Нимфа

      Би-Хань притискивает его к запертой двери — та отдаётся грохотом, но кому не плевать? Скромная обитель приёмыша и близко не настолько хорошо защищена, как покои грандмастера — здесь намного безопаснее, нежели у него. Особенно посреди ночи. — Би-Хань, — голос Томаша уже не дрожит, как в первый раз. Напротив — грохочет мрачной уверенностью; его всего встряхивает похотью одной лишь мыслью — яркой вспышкой воображения о предстоящем. — Чего, Томаш? — рявкает он, разбираясь с верхом чужой униформы. Руки бьёт дрожью, взопревшие пальцы то и дело соскальзывают с креплений, перед глазами плывёт.       Настолько сильно не накатывало с пубертата — за последнюю неделю Саб-Зиро как с цепи сорвался. И ладно бы у него имелась возможность часто выбираться, но с его статусом оставалось довольствоваться тем, что удачно оказалось под рукой — Смоуком. Томаш быстро учится, не задаёт лишних вопросов и охотно исполняет все его хотелки, а большего ему и не нужно. — Давай так.       Приёмыш резво меняет их местами — теперь к двери прижат уже сам Би-Хань. Смоук распознал, что ему нравится, в мгновение ока — притом что он не сказал ни слова, слишком смущённый. Даже перед собой до сих пор тяжело признавать, не то что перед кем-то ещё. Особенно — Томашем.       Он грубо сдёргивает биханевы штаны, достаёт из кармана смазку, щедро поливая пальцы — длинные, широкие и жёсткие. Саб-Зиро теряет дыхание на секунду, ощутив их в нутре; закусывает губу, сдерживая рвущийся из глотки стон, приказывает приостановиться и выскакивает из запутавшихся у лодыжек штанин, с облегчением расставляя ноги шире.       Смоук быстро достигает простаты, разрабатывая сразу тремя — шумно пыхтит в нетерпении, приподнимая его колено для удобства. Тычется макушкой в плечо, содрогаясь жаром — Би-Хань бесконтрольно остужается, и Томаш в контрасте чувствуется практически настолько же горячим, как и Куай.       Нет-нет-нет-нет, только не он. Сколько бы Би-Хань не отвлекался — Томаш, по крайней мере, не пиромант — мысли упорно возвращаются к нему.       Не то чтобы ему есть дело до того, насколько это мерзко и нечестно по отношению к приёмышу, но сердце отчего-то всё равно колет гадким стыдом. — Всё нормально? — настороженно интересуется Смоук, заметив его молчание. — Да. Продолжай, — Би-Хань вцепляется восхитительно широкие смуглые плечи, сосредотачиваясь на настоящем.       Комната Томаша, руки Томаша, и, самое главное, член Томаша. Здесь ничего и близко не напоминает о Куай Ляне.       Расстегнувшись и приспустив бельё, он плавным движением подхватывает Би-Ханя под бёдрами, услужливо позволяя обхватить ногами крепкую талию. И до тошноты медленно начинает вставлять — с какой-то стороны Би-Ханю до дрожи хочется, чтобы однажды он засадил разом, но оставшиеся крупицы рациональности не предвещают ничего хорошего. Из-за размеров Смоук слишком травмоопасен для экспериментов.       К счастью, приёмыш не разочаровывает и без них — в нём достаточно агрессии и напора, чтобы компенсировать любые недостатки. У Би-Ханя уже закатываются глаза от растяжения на грани боли — и он знает, что будет дальше. Он предвкушает и ждёт, точно удав, готовящийся заглотить птицу.       Плавно Томаш сползает ему на грудь, жадно лизнув отчётливо выделяющуюся ложбинку. Грудь, ну конечно. Они все всегда почему-то лезут на грудь. Как дети малые.       Войдя до упора, Смоук ненадолго замирает, давая приспособиться к размерам. В первый раз Би-Хань, кажется, едва не расстался с жизнью, когда тот без предупреждения начал втрахивать его в матрас. Было… больно и плохо. Настолько, что хорошо.       Тем не менее, он предпочтёт не повторять, потому что на следующий день не смог заниматься ничем, кроме бюрократии. Томаш… действительно ни к кому не притрагивался до него — слишком уж порывист, неумел и зажат одновременно. Неужто настолько сказалось клятое «усмирение плоти»?       Ай, да какая разница. Душещипательные откровения пускай оставит Куай Ляну. Би-Хань отнюдь не за ними.       