун, оставляя визитку на столе. — Загляни к ним разок хотя бы. Ближе к Рождеству они подают просто обалденные тематические чизкейки. — М. Пасиб, постараюсь найти время, — Кохаку тянет визитку со стола и заинтересованно вертит её в руках. Отвлечься от рутины было бы здорово. Не то чтобы она его беспокоит, просто пробовать что-то новое и хвататься за возможности ему жизненно необходимо для стабильного функционирования. — У тебя тут потоп, — подмечает Джун, кивая в сторону блокнота с красующейся прямо посередине листка кляксой. — Чёрт, — и Кохаку цедит сквозь зубы иные нецензурные ругательства. И залепливает визиткой чёрное пятно на бумаге сверху малярным скотчем. *** Окей, всё очень не очень. Кохаку в замешательстве. Кажется, он влип. Нет, скорее, погряз в неразвязную дилемму. С самого того дня (вечера), как он по абсолютной недальновидной глупости посеял свой драгоценный блокнот на улице — всё идёт наперекосяк. Ну, не то чтобы прям… наперекосяк. «Наперекосяк» — слишком громко и однозначно. Но извилисто, сумбурно, чересчур быстро — это уж точно. Вероятнее всего, он принимает желаемое за действительное, и ему просто-напросто хочется верить в таинственную связь, возникшую между ним и приятным приветливым баристой из «Pretty 5». Иначе объяснить он свои бредовые теории не может. Если судьба и существует, то многих она предпочитает обходить стороной. Во всяком случае, Кохаку, как Оукаве, она была уготовлена задолго до его рождения. Надеяться на её «снисходительность» нелепо и непрактично. Кохаку не считает себя достойным её внимания. Он благодарен в первую очередь себе за старания, и лишь потом уже обстоятельствам за то, что смог выбраться из «клетки» и зажить полноценной жизнью — даже если и не ясно, насколько долго эта свобода будет ему предоставлена. Ему большего и не надо. Он счастлив здесь и сейчас. Даже если жизнь — это череда совпадений, то он вполне в состоянии незаметно адаптироваться к каждому изменению в рутине. Более того: Кохаку эти случайности ищет самостоятельно, и они сами липнут к нему так, словно он мёдом измазан. Кохаку привык к сюрпризам. Кохаку не удивляется трудностям. Как оказалось, не совсем. У них схожий почерк. У «Рабу» и Айры, в смысле. Но почерк — это не показатель. У них похожий голос. Но по телефону всегда искажается тембр и иначе скачут нотки; тем более, полушёпотом в ночи. У них одинаковые брелоки на рюкзаках. Но эти самые брелоки штампуют тысячами. А ещё у них… Кохаку удручённо вздыхает, падая лицом в стол. Сидящий рядом трапезничающий Ники обеспокоенно на него оборачивается. — Да не ломайся ты так, — с улыбкой советует он, великодушно протягивая надкусанную булочку с корицей. — Угощайся! — … нет, спасибо. — Кохаку накрывает голову руками. Пальцы невольно впиваются в спутанные локоны. Ники жмёт плечами и продолжает набивать рот мучной сладостью. А Кохаку всё продолжает думать, думать, думать, но на долго его не хватает, и он ломается: — Но что мне делать, Ники-хан?.. — Я на твоём месте вокруг да около бы и не ходил вовсе, хехе, — следует почти незамедлительный ответ. Ники утирает тыльной стороной ладони губы от крошек и зубасто улыбается. — Спроси просто, делов-то. — А если я ошибаюсь? Я не могу же ни с того, ни с сего вывалить на него «о, прости, но я подозреваю, что ты мой интернет-друг с которым я потерял связь несколько лет назад, а ещё, по всей видимости, мы соулмейты или типа того, вот это да, иначе я не могу придумать оправдания и обоснования возникшей между нами связи и всем тем мелочам, которые я замечаю, хотя замечать не должен, и провожу параллели там, где, вероятно, им нет и места, а ещё, кажется, я полный придурок, раз продолжаю так думать!», — Кохаку поворачивает голову в бок и упирается щекой о поверхность стола. На Ники он взирает как-то по-детски жалобно и огорчённо. Что-то внутри Ники ломается, и он поскорее остатки булки в рот запихивает, чтобы притянуть младшего к себе и заключить в широкие объятья, несмотря на его мгновенные протесты и попытки дать отпор. — Я делюсь с тобой позитивом! — Поясняет Ники, предотвращая дальнейшие возражения, но всё же получает несильно по макушке кулаком. — Ну же, ну же, не дуйся! — Да не дуюсь я! Просто… — помедлив, пожевав нижнюю губу, и, смирившись неохотно со своей участью, Кохаку наконец признаётся: — Я запутался. И не знаю, как к этому вопросу подойти. Ники утешительно гладит Оукаву по макушке, и тот, недовольно процедив и проглотив очередные вредности, увиливает от его ладошки, отлезая в сторону. Ники виновато смеётся, вновь выставляя все свои зубы напоказ в заботливой улыбке. — Ты переживаешь зазря. Что бы ни случилось, уверен, тебя никто не станет корить за любопытство! Да и ты не обязан изъясняться словами! Вот, на меня посмотри--- Кохаку вдруг звучно щёлкает пальцами, не давая Ники договорить. Состроив какое-то нечитаемое выражение лица, он переводит озадаченный взгляд на Шиину. — Точно. Я же могу и не говорить ему ничего, а просто показать. — Хаха? — Ники непонимающе хлопает ресницами. — В смысле, ты хочешь… — Да, да! Если он — это он, то он всё поймёт и без слов! — Кохаку подскакивает на месте, и стол грохочет от внезапного столкновения с его коленками. Второпях Кохаку накидывает на плечи пальто, вяжет спешно