С глухим ворчанием Томаш принимается двигаться — жарко дышит в грудную клетку (идиот, шея же затечёт), сжимает до синяков бёдра — ставит новые поверх не успевших сойти старых, заливает слюной, невнятно рычит и крупно вздрагивает, вжимаясь теснее — не человеком, а диким зверем, готовым растерзать трепещущую жертву.       Би-Хань себя ею и чувствует — беззащитным кроликом, распластанным пред тигром. На поле боя он сильнее и опытнее, но здесь, за закрытыми дверьми, может позволить себе стать беспомощнее ребёнка. Расслабиться. Забыться.       Забыться, забыться, забыться.       Внутренности распирает до жжения — много, полно, и так непередаваемо вкусно. Привкус удовольствия оседает во рту — голова кружится, в глазах мутится, температура воздуха ощутимо понижается — ему так редко предоставляется возможность не сдерживать реагирующую ци. Простые люди вечно пугаются — и многие постоянно спрашивают, почему он такой холодный.       Есть и свои преимущества в сексе со знакомыми.       Втиснув его в жёсткое дерево ещё сильнее — так и проломить недолго — Томаш ускоряется ещё сильнее. Би-Ханю кажется, весь дворец Лин Куэй содрогается от силы, с которой приёмыш долбится — обездвижив, не оставив возможности ответить, навязывая себя, как какой-нибудь насильник.       Би-Ханю нравится. Даже если после он чувствует себя дешёвой шлюхой из притона — грязь, от которой не отмыться, как не пытайся.       Поначалу он проводил часы в купальне, силясь оттереть если не синяки, укусы и засосы, так хотя бы чужой разъедающий запах — вечно казалось, что вонь от него шла невыносимая. И все — отец, братья, мастера и молодняк — косились, шептались, ядовито шипели и неизменно осуждали. Негоже воину Лин Куэй — закалённому, идеальной машине для убийств, да ещё и будущему грандмастеру — давать слабину желаниям плоти.       Это мерзко, постыдно и неправильно. И сам Би-Хань — мерзкий, постыдный и неправильный, и сколько бы лет ни прошло, его всё равно то и дело пробирает до костей невесомостью налипшей гнили. Её не увидеть глазами, в отличие от отметин, не учуять, не почувствовать даже, но Би-Хань знает, как никто другой — она есть, она полнит его всего; покрывает с головы до ног смрадом диких прикосновений и людского порока. Его собственного порока.       Старшие боги, что бы мама сказала — развратил приёмного, но всё-таки брата, воспользовался его замешательством и неопытностью, и продолжает пользоваться, не в силах остановиться. Безумие какое-то. Помешательство — и, самое противное, не на Томаше.       Би-Хань жмурится и сжимает зубы покрепче, задавливая вопли. Чёрные всполохи пляшут под веками жирными мухами — мечутся в голове и бьются о черепную коробку, и с каждым ударом, с каждым разнузданным движением Смоука, сладостное наслаждение и тупая боль нарастают, перемежаясь, сплетаясь и сливаясь воедино сиамскими близнецами.       И всё равно недостаточно, чтобы полностью заглушить едкий голосок на фоне. — Сильнее. — Но… — Это приказ, Томаш. Знай своё место.       Он удивительно легко ведётся — звереет окончательно, едва уловив малейший намёк на насмешку. Смещается, перехватывает поудобнее и вколачивается так, что кожу на спине практически сдирает — точно, как Би-Хань хотел. Отлипнув от груди, смотрит в глаза, блаженно приоткрыв рот и чуть вывалив язык; самая что ни на есть зверюга. Домашний медведь — никогда не знаешь наверняка, укусит ли.       Томаш не кусает — делает кое-что похуже. Клонится ближе, несмело касается кончиком носа, и — Би-Хань благоразумно прикрывает его губы ладонью, безошибочно распознав намерение даже в лихорадочном жаре. — Никаких поцелуев, — выдавливает он, игнорируя мгновенно перекосившую лицо приёмыша обиду.       Его и до этого пытались целовать. Не привыкать уже.       Смоук выбивает из него оргазм ещё несколькими толчками; достигает его сам ещё не меньше пары минут. По-кошачьи лижет ладонь — Би-Хань только тогда осознаёт, что не убирал её всё это время.       