шарф, но сразу убежать у него не удаётся — Ники хватает его за запястье и тянет обратно, ставит к себе лицом и заботливо поправляет шарф на шее, а затем хлопает ладошками по плечам, как бы воодушевляя. — Удачи! — Желает он, потрепав Оукаву по волосам. Кохаку хмурится, но улыбку не сдерживает. — Не знаю, правда, чем я помог, но ты улыбнулся, а это главное. — Перестань, — ворчит Кохаку, выбираясь из позорных нежностей. — А то как мама. — Как мама? Кохаку машет ему рукой на прощание и спешит покинуть «Cinnamon». Победную улыбку и решительный блеск в глазах он решает от Шиины скрыть от греха подальше. Он ведь болтушка. *** Кохаку не успевает на электричку, посему добираться до места встречи приходится пешком. Под боком убаюкивающе качается потёртая временем почтальонка — внутри несколько тысяч йен на развлечения и излюбленная записная книжка. Последняя запись датируется двадцать третьим декабря, её содержимое — адрес и рецепт фирменного пряничного латте из «Pretty 5», по секрету и по дружбе предоставленный новоиспечённым товарищем-баристой. Кохаку тоже хочется осмелиться и приоткрыть завесу тайны. Улизнуть с вечеринки, организованной тремя другими его друзьями (хоть и признавать их таковыми как-то даже неловко, учитывая, какие они) кое-как удалось — с условием, что он вернётся не позднее половины одиннадцатого вечера. На самом деле Кохаку без понятия, успеет ли он. Это его не волнует. Разве что самую малость стыдно за вероятно нарушенное обещание. Холод щекочет лицо и промозглым ознобом обволакивает незащищённую каким-либо слоем ткани кожу рук. Кохаку кутается в пальто, ускоряет шаг, но всё равно не может согреться. Но холод — это понятие несколько растяжимое, и Кохаку ощущает его скорее объективно по факту наличия минусовой температуры, а на деле… Он останавливается около светофора и у высокого фонарного столба, обведённого по продолговатой форме корпуса-ножки яркой белой гирляндой, в сотне метров от главного входа торгового центра «Ensemble Square». Айру отличить от десятка других прохожих можно запросто по высокому пышному помпону на шапке: тот стоит по ту сторону дороги и смотрит что-то в телефоне, периодически согревая пальцы, выдыхая на них тепловатое облачко пара. Глупый. Кохаку улыбается, сжимая лямку сумки в руке покрепче, нетерпеливо поглядывая на светофор напротив, но тот, как назло, всё никак цвет не меняет. В кармане вибрирует пару раз телефон, словив наконец сеть, присылая, вероятно, новые уведомления. По тому, как почти сразу после этого Айра складывает мобильный в рюкзак, нетрудно догадаться, кто адресант всех этих пришедших сообщений. Неужели он так сильно опоздал? Он озвучивает свои опасения сразу же, как только преодолевает вышеупомянутое расстояние в сотню метров по пешеходному переходу. Айра в ответ на это несколько стеснительно улыбается, отрицательно качая головой. — Совсем нет. Да и, по правде говоря, я сам немного припозднился. Кохаку вопросительно склоняет голову в бок. — А зачем тогда… — … я побеспокоился, что ты перехотел встречаться со мной сегодня, — с неохотой признаётся Айра, не давая ему договорить, и сплетает нервно и неясно пальцы между собой, пригвоздив к ним настолько внимательный взгляд, будто это было самым интересным занятием и лицезрением на свете. — Потому и отправил пару сообщений, уточняя, получится ли у тебя прийти. Вот. — Конечно. Я же сам предложил. Чувствуя нарастающее напряжение в воздухе, Айра спешит исправить ситуацию: хватает Кохаку за обе руки и тащит ко входу в торговый центр, но весьма неудачно спиной натыкается на прохожего, и незамедлительно получает за это малоприятные упрёки и ругательства — и это, между прочим, прямо в сочельник! Если это и не богохульство, так хамство в наихудшем его проявлении. Айра обиженно дует губы и с недовольным прищуром провожает грубияна взглядом, но почти сразу его внимание переключается снова на Кохаку — и теперь, вместо того, чтобы слепо пятиться назад, он берёт его за руку, разворачивается, и ведёт уже вслед за собой. Кохаку несколько смущённо улыбается, сплетая их пальцы. Больше не холодно. Спонтанно предлагая встретиться в сочельник, Кохаку не имел никакого, даже приблизительного плана действий или развития событий. У него была идея, и этого было вполне достаточно. Поначалу. Айра воспринял её, однако, с завидным энтузиазмом и большой ответственностью: уже на следующее утро выкатил десятки вариантов времяпровождения с учётом забитости магазинов и залов в вечер перед Рождеством. Выбор пал на тематический киносеанс в восемь вечера, магазин, битком забитый разнообразным мерчом, книгами и виниловыми пластинками, и на волю случая. Кохаку безоговорочно со всем соглашался; всё же, далёкое планирование — не его конёк, и он больше предпочитает импровизировать. Импровизировать, имея беспроигрышный туз в рукаве. *** — Это было здорово, — на выдохе признаётся Айра, как только они оба выходят из кинозала под последние нотки попсовой музыки из титров, и вслед за ними по просторам этажа торгового центра рассыпаются десятки других зрителей, делящих с ними минутами ранее сеанс. Кохаку согласно кивает, приподнимая уголки губ в слабой, но искренней доброй улыбке; у Айры же на лице за эти мгновения успевает промелькнуть целый спектр эмоций. Кохаку забавляет его эмоциональность. В хорошем смысле. — Это было… очень… очень…! — Здорово, — заканчивает за него фразу Кохаку, пальцем соскребая с воротника Ширатори прилипший кусочек карамельного попкорна — и отправляет его себе в рот. Нечего добру пропадать. — Здорово! — Вторит Айра, прижимая ладони к щекам. В глазах его сверкают, блистают и пляшут вперемешку между собой звёздочки восторга. — А саундтрек! Боже! — Саундтрек тоже классный. Мне очень понравился. — Кохаку не врёт: ему и правда всё понравилось. Время не поджимает, но он всё же чувствует нетерпение. — Там играла «Galaxy Destiny» Switch из их сингла 2017 года! У меня и сидишка эта есть, кстати! Там, знаешь, обложка очень милая! Ну прям очень! А ещё я чуть не подрался с девочкой в музыкальном магазине за него, представляешь? Неловко, правда, немного, что из-за такой глупости доставили проблем сотрудникам… но, зато, сокровище досталось-таки мне, а это самое главное! — Айра прикрывает рот ладонью и почти беззвучно в неё хихикает, жмуря глаза и мотая головой. Кохаку беззлобно смеётся в ответ. — Куда теперь? — Спрашивает он, когда они упираются в тупик: закрытый часом ранее, если верить табличке на двери, магазин парфюмерии. Чуть левее, под яркими лучами разноцветных огней, купается в скупом внимании декоративная светодиодная фигура оленя в полный рост. Ему на лоб приклеена бумажка с оповещением: «Работаем в прежнем режиме с 26 декабря». — Куда только захочешь, — отвечает Айра, но безразличия в его голосе совсем не наблюдается. Он заглядывает за оленя, и замечает, что принадлежит он другому магазину — люстр и светильников. Всё за стеклянными прозрачными стенами давным-давно потухло, и лишь этот бедолага, привязанный к ручке двери, в одиночку отдувается за всех остальных. Печальное зрелище. — Можем заглянуть куда угодно по пути в тот магазинчик, в который мы думали пойти после фильма. Если он открыт, конечно. Я был там на прошлой неделе, но никаких объявлений не видел. Ну, не считая двадцать пятого числа, но это общепризнанный выходной, так что… — У нас всегда будет возможность сходить туда ещё раз, — с многозначительной улыбкой подмечает Кохаку, перевешивая на другое плечо сумку. — Не торопись. Айра неловко смеётся. — Конечно. Извини. Я просто слишком взволнован. — Незачем. Хотя портить тебе настрой мне тоже не хочется… в общем, ничего страшного. Не забивай себе этим голову. Пойдём? — Пошли! Айра снова хватает его за руку — это уже сродни привычке. Он в принципе сам по себе человек тактильный, ему только в радость чувствовать тепло близких или передавать им свою заботу через касания. Прикосновения — один из его многочисленных языков любви. Ему иногда даже кажется, что он обуздал их все: уж слишком много в нём любвеобильных нежных чувств, что рвутся наружу. Кохаку же наоборот — к физическому контакту совсем не привык, посему любые такие мелочи следуют покалывающими ударами разрядов субъективного тока по всему телу. Все мышцы разом сжимаются и разжимаются под кожей; в висках парой пульсаций отдаётся кровь и рдеют щёки и кончики ушей от смущения. Правда, такого «взрывного» эффекта он при контакте с другими не испытывает. Оно и понятно. Наверное. — Смотри! — Когда они ступают в круговорот сутолоки из суетящихся туристов и местных, лихорадочно подбирающих рождественские подарки близким в самый последний момент перед праздником, Айра вдруг тянет Кохаку в сторону. Протискиваясь сквозь спины и плечи прохожих, они выходят к какой-то очереди. Привстав на носочки, Кохаку наконец может увидеть причину такого торжества: фотобудка с обратной стороны эскалатора, прямо перед огромной украшенной искусственной ёлкой и снеговиком из поролона. И не просто фотобудка, а фотобудка, оформлением приуроченная к Рождеству. Неудивительно, что вокруг неё собралось такое столпотворение из детворы и подростков — каждому хочется получить свою долю совместных праздничных воспоминаний. В четырёх экземплярах! — Мы тут с минут сорок проторчим, если не больше, — с досадой проговаривает Кохаку, опечаленно как-то вздыхая. Очередь огромна, сродни ежегодному мероприятию по выжиданию сотней детишек своего череда поговорить с переодетым охранником с супермаркета напротив, которого они ошибочно принимают за Санту. Рождественские прелести во всей их красе. На радость и без того занятым родителям. — Но мы же никуда не торопимся! — Айра дружески пихает Кохаку в плечо. — А фотобудку уже завтра уберут. Нельзя упускать шанс! — Тебе лучше знать, — легко сдаётся Кохаку, в мыслях прикидывая, через сколько примерно они продвинутся вперёд хотя бы на полсотни метров. Выводы у него выходят неутешительные. — Нет, знаешь, давай поступим несколько иначе. — Как? Кохаку заговорщицки ухмыляется, сжимая покрепче в замке из пальцев чужую ладошку, и тянет Ширатори сквозь строй возмущённых тинейджеров навстречу цветастому уголку. Прежде, чем ему успевают что-либо возразить, как только очередная парочка проскакивает наружу сквозь пёстрые красные занавески, он протискивается в фотобудку, и затаскивает Айру вслед за собой во тьму клаустрофобного ада, и тот даже не успевает извиниться перед очевидно возмущёнными послушными выжидальщиками, когда, неудачно споткнувшись на пороге, тонет в объятья темноты. — Т-ты