Встаёт на ноги, пошатываясь — живот и грудь перепачканы, из задницы вытекает, волосы взмокли потом. — Хорошая работа, — прочистив горло, говорит он, пусть и говорить совсем не хочется. Томаш отходит, предоставляя пространство — Би-Хань вытирается и одевается в повисшем тяжёлом молчании, разминая затёкшие плечи. Спина ноет так, будто её хлестали розгами — неприятно, но терпимо. В какой-то степени похвально для Томаша — до него получалось настолько измотать у одного Лю Кана. — Больше ничего не скажешь? — наконец-то осмеливается подать голос приёмыш — когда Саб-Зиро уже готовится выходить. — Что ещё я могу сказать, Томаш? Просвети. — Например, зачем ты это делаешь. И почему именно я.       Би-Хань устало вздыхает. Огнебог хотя бы не достаёт нытьём и щенячьими взглядами — он думал, что и Томаш не будет, но ошибся. С другой стороны, Лю Кан — божество, Смоук — обычный человек, которому едва перевалило за двадцать. Да ещё и приёмный брат. Глупо было надеяться на его благоразумие. — Ты оказался в нужное время в нужном месте. Знать большее тебе необязательно. — Но я не хочу… так. — Тебя кто-то спрашивает? — Би-Хань выгибает бровь в злом веселии. — Не болтай лишнего, Томаш, и не лишишься того немногого, что имеешь. — А как же Куай Лян?       Он дёргается и замирает. — Причём тут Куай Лян? — При… при всём, Би-Хань. Мне кажется, мы ужасно поступаем, не говоря ему. — Не будь идиотом, Смоук. Не о чем тут говорить. — Но… — Закрой рот, пока я не пробил тебе голову. Ты же знаешь, я могу.       Подытоживая их непродуктивный, но утомительный диалог, Би-Хань решительно выходит в коридор, привычно отодвигая боль куда подальше. Приходилось и куда хуже. Просто тогда, обычно, на душе не было так паршиво, но грандмастер Лин Куэй может смириться и с этим.       Куай Лян по-прежнему избегает его.       *** — Поговори с ним.       Сектор прихлёбывает сладкий растворимый кофе — там не меньше пяти ложек сахара, Би-Хань сам видел. Сам он пьёт строго чёрный, пусть порой до смерти хочется добавить хотя бы молока. Любой кофе, кроме эспрессо или американо — для баб. Би-Хань не баба. — С кем? — С Куай Ляном. Среди молодёжи ходят слухи, что вы сильно повздорили. — Насколько всё плохо? — До такой степени, что кто-то уже заикался о его уходе из клана. Честно, глядя на него, я и сам иногда думаю, что он вот-вот сорвётся. — Позвоночник вырву, — цедит Би-Хань, подразумевая не то собеседника, не то непутёвого брата. — Контрпродуктивно. Скорпион — одна из сильнейших боевых единиц, и, к тому же, твоя последняя родня. Пожалеешь, если убьёшь. А какая суета в клане поднимется… — Сектор, мать твою, заткнись. Будешь умничать в своей лаборатории. — Я не умничаю. Просто констатирую факт. Ты тоже на взводе, и всем это прекрасно видно. Если кто-то заподозрит серьёзный раскол между грандмастером и его заместителем… — Хорошо, — Би-Хань обрывает его заунывную монотонную речь, — что ты предлагаешь? — Я уже сказал. Поговорить. Твоя склонность трепать языком никуда не делась, так используй её по делу в кои-то веки.       Уж чья бы корова мычала. — Это не так просто. — Почему? Боишься его реакции на твои потрахушки с лордом?       Он давится глотком — закашливается, и когда Сектор подходит, чтоб похлопать по спине, отбивает его ладонь. Отплевавшись, подскакивает и хватает его за горло — ублюдок и пискнуть не успевает. — Воу-воу-воу, Эльза, полегче, — даже не вздрагивает. Наверняка ожидал, после такого-то вопроса. — Как много, — Би-Хань глубоко вздыхает, уговаривая себя не сворачивать ему шею сразу же, — ты знаешь? — Ты так упорно отказывался говорить, что именно поставило тебя на ноги, что мне пришлось догадываться самому. Наблюдая за Лю Каном, я отметил, что при каждом своём визите в течение последних… м-м… лет десяти, если не дольше, он отлучается из покоев на пару часов. Куда — без понятия. С учётом того, что лорд древнее божество с огромными запасами ци, силами и знаниями, недоступными обычному человеку, я сделал вывод, что именно он тебе и помог. А на секс подумал только из-за твоего молчания, Саб-Зиро. Не был уверен наверняка, но, похоже, ты настолько не в себе, что получилось застать врасплох.       