чего?! — Взволнованно шёпотом кричит он, цепляясь пальцами в предплечье Кохаку, как за единственную ближайшую опору. Голос его дрожит от подступающей паники. — Это же… это же…! — Мы быстро, — в темноте ни черта не видно, но Кохаку умело обступает чужие носки ботинок. Сбрасывать ладони Ширатори с плеч своих он не торопится. Ему нужно экономить время, даже если его есть некоторый избыток. Уж лучше пусть они справят его не в бесцельном ожидании, а в действии — или в застывшем моменте, одинаково приятным для обоих. Топтаться и перешёптываться в очереди — занятие не то чтобы прям особенно занятное. Кохаку готов принять любые иные альтернативы. Снимки выходят, ожидаемо, несколько сумбурными, спешными, неровными. Айра на них получается потешным и нелепым: с краснющими щеками и широко раскрытыми испуганными глазами, чуть красными у дуг зрачков по вине нежданной вспышки; в то же время Кохаку оказывается поразительно фотогеничным — не вышло ни единого снимка, на котором он бы не улыбался. На всех четырёх фотографиях, идущих в ряд по зелёной бумаге фотобудочного коллажа, он счастлив — он улыбается, приобняв Айру за плечи; он смеётся, утыкаясь носом тому в плечо пальто; он довольно ухмыляется, щекоча Айру за бочка — чтобы тот тоже улыбнулся; он поглядывает в объектив с победным прищуром, и не может заставить себя перестать улыбаться, вот никак — совсем. Из фотобудки Айра буквально пулей вылетает: закрыв уши и зажмурив глаза. Кохаку радушно смеётся, спеша вслед за ним. Кончики его пальцев всё ещё покалывают после недавно расцепленного замка из рук; настойчиво тянутся к чужим — Кохаку хочется подержать Айру за руку ещё. А ещё лучше — скрепить их ладони скотчем, предварительно перемазав их суперклеем вдоль и поперёк, чтоб уж наверняка. — Какой позооор! — Хнычет Айра, пряча лицо за раскрытыми ладонями, как только плюхается на потёртую лавочку в самой глубинке торгового центра, у отказавшего в работе ещё лет десять назад автомата со сладкой ватой. — Теперь меня на работу обратно не пустят, если узнают! И вообще! — Не волнуйся, — Кохаку не может сдержать смешка, присаживаясь рядышком и похлопывая-приглаживая поддерживающе Ширатори по спине. В груди что-то странно-приятно трепещет, коленки нервно подрагивают. Он сбрасывает всё на адреналин после пробежки. — Никто тебя разглядеть наверняка не успел. Зато было весело! Айра выглядывает из-за щёлочек между пальцев и жалостно глядит на Кохаку в ответ. Оукава улыбается, чуть наклоняется вперёд и заправляет Ширатори выпавшую из причёски прядь волос за ухо. — … да, это было весело, — признаётся-таки Айра, с некоторой неохотой убирая ладони от лица — щёки всё ещё пылают пунцовым румянцем, а глаза блестят от переизбытка выплеснутых эмоций. Он слегка улыбается, стеснительно отводя взгляд, и признаётся: — С тобой весело. Кохаку двигается ближе, беззлобно подталкивая Айру плечом в предплечье, и распрямляет свежий, ещё тёплый после печати фотоколлаж в руках. — Я возьму вот эти две, — сообщает он, тыча пальцем в две нижние фотографии, самые «живые» и мыльные. — Не против? Мне для дневника. — Забирай, — отвечает Айра, и лёгким движением руки рвёт коллаж напополам на сгибе посерединке, забирая одну из половинок себе; укладывает на колени и осторожно проглаживает по её периметру подушечками подрагивающих пальцев. Улыбка невольно распрямляет ямочки на его мягких розовых щеках. — Хехе, так лавно…~ Мне давно не было так… Он не договаривает — беззвучно визжит, мотая головой. Хихикнув, подносит фотографии к губам и, вдохнув аромат дешёвых чернил, прячет своё счастливое лицо за прямоугольником картона. Кохаку не замечает, как сам начинает улыбаться. Не замечает, как подсаживается ближе и чуть наклоняется вперёд, разглядеть за бумагой чужое — всё ещё пунцовое от стеснения — лицо. Айра жмёт фотографии к губам крепче, будто целует изображённую на них мимолётность. Кохаку почему-то хочется, чтобы… Тишину разрывает надоедливый рингтон внезапного звонка. Кохаку тотчас же отстраняется, отодвигаясь к обратному концу лавки, и достаёт из кармана пальто телефон. С экрана на него глядит HiMERU — между прочим, единственный, кого Кохаку удостоил адекватной и красивой аватаркой среди всех возможных контактов, не считая Айры. — Алло? HiMERU-хан? — На выдохе спрашивает он, зажимая смартфон между плечом и ухом, освобождая руки, чтобы через мгновение занять их уже успевшими остыть свежими снимками. — Что-то случилось? — Мы за тебя несколько беспокоимся. У тебя всё хорошо? Кохаку закатывает глаза, хотя, очевидно, HiMERU по ту сторону провода этого не видит. — Я не маленький, чтобы обо мне так печься. Всё в порядке! — … HiMERU рад, что ты отлично проводишь время на своём свидании, Оукава. Но в следующий раз сообщай о подобном заранее, за день или два… Или возвращайся по возможности поскорее. HiMERU вряд ли выдержит ещё более часа в этом страшном месте наедине с Амаги и Шииной. — Чш! — Шипит Кохаку, рдея пуще спелого томата. — Хорошо, хорошо! И никакое это… — Он зыркает опасливо на Айру, но тот, похоже, слишком занят рассматриванием чего-то в телефоне, чтобы его услышать. Потому он спешно шёпотом добавляет, дуя в микрофон на смартфоне: — … и никакое это не свидание! Всё. Пока! И завершает звонок. Отводит