Би-Хань предупреждением сжимает пальцы посильнее — Сектор хрипит и скребёт его запястье. Силёнок не хватает, чтоб вырваться. Тренироваться надо было больше, а не со своими железяками возиться. Идиот чёртов. — Какая Куай Ляну разница? — цедит он, отпустив и демонстративно отряхнув руку. — Ты мне скажи. Не я от него шарахаюсь, как от заразного. — Я не шарахаюсь. Это всё… — Он? Чушь собачья. Вы оба друг друга избегаете. Ты знал, что он опять начал уходить в горы? Чёрт, вы что, не могли выбрать время получше для своих скандалов? Турнир на носу, и если слухи просочатся за пределы Лин Куэй… — Кончай свои нравоучения! Не забывай, с кем разговариваешь, Сектор, и что я всегда могу тебя заменить. Сайракс прекрасно справится с твоими обязанностями, будь уверен. — Ты знаешь, что нет, грандмастер. Не угрожай мне. Я твой союзник, и мне абсолютно нет дела, кого ты трахаешь. У нас в кои-то веки появился шанс обрести независимость, а ты… короче, — Сектор запинается и раздражённо трёт голову, — не дай похерить наш прогресс вашим тупым обидам, хорошо? Я никому ничего не скажу. Только… разберись со Скорпионом.       Он прочищает горло — на бледной шее уже краснеют пятна следов, — поднимает воротник и ретируется, оставив Би-Ханя наедине с паникой осознания. Если Сектор знает, то кто ещё? Он близок с Сайраксом, тот, в свою очередь, частенько проводит время с учениками, которыми занимается Фрост… цепная реакция охватывает весь Лин Куэй — верхушку так точно. Старейшины осудят, авторитет в глазах мастеров значительно подкосится, молодняк станет повторять за старшими…       Так, нет, ему не шестнадцать, чтобы ударяться в пессимизм вот настолько. Много лет никто не догадывался — а даже если и догадывался, то Би-Хань всё ещё превосходно держит своих воинов в узде, пользуясь страхом и почётом как среди опытных и уважаемых мастеров, так и совсем зелёных салаг.       В одном Сектор прав — на фоне братской драмы он совсем расклеился. Так не пойдёт. Собраться с силами, избавиться от мыслей, чувств и переживаний — и… нет. Тоже никуда не годится. Би-Хань, может, и справится, но не Куай. Младший не привык сдерживаться и очевидно мучается, а у Саб-Зиро ни единой догадки, чем.       Действительно… действительно, нужно поговорить. В глубоком детстве — ещё до Томаша — Куай Лян всегда приходил к нему. Не к родителям и наставникам. К Би-Ханю. Жаловался на разбитые коленки, кровь из носа; на то, что ему постоянно жарко, когда всем остальным почему-то холодно.       Слишком многое изменилось с тех пор, но крошечная частичка его души, гордая и признательная оказанному доверию, надеялась достучаться до того маленького мальчика, когда-то заглядывавшего старшему брату — авторитету, примеру для подражания, кумиру — в рот.       Би-Хань утирает непроизвольно выступившую слезу — солнце сегодня особенно яркое и светит прямо в лицо. В столовой ни души — он всегда выбирает такое время, чтобы никого не застать. Иногда, как сегодня, позволяет присоединиться Сектору, Куай Ляну или Сайраксу. В настроении не таком дерьмовом, как обычно — Томашу.       Но сегодня явно не тот день. Би-Хань предпочтёт вообще его не видеть.       И, конечно же, когда он не находит брата на территории Лин Куэй, идёт к нему. Приёмыш обнаруживается в оружейной методично натачивающим керамбит. — Чего тебе? — мгновенно уловил чужое присутствие, похвально. Би-Хань подходил со спины. — Не знаешь, где может быть Куай Лян? — Значит, теперь ты его ищешь. — Томаш, — выцеживает он, — не начинай.       Точильный камень в крепком хвате Смоука высекает искры — приёмыш сжимает зубы и резко выдыхает через нос. Если злоба Куая — стремительный и беспощадный пожар, выжигающий всё на своём пути, то злоба Томаша — затаившаяся ядовитая змея, быстрая, точная и смертоносная.       Би-Хань и не знает, кого стоит опасаться сильнее. — Помнишь заброшенный полигон?       Ещё бы не помнил — Би-Хань показал его сначала Куай Ляну, потом Томашу. Как-то выскользнул из дома в поисках приключений, и нашёл — прогнившие деревянные колья, глубокие ямы, полуразвалившиеся самодельные укрытия и выцветшие мишени; и, самое главное, ни души на километры вокруг. Тогда он был достаточно вынослив, чтобы добраться, но не смог отыскать дорогу домой — его, промёрзшего и зарёванного, нашли спустя несколько часов.       