от уха телефон и тупо глядит секунду-две на обои на экране блокировки — симпатичный пейзаж, сфотографированный в спешке на станции метро одним тускловатым осенним днём, — прежде чем он, выждав закономерные запрограммированные три секунды, послушно тухнет. Протяжно вздохнув, Кохаку прячет мобильник в карман пальто, а снимки из фотобудки заботливо помещает в передний карман сумки. Когда он поднимает голову, Айра уже на ногах и стоит напротив, великодушно протягивая ему ладонь. Кохаку, недолго думая, хватает его за руку и встаёт со скамьи. — Куда теперь? — Спрашивает он, и Айра, пожав плечами, без слов ведёт его куда-то дальше по этажу пёстрого торгового центра. — Не знаю, — не торопясь, через некоторое время всё же отвечает Ширатори, сжимая покрепче цепкими пальцами пространство между костяшками Оукавы — отчего его будто ударяет током, и кончики ушей предательски пунцовеют. — Хорошо, — Кохаку не понимает, глотает он комок в горле или слова. — Веди. И Айра ведёт. Сквозь поредевшие столпотворения, но всё ещё нескончаемую сутолоку, через десятки вывесок и сотни тысяч повторяющихся декораций; меж полноростных фигур и высоких колонн, поддерживающих крышу, обведённых мишурой, крепящейся на коротких язычках прозрачного скотча. Плейлист из всемирных рождественских хитов подходит к концу, и из колонок под потолком начинает разливаться ласкающий лоу-фай, минутами позже — чуть более скорый драм-н-бейс, но ни музыка, ни движение, ни время не останавливается. Всё идёт своим чередом. Кохаку позволяет себе закрыть глаза, не выпуская руку Айры из своей — на удивление себе же самому, он «слепо» доверяется. Тяжело верить, открывать сердце, убеждаться, что это самое сердце всё-таки есть, будучи взращённой бездушной машиной для кровопролития, да и только. Он делает успехи, принимая собственную человечность. Прошлый Кохаку ни за что бы не поверил в вот эту вот его такую несвычную недальновидность и самонадеянность. Вместе с Айрой и другими людьми, которых ему посчастливилось повстречать, он чувствует, что раскрываться миру выходит куда проще, нежели самостоятельно изучать его через однообразные форумы и токсичные комментарии и посты юзеров в Интернете. Хотя, если взять в учёт знакомство с «Рабу», то всё не так уж и плохо. Трудно, муторно, долго, да, но… А что, если бы всемирной паутины этой не существовало и вовсе? Дали бы ему запылённые книги и вырванные из контекста вырезки из газет те крупицы знаний, что подарил Интернет в своё время? Подарила бы ему судьба друга? Научила бы любить то меньшее счастье, дарованное в самые тяжёлые часы жизни? Да и о каком счастье вообще может идти речь в четырёх тёмных стенах произвольной темницы? Когда они проходят к самой сердцевине торгового центра, оказавшись под светом ярких уличных огней, сочившихся сквозь огромный стеклянный купол с крыши, Айра наконец останавливается. Запрокинув голову назад, он, приоткрыв рот, смотрит на ночное небо, выдыхая восхищённое «ох». Кохаку смотрит на него из-под полуприкрытых век, но от этого внезапная сентиментальность момента никуда не уходит. — Знаешь, сегодня самое лучшее Рождество за последние годы. Никогда бы не подумал, что проводить Сочельник с кем-то так весело! — Айра оборачивается, и на губах у него играет счастливая улыбка; распрямляются ямочки на мягких щеках. Кохаку осознаёт, что улыбается в ответ, только когда скулы сводит непривычной потягивающей болью. — Очень, — соглашается он, распрямляя плечи. — …Для меня это первое Рождество, которое я праздную в принципе. Знаешь, меня приглашали… друзья. Вторая, эм, семья… — Щёки чуть загораются от внезапно возникшего стыда за излишнюю болтливость — признался, не только себе, так ещё и вслух! Кошмар, никогда уже не отмоется от этого позора, даже если свидетель всего один, и явно не из тех, кто разглашает чужие секреты направо и налево. — …и ждут, на самом деле, наверное, даже, до сих пор… но проводить время с тобой тоже очень весело. Мы будто на одной волне, понимаешь? — Ментальная связь! — Протягивает Айра, пальцем упирая Кохаку где-то посерёдке переносицы. — Я так обрадовался, когда ты предложил вместе погулять! И… прости за сорванные планы с твоими друзьями. Мне, наверное, не стоило так просто соглашаться… Кохаку хватает его за запястья и умело сдерживает их так, чтобы сбежать от неловкости и недосказанности было не так просто. Это работает, и Айра поднимает на него вопросительный взгляд, вместо того, чтобы прятаться и отворачиваться. — Вовсе нет. Я счастлив. Это же я предложил, — уверяет его Кохаку, чуть встряхивая замок из их рук пару раз на некоторых репликах. — И ни о чём не жалею! — Точно? — Переспрашивает Айра, чуть склоняя голову вбок. Так он становится похожим на хомяка с огромными жалобными глазами. Кохаку кивает, не в силах сдержать беззлобной улыбки. — Ну хорошо… Глянув на огромный циферблат, вывешенный на стене напротив, Кохаку подмечает, что время начинает поджимать. — На самом деле, есть ещё кое-что, что я хотел бы тебе показать перед тем, как торговый центр закроется, — сообщает он, направляясь к эскалатору, жестом приглашая Айру последовать за собой. У того же возникает всё больше вопросов, но он решает промолчать, оставив их при себе на некоторое время. Спустившись на этаж ниже, они спускаются ещё, и ещё, пока не оказываются на нулевом, отчего-то тоже людьми переполненном… У Айры что-то в голове начинает проясняться, и он неверяще приоткрывает рот в немом шоке, всё так же, однако, послушно следуя за Кохаку, не смея ни перечить, ни вопросами обсыпать. В один момент они сворачивают куда-то за угол, и Кохаку прошмыгивает в какой-то узкий коридорчик, ведущий к двери с кричащей табличкой «для персонала!». Несколько мгновений требуются на то, чтобы найти чудодейственную айди-карточку, которую замок послушно считывает и отворяет автоматическую дверь чуть менее, чем наполовину. Айра мешкает, прежде чем последовать за Оукавой в темноту подсобки. Внутри нет ничего особенного, и комнатушка чем-то напоминает Айре подсобное помещение в «Pretty 5». Надолго они в ней не задерживаются, и почти сразу проходят в единственную иную дверь, предварительно расчистив путь к ней из неудачно выставленных ящиков и пары повидавших швабр. Свет блестящих прожекторов ударяет в глаза сразу же, и Айра жмурится, пряча глаза за рукой. Быстро привыкнув, однако, он подвергается очередному всплеску адреналина, и на этот раз у него перехватывает дыхание; сердце пропускает удар. Он тотчас же бросается к перилам, ограждающих его от взрывной энергии, балансирующей на сцене, что образовывает музыка и квартет звонких голосов, звенящих в унисон. Нет сомнений: это легендарные Trickstar, собственной персоной, и это тот самый их рождественский концерт, билеты на который раскупили в первые дни предзаказов. Айра теряет дар речи, чувствуя, как волна восторга приливает к лицу и выплёскивается ручьём слёз по раскрасневшимся щекам. Ладони потеют, скользят по металлу перил, сердце вот-вот выскочит из груди, но… Айра отрывается от зрелища, о котором он мог только мечтать, и оборачивается к Кохаку. Он всё ещё не может вымолвить и слова, но Кохаку это и не нужно — ему достаточно и того восторга, что вырисовывается так ясно и ярко на его физиономии. — Я тебя обожаю!!! — Пытается перекричать музыку Айра, когда нечленораздельный поток мыслей преобразуется во что-то связное хотя бы немного. — Это лучший день в моей жизни!!! Кохаку смеётся, сокращая расстояние между ними, становясь рядышком, также опираясь на ограждение и опуская взгляд на сцену. Это не совсем то, за что следует говорить ему «спасибо», это уж точно — он ведь просто одолжил пропуск на день… да и нет большей благодарности, чем улыбка. Это греет Кохаку сердце гораздо скорее и эффективнее, чем горячий пряничный латте. Хорошо, всё-таки, иметь связи. Хоть единожды пригодился со своей надоедливой способностью быть «везде и негде» противнейший (крайне любяще подчёркивает у себя в мыслях Оукава) Мадара Микеджима. Не было труда договориться на такую авантюру, конечно, но и результат того однозначно стоил. Поднимая глаза, Кохаку ожидает увидеть Айру, чьё внимание приковано к выступающим на сцене айдолам, но, к его удивлению, он встречается с ним взглядом — Ширатори, поджав губы и глотая слёзы, смотрит прямо на него. Кохаку несколько теряется, озадаченно хмурясь. Он не слышит его голоса, но не спешит переспрашивать. Он глядит на него в ответ, и, кажется, мир вокруг искажается и сужается до размеров, предельных двум метрам — периметре, в котором они заключены. По губам он читает: «спасибо». *** Холод декабря подло ударяет по горячим щекам, как только они покидают здание ES вместе с задержавшейся с ними на выступлении толпой. Им чудом удаётся успеть прихватить из лавки неподалёку от центрального входа парочку последних оставшихся пряников лебкухен, обильно покрытых шоколадной глазурью и сахарной пудрой. Сладость закрепляет радость воспоминания и оставляет приятное послевкусие на языке. Айра радостно хнычет, откусывая маленькими кусочками хрустящий пряник, растягивая удовольствие. — Не против присесть? — Кохаку кивает в сторону близлежащего парка примерно в двухсот метрах от торгового центра. Айра охотно соглашается, запихивая остатки пряника себе в рот. Парк ожидаемо пустует. Все детишки со своими родителями давным-давно разбежались по домам, справляя оставшиеся до полуночи часы за семейным ужином во главе с фаршированной индейкой. Ни одной одинокой души по улице не слоняется, и они остаются совсем одни в застывшем моменте обоюдного молчания. Айра болтает ногами, разглядывает на небосводе едва-заметные редкие звёзды и ловит ртом медленно опадающие снежинки. Он чувствует себя непривычно… свободным от тех чувств и сомнений, что сковывают его изо дня в день. Остаётся место и горечи, но он усердно заталкивает её всё глубже и глубже в сердце, освобождая разум, стараясь не думать ни о чём, пропадая в молчании. Да и разве будет уместным очередное душеизлияние? Момент ощущается уж слишком хрупким, редким, личным, и рушить его у Айры нет никакого желания. Кохаку сидит рядом, настолько близко, что Айра может услышать его чуть сбитое дыхание и, если хорошенько прислушаться, то и гулкое сердцебиение. Или это его собственное? Не разобрать. Руки подрагивают; покалывают кончики пальцев, сжимая края не до конца застёгнутой куртки. Шарообразные беловатые облачка пара после каждого сопливого вдоха и долгожданного выдоха рассекают морозный воздух, пропадая, расщепляясь в ничто за доли мгновений. Айра