Много позже Би-Хань привёл туда младшего брата — они играли в прятки, дурачились и пытались тренироваться самостоятельно. Он смотрел, чтобы Куай ненароком не поранился, и снисходительно фыркал неуклюжим попыткам победить в чём бы то ни было. — С чего ты взял, что он именно там? — Можешь проверить подлесок на северо-западе, или побережье, или восточный пик. У тебя почти никогда не было времени отыскать его, этим почти всегда занимался я. И если тебе интересно, на полигон Куай Лян уходил всякий раз, когда ссорился с тобой. — Всегда? — Без исключений. Он никогда не говорил, но мне кажется, ему хотелось, чтобы ты его нашёл.       Томаш переводит хмурый взгляд обратно на керамбит и возвращается к заточке, справедливо ставя точку в диалоге.       ***       Ему хотелось, чтобы ты его нашёл.       Би-Хань слышит Куай Ляна задолго до того, как выходит к полигону. Вспыхивают телепорты, гремят кунаи, что-то трещит и ломается в щепки.       Он стоит по центру выжженного поля — одинокий, точно тающая льдина среди океана.       Дышит горячим паром, сжимая кулаки — сгусток концентрированной ярости; погибающая звезда, готовая вспыхнуть сверхновой. Би-Хань неуютно морщится. Плохая аналогия. — Куай Лян, — зычно зовёт Саб-Зиро, заранее оповещая о своём присутствии, — это я.       Брат резко разворачивается — и смотрит этим своим растерянным щенячьим взглядом. Аж сердце к глотке подскакивает. — Би-Хань, — выдыхает он грустно-радостно. — Ты как призрака увидел, — Би-Хань дёргает уголком губ в подобии улыбки. И резко хмурится, подходя ближе. — Есть разговор. — Мне… мне надо помочь Томашу, и… — Томаш сейчас занят. Куай, не придуривайся. Врёшь хуже ребёнка.       Куай Лян гневливо поджимает губы и хмурит брови. — Ты не поймёшь. — Не пойму что? — Всё, Би-Хань. — И поэтому ты решил, что лучше избегать? Прятаться по углам, как крыса? Отец говорил, так поступают только трусы. Настоящие воины всегда должны принимать бой лицом к лицу. — А ты говорил, это верный путь к смерти. Надо быть не сильнее, а умнее, тогда и шансов будет гораздо больше, — Скорпион горько усмехается, пряча бегающий взгляд. — Разве его слова не значат для тебя больше? — парирует Би-Хань. — Только его и слушал. — Вы оба для меня одинаково важны. Так что… я не хочу тебя впутывать. Прости. — Мы же братья, — Саб-Зиро хватает его за руку. Он мог бы… мог бы сыграть грязно — надавить статусом грандмастера, наказать и запереть в подземелье — «пока не придёшь в себя». Но это — верный путь к недоверию, к разрыву, недопустимому в столь критический для клана (и для него в том числе) момент.       Раз Куай Лян столь яро сопротивляется, на то есть весомая причина. Он всегда был таким — грозный и воинственный снаружи, но мягкотелый и непозволительно добрый внутри. При всей силе, статности и хладнокровности истинного убийцы порой слишком печётся о таких пустяках, как чувства окружающих.       Но сколь бы Би-Хань не закатывал глаза с неодобрительными вздохами, он Куаю не только грандмастер. Он его брат. Был и всегда будет, что бы ни произошло. — Расскажи, — Би-Хань осторожно гладит горячие пальцы. Слова любви и приязни даются ему тяжело, да и не мужское это дело. Куай Лян ведь и так всё понимает. — Не могу, — Куай мотает головой, избегая смотреть ему в глаза. Нервно отдёргивает руку, шумно сглатывает — совсем не тот эффект, которого он ожидал. Да что ж такое-то. — Правда не могу. Прости, Би-Хань. — Что ты заладил со своими извинениями! Не они мне нужны, Куай Лян. — Знаю. Но… это не так просто. — Я дам тебе время до вечера, — он уступчиво делает шаг назад. Брат глядит с разочарованием и облегчением одновременно, и, видят Старшие боги, Би-Хань не знает, что делать дальше. Смехотворно, сколь легко он распоряжается людскими судьбами и при этом не может разрешить проблему с Куай Ляном. Ему не привыкать выпытывать информацию самыми варварскими и бесчеловечными методами, но, во-первых, Куай — не пленник, а обладатель самых больших полномочий после него, во-вторых, с ним Би-Хань никогда бы так не поступил, в-третьих, он даже под пытками далеко не факт, что расколется. Сам ведь неоднократно проходил через так называемую закалку.       Морока, морока, морока. Бесит до дрожи в коленях и скрипа зубов; до крошащегося в кулаках льда и вспухающей под глоткой тошноты.       Куай Лян уходит. Би-Хань остаётся ненадолго — посмотреть на место, где они когда-то веселились и ни о чём сложном не думали. На то, что осталось — кучка относительно свежего пепла и чёрная выжженная земля. Ни единого трухлявого чучела или колышка, парочка сгоревших дотла деревьев.       Печальное зрелище. Сколько раз он приходил сюда, чтобы уничтожить практически всё? Невзирая на всю мрачность и безжизненность покинутого поля, Би-Хань почти слышит детский смех и топот маленьких, но быстрых ног; видит необременённые улыбки и чует крепкий морозный запах.       В безмолвной тоске Саб-Зиро покидает теперь уже не полигон — пустошь.       По крайней мере, он прекрасно знает, как сбросить разъедающее изнутри напряжение. — Нет, — Томаш, к сожалению, не согласен, — Би-Хань, я не буду этого делать. — Почему? — Тебе нужен не я. — Ну а что тогда?       Он краснеет. — Ты знаешь. — Чёрт возьми, Томаш, раньше тебе это не мешало. — Да потому что я и подумать не мог, что ты… такой. — «Такой» — это какой, скажи на милость? Ладно, не говори, мне плевать. Можешь даже ничего не делать. Я сам.       Би-Хань отточенным движением валится на колени, вцепляясь в ляжки не успевшего и дёрнуться Смоука. — Би-Хань… — он привычно запускает ладонь в его волосы, но не решается тянуть чересчур сильно. — Прекращай это дерьмо! Я запру вас обоих в сраном карцере, вскрою глотки и… — Томаш?       Хватка его слабеет в мгновение ока — воспользовавшись возможностью, Томаш шарахается, как подстреленный. — Би-Хань?       Голос Куай Ляна режет по ушам хуже щёлканья кашалота — кровь стынет в жилах, сердце падает не то что в пятки — пробивает насквозь землю; загнанный лепет Смоука теряется и размывается за шумом в ушах.       Бесшумно подобравшийся брат поднимает его за руку — Би-Хань встаёт рефлекторно, не находя в голове ни единой мысли. — Я хотел бы поговорить с ним наедине, Томаш, — он звучит поразительно вежливо и спокойно, — не возражаешь?       Смоук не отвечает — кивает, судя по всему. Би-Хань не смотрит. Почему-то слышит и чувствует только Куай Ляна — до боли впившиеся в бицепс пальцы, мягкий баритон, оглушающий жар. Так и не успокоился. Перегреется же.       Идиот.       Он ведёт Би-Ханя по длинным витиеватым коридорам — пока здесь никого, все тренируются, едят или отдыхают. Саб-Зиро не уверен, что сейчас смог бы взять себя в руки.       Не отпуская, Куай Лян заходит в комнату — не грандмастерскую. Его собственную. Заботливо усаживает на край кровати. На коже отчётливо оседает его обида — Би-Хань уверен, что брат умудрился обжечь, пока вёл. — Ну и? — спрашивает он — всё ещё ровно. — Ничего не хочешь сказать? — А что тут говорить? — тихо отзывается Би-Хань — практически слово в слово повторяя то, что сегодняшней ночью выдал Томашу. — Ты и сам всё видел. — Нет, я хочу знать. Какого чёрта? Сколько это продолжается?       Би-Хань даже не знает, что тут ответить. Со Смоуком или в целом? — Мы с Томашем… просто трахались. С неделю.       Куай Лян яростно выдыхает. — Просто трахались? — Да, просто трахались. Нас ничего не связывает. — Он что, твоя вещь? И даже не заикайся про полномочия грандмастера.       Отчитывает, как ребёнка, а он и слова против не выдавит. Разрастающийся стыд во стократ превышает тот, что был с Сектором — тот действительно плевать хотел. И знал лишь про Лю Кана. — Всё не так.       Куай Лян склоняется ближе, буквально вынуждая посмотреть себе в глаза. Неотвратимость вулканического извержения, землетрясения или торнадо — Би-Ханя придавливает. Ужас и вину захлёстывает нечто принципиально иное — он не может противиться. Никогда не мог. Не Куаю. — А я тоже буду твоей вещью, Би-Хань? Расскажи. — Ты не посмеешь. — Ещё как посмею. Не недооценивай меня, грандмастер.       В следующее мгновение его рот жжёт прикосновение сухих растрескавшихся губ — Куай Лян жмётся с отчаянием утопающего, жадно глотающего воздух. Неуклюже лижет, и у Би-Ханя нет ни силы, ни воли отказать. Да шло бы оно всё в Преисподнюю. Он отвечает — на первый за все тридцать лет поцелуй — неуклюже тычется языком, сталкиваясь с чужим. Ему мокро, щекотно и на удивление приятно, и Би-Хань срывается на гулкий стон.       