закрывает глаза, выжидает, считает до трёх, и размыкает веки, глядя искося на сидящего рядом Кохаку. Нехорошо вот так вот раскисать перед ним — так ещё и без причины! Глупое, глупое сердце, тупой мозг, невыносимо бестолковый Айра! Обязательно всё нужно испортить!.. — Сегодня было весело, — вдруг рушит тишину Кохаку, улыбаясь одними лишь уголками губ. — Спасибо… Айра несколько теряется, но широкая улыбка на его лице расплывается сама собой, а язык заплетается, когда он смущённо бубнит в ткань шарфа: — Это тебе спасибо… нет, правда, не говори даже ничего, и не смотри на меня так! Это лучшее Рождество в моей жизни. Я бы никогда и не подумал…! — Ну, я рад… — Кохаку пожимает плечами, пряча руки в карманы и усаживаясь поудобнее на заснеженной по краям досок лавке. — Концерт классный был. С таким размахом мне с Мадарой-ханом выступать никогда не приходилось… мы, знаешь, собираем не то что бы много слушателей обычно, но даже так — эмоции непередаваемые. Присутствовать на таких мероприятиях в роли гостя, оказывается, тоже по-своему захватывающе… Айра чуть никнет, поджимая от досады нижнюю губу зубами. Пока он может только грезить о подобном в своих самых фантастических недосягаемых снах, кому-то удаётся совмещать его мечту с обыкновенной жизнью. Коктейль из чувств странный — ни толики злобы и одна лишь белая зависть с каплей больно кусающейся обиды… на самого себя. — Это здорово, — Айра улыбается, но улыбка выходит несколько опечаленной. — Вы молодцы. У вас всё впереди! Кохаку глядит на него задумчиво искоса, но никак не комментирует. Резкая смена настроения его совсем не радует. С другой стороны, ответов на свои вопросы он так и не получил… — Не люблю совать нос не в свои дела, но… — Протягивает он, покачивая закинутой на другое колено ногой. — Ты, вроде как, айдолов любишь? Не думал попробовать сам? — Люблю! О-очень сильно люблю-люблю-люблю! — Несмотря на несколько поникший чуть раннее настрой, с отличным энтузиазмом и предельной искренностью восклицает Айра. — Н-но, хаха, знаешь, лишь поддерживать мне тоже достаточно… — Ты был счастлив сегодня, — подмечает Кохаку. — Почему тогда нет? Айра поджимает губы, пряча нижнюю часть лица за тыльной стороной ладони. Чуть помедлив, он сознаётся: — Я пробовал. Но провалил вступительные. Что ж, это всё объясняет. И исчезновение «Рабу», и удаление его профиля на форуме, и то, почему Айра Ширатори работает сверхурочно в Рождественские праздники. — Один мой давний друг по переписке учил меня не сдаваться, — издалека начинает Кохаку, облокачиваясь затылком о спинку холодной скамьи. — И я бы ни за что не поверил в то, что он сдался быстрее меня — того, кто делает выводы слишком поспешно и опускает руки почти сразу. — К чему ты клонишь? — Спрашивает Айра, и его голос слышится скупым на привычные краски. — К тому, что неважно, приняли тебя в эту грёбанную академию или нет, это ничего не решает и не меняет, — Кохаку привстаёт на месте и бережно берёт обмёрзшие руки Айры в свои, чувствуя, как те подрагивают в его хватке. — Для меня и, я уверен, для других также, ты всегда был и остаёшься самым настоящим айдолом. Ты даришь улыбки, ты даришь любовь, независимо от того, освещает тебя пресса, свет на сцене, или же ты даришь мелочные радости близким — и это самое главное. Ты всегда можешь попытаться снова, и мы будем рядом. Мы любим тебя. И я тебя люблю. Айра лишь шмыгает носом, принимаясь утирать рукавом успевшие заслезиться глаза. Кохаку подлезает ближе и, расправив руки, предлагает объятья — и Айра без раздумий в них падает, крепко-крепко сжимая кольцо из рук у Оукавы за спиной, утыкаясь носом в ткань его зимнего тканевого пальто. Выводя круги механическими движениями ладони по спине расчувствующегося Ширатори, Кохаку несколько сникает в раздумьях. Он убедился в том, на что так надеялся, но что это ему дало, кроме внезапных откровений — и не только Айре, нет, Рабу, но и себе самому? Кохаку решает оставить всё на потом, когда жмёт Айру к себе ближе, закрывает глаза и выдыхает вместе с воздухом все свои сомнения прочь. Конечно, не всегда всё складывается так, как мы того хотим. Айра привык поглощать разочарование за разочарованием и мириться с несправедливостью сложенных обстоятельств и отсутствия результатов посредством собственной бесталанности… решил для себя, что оставить все эти дела «высокие» на людей способных — разумно, а самому лучше прекратить попытки обмануть судьбу и обижать себя в первую очередь. Недосягаемые мечты всё ещё остаются мечтами, а значит и грезить о них перед сном — нормально, но беда в том, что Айру эти самые мечты преследуют не только по ночам, но и в ясности дня, по пятам шагают вслед за ним уже который год — и посему тяжело отказаться от таких глубоких искренних грёз… Но, может, оно и к лучшему, думается Айре, когда он жмётся ближе к теплоте объятий Оукавы. Обманывать себя вечно невозможно, раз за разом ускользать от неприятностей неразумно, в то время как принимать быстротечность и прелестность момента куда важнее утопления в иллюзорных «а если бы». Будущее хоть и кажется окутанным туманом симбиоза неизвестности, страха и тревоги, оно никуда не девается, и всё равно наступит рано или поздно. — Ты прав. В конце концов, я всегда могу попробовать