И брат как с цепи срывается. Валит на матрас, нависает и неудержимо краснеет — точно, как он представлял. — Ты даже представить не можешь, — срывающееся бормочет он, — как долго я этого хотел. — Сколько? — выдыхает Би-Хань. — Сколько себя помню. А понял совсем недавно. Думал, с ума сойду.       Что ж, это многое объясняет… да что там, многое. Вообще всё. Ответ оказался настолько простым, что Би-Хань сам поражён, как не догадался раньше — с точно такой же… проблемой. Слишком сложно было сфокусироваться и подумать не о себе, когда он с головой топился в самобичевании и отчаянной попытке найти выход. Вернуться на круги своя.       Вот-вот дороги назад не будет.       Куай Лян ненасытно мнёт его ляжки, вклинившись коленом меж ног; агрессивно щупает бока, талию и грудь, тычется носом в горло, обдавая нежную кожу рваным дыханием. — А кто-то… кроме Томаша… у тебя был? — бормочет он в коротких перерывах между прикосновениями.       Почему-то Би-Ханю хочется побыть честным. Зажмурившись, он кивает и случайно стукает подбородком по лохматой макушке — Куай напряжённо замирает на секунду. И принимается возиться с его застёжками на форме. — Как много? — Не считал. — Серьёзно? — Серьёзнее некуда. Всё… сложно. — И сколько же лет «всё сложно»? — Около пятнадцати. — Пятнадцать, — эхом отзывается Куай Лян. Би-Хань честно не имеет понятия, как он поведёт себя дальше. — Я и представить не мог, что ты такая шалава.       Ругательство его голосом звучит неестественно, неправильно и неуместно — далеко не то, что ожидаемо услышать от Куай Ляна. Скорее от Сектора. Даже от Би-Ханя — но точно не от его милосердного, очаровательного младшего брата, до сих пор обиженно надувающего губы и по-детски сводящего брови домиком.       Впору возмутиться, залепить пощёчину и разразиться проклятиями — кому угодно другому он ни за что не спустит настолько возмутительное оскорбление с рук. Свернёт сразу же шею, и неважно — янки из подворотни или самому Лю Кану.       Но слышать его от Куая — правильного Куая, добродушного и лёгкого на подъём Куая, с его мягкой улыбкой и нежным говором — вздымает в нём сокрушающие волны непреодолимого влечения.       Он так редко даёт волю эмоциям — здесь они, такие разные, похожи, как две капли воды. Би-Хань — стылые ветра тундры, арктическая пустыня; накрывающая с головой вьюга, суровая и безжалостная. Но даже она порой затихает, давая лицезреть хрупкую красоту бесконечных белоснежных полей и нежных узоров снежинок. Куай Лян — тепло костра или камина, майское солнце, ласковое и бережливое. Порой разогревающееся до непереносимых температур и подчистую уничтожающее целые леса. — Ты настолько любишь трахаться, что готов лечь под любого? — продолжает он елейно. — Даже под собственных братьев? И это — грандмастер Лин Куэй. Может, тебе больше подойдёт титул грандмастера-шлюхи? — Что ты мелешь, — яростно шипит Би-Хань, постыдно извиваясь сладкой дрожью. — Только правду, брат. Не похоже, что тебе не нравится, — Куай Лян насмешливо выгибает бровь, когда вытаскивает его член из трусов — у него уже давным-давно стоит до боли. С тех пор, как Куай повалил на чёртову кровать. — Заткнись, — на последних остатках чувства собственного достоинства выдавливает Би-Хань — он не признается вслух, ни за что. Проще сразу умереть. — Если бы ты действительно хотел, чтобы я заткнулся, то уже давно что-нибудь сделал бы.       Обхватив ствол грубоватой ладонью, Куай Лян размашисто ведёт по всей длине — сухая кожа чувствительную головку практически царапает, и Би-Хань выдыхает ледяной пар, еле сдерживаясь от вопля. — Чего ты мнёшься, Би-Хань? Дай мне услышать тебя. — А ты заставь, — он надменно ухмыляется. Куай Лян явно не настолько чист и наивен, как Саб-Зиро иногда думал, но про его опыт и говорить нечего. При желании и дыхание не собьёт.       Брат опасно щурится. — Раз так просишь, — рывком он окончательно стягивает штаны с бельём, помогает выпутаться из остатков одежды. Раздевается сам.       Би-Хань наконец может любоваться этим великолепным телом, не стесняясь; купаться в жаре, не боясь обжечься.       