снова. Кохаку молча кивает, не отстраняясь. Поразительно легко быть добрым к любимым и близким людям. Подобные простые истины порой труднодостижимы. В одиночку, зачастую, их осознать сложнее. Но если есть кто-то… А Айра, убедившись, что Кохаку его слышит, не без улыбки шёпотом добавляет, пока они оба не успели уйти в размышления или излишнюю сентиментальность: — И, кстати, я тоже. *** — Как всё прошло? Кохаку стеснительно прячет глаза, и HiMERU понимает всё и без слов. — Проходи, — вместо этого он отворяет дверь шире, пропуская младшего внутрь. Квартирка на удивление погружена в выжидающую тишину. HiMERU читает немой вопрос во взгляде Оукавы и спешит пояснить: — Амаги и Шиина уснули, поэтому старайся сильно не шуметь. HiMERU уже вдоволь натерпелся их пренеприятной компании. Что бы он не говорил, но голос его сглаживался заботливой нежностью. Кажется, не только Кохаку близок к преодолению стадии отрицания. Пройдя в гостиную, он лицезрит поразительно очаровательную картину: Ринне и Ники, уткнувшись в подушки, дремлют на разложенном диване. На старенькой плазме напротив поблёскивают спецэффекты главного меню Mario Kart. Звук выкручен почти до минимума, но отголоски оживлённого саундтрека всё ещё доносятся из маленьких колонок, стоящих бок-о-бок с дивиди плеером и игровой консолью под телевизором. — И ещё кое-что, — зовёт вдруг оказавшийся за его спиной HiMERU. Кохаку оборачивается, и ему тут же в руки всовывают пластиковый круглый контейнер с… симпатичным пряным чизкейком внутри, расписанным сверху узорами из шоколада и украшенный крупной присыпкой в форме звёздочек и сердец. На упаковку налеплена клейкая бумажка в форме Май Мелоди, и уже знакомым почерком, розовой блестящей гелиевой ручкой, аккуратненько выведено, с фирменным сердечком в конце: «С Рождеством, Кохаку!». Он не может сдержать улыбки, осторожно оглаживая подушечками пальцев форму пастельно-розовой бумаги. HiMERU, выждав необходимый момент, добавляет, поясняя: — Ширатори заскакивал незадолго после того, как ты ушёл, и просил меня передать, когда ты вернёшься. …тогда понятно, почему он тоже припозднился немного. Может, ему просто удалось поймать электричку, раз, всё же, пришёл чуть раньше? — Спасибо, — благодарит Кохаку, и держит чизкейк в своих руках так, словно это самое дорогое сокровище на всём белом свете. И тут он замечает, как неестественно выпирает что-то, сложенное вдвое под мемо-стикером, и, приподняв его, обнаруживает… — Ха? Билет? На самолёт? Нет, поезд… Кохаку не видит той ласковой улыбки, которой HiMERU его одаривает, когда он оглядывает подарок со всех сторон. Наблюдать за этим ребяческим счастьем — одна радость. Напоминает чем-то несчастного Канаме… — HiMERU-хан, это же билет на поезд до моря! — Восторженно тараторит Кохаку, маша перед лицом HiMERU подаренной путёвкой. — А там порт! И… и океанариум рядом! Хоть и замёрзло всё, но красиво всё же! И тут он останавливается. А разве он упоминал вслух о своих намерениях повидать мир, начиная с чего-то малого, близкого, как, например… Улыбка сама по себе на его лице расползается, когда до него доходит долгожданное озарение — и все сомнения, имеющие место быть и наглость назойливо о себе напоминать весь прошедший вечер, отпадают напрочь раз и навсегда. Всё хорошо. О нём помнят. И это всё не есть его больное воображение. И… Кохаку зевает, очевидно утомлённый насыщенными событиями вечера, и HiMERU это, конечно же, замечает, и потому помогает младшему стянуть пальто с плеч и учтиво вешает его у входа. Оукава уже самостоятельно ковыляет до спальни, сбросив на пороге блестящие чёрные ботинки и кинув на стул остатки уличной одежды, не забыв заглянуть на кухню и запрятать контейнер с чизкейком в дальний угол своей полки в холодильнике. Плюхнувшись на заранее расстеленную (нетрудно догадаться, кем) кровать, Кохаку разблокирует телефон и проверяет многочисленные пришедшие поздравления с уже наступившим Рождеством от родственников и друзей, коллег и… Губы его невольно расправляются в улыбке, когда он видит с десяток сообщений от Айры. Кохаку быстро пробегается по ним взглядом, и тут же строчит ответ. Он выходит несколько более длинным, чем Кохаку рассчитывает. С чистой совестью он также переименовывает контакт в некогда ставший родным «LOVE». Как только он сообщение отсылает, возле кружочка аватарки Айры сразу же загорается индикатор, оповещающий о том, что пользователь в сети. Сообщение так же почти мгновенно отмечается прочитанным. Короткие оповещения несколько раз устало дзинькают, когда Айра отсылает кучу разных стикеров с поразительно внушительным количеством сердечек на скромный периметр диалогового окошка. Кохаку чувствует, как усталость накатывает новой волной, а мягкость матраса поглощает его тело с каждым мгновением всё прожорливее, убаюкивая в дрёму. Как бы он не хотел, чтобы этот вечер не заканчивался, ничего поделать не может, поэтому, в который раз устало зевнув, он укрывается мягким перьевым одеялом, не забыв перед этим отослать очередное «спасибо» и «доброй ночи», а также совершенно случайно мисскликнуть на один из стикеров из «недавних» (о чём он точно пожалеет наутро), прежде чем отложить телефон на тумбу рядом и без промедлений отрубиться не без ласковой улыбки на лице. «Люблю!»