Они ещё даже не начали. — Вот почему ты постоянно отказывался со мной купаться? — он ведёт по чуть поблекшим отметинам на бёдрах — томашевы старания. — Отчасти, — нехотя признаётся Би-Хань. Ещё — потому что в какой-то момент смотреть на голого Куай Ляна без откровенного желания стало невозможно.       Ладони Скорпиона ненадолго нагреваются до такой степени, что Би-Ханю приходится прикусить язык, чтобы не закричать. — Что ты творишь!.. — Я несильно. Хочется до мяса, если честно. Смотрится отвратительно. Отныне, — одна рука молниеносно смещается к горлу — не сдавливает, но пальцы безошибочно лежат на сонной артерии, — ты только моя шлюха, Би-Хань. Запомни это хорошенько. — Ублюдок, язык вырву! — Не прежде, чем скажешь.       Би-Хань не спрашивает, что конкретно — понимание кроется в глубинах его захлёбывающегося похотью подсознания, в костях, крови, что они с Куай Ляном делят на двоих, и поджавшихся внутренностях. — Да я лучше сдохну. — Посмотрим.       Он нашаривает в тумбочке смазку, дрожаще всучивает брату и откидывает голову назад, терпя торопливую растяжку. Меж лихорадочными выдохами ему мерещится короткое «умница», и одна лишь мысль прогоняет томную дрожь вдоль позвоночника. Кажется, от Куай Ляна приятно слышать что угодно, будь то грязное оскорбление или приторная похвала.       Быстро нащупав простату, брат принимается намеренно давить на неё. Накрывает ртом член, расслабляя глотку — не предупредив, даже взгляда не бросив — и Би-Хань взвивается на простыне, не зная, куда деться — в узкий жар горла или на практически такие же горячие пальцы. Куай Лян движется без тени промедления и сомнения — сразу задаёт быстрый, выверенный темп, едва ли оставляя возможность податься навстречу. — С-стой же ты!.. — шипит он, уловив приближающийся оргазм. Тянет за волосы, но тщетно — Куай Лян не отлипает; лишь легонько скребёт ногтями свободной руки один из свежих ожогов, прогоняя по жилам волну боли-удовольствия; Би-Хань позорно вскрикивает и изливается ему в рот.       За те несколько секунд, что он валяется в прострации, Куай отстраняется — ухмыляясь сытым котом. Под его шалым довольным взглядом Би-Хань разрывается между желанием прикрыться помятым покрывалом, и, напротив, раздвинуть шире ноги. — Мы только начали, — сглотнув и утерев рот, тянет он. Би-Хань хочет возразить. Хочет привычно огрызнуться, поломаться ещё немного — слишком мало времени прошло, нельзя сдаваться так просто — но изо рта почему-то вылетает только… — Иди сюда. — Эй, это мои слова.       Тем не менее, Куай слушается. Саб-Зиро переползает на подушки, устраиваясь поудобнее; брат устраивается меж его бёдер — до сих пор нетронутый крупный член истекает смазкой, его самого с головы до ног покрывает испарина — несмотря на то, что тело Би-Ханя реагирует и автоматически остужает воздух.       Он похож на дракона, что вот-вот выдохнет смертоносное пламя, уничтожая всё на своём пути. Би-Хань ни капельки не боится — пожалуй, и рад сгореть вот так.       Куай Лян клонится к его лицу и вновь целует — сейчас куда более мягко. Чуть ли не целомудренно. И Би-Хань иррационально чувствует это острее, чем всё произошедшее до. — Ну и что это было? — недовольно бормочет он, скрывая смущение. Куай пожимает плечами с застенчивым смешком.       И потихоньку вставляет — чувствительное после недавнего оргазма нутро горит огнём, от которого негде спрятаться. Би-Хань стонет снова — возведённые барьеры предательски расшатываются, трескаются и крошатся, опадая к ногам наглого захватчика.       К его хрипловатым кряхтеньям присоединяется Куай Лян — выстанывает его имя выше и откровеннее. Ему столь же хорошо, как и Би-Ханю. Он… взаправду жаждал настолько же сильно. — Хань, — скулит, растеряв всю свою напускную грозность. Его всего трясёт, как в бреду, и смотрит столь умоляюще, как не смотрел никто другой. И под этим взглядом именно Би-Хань чувствует себя донельзя уязвимым — обнажённым не только буквально. Сердце сжимается почти болезненно; под рёбрами зреет неясный порыв, и отчего-то странно печёт глаза.       Он вновь действует неосознанно, запоздало поняв, что это такое — нежность. Мягко ведёт ладонью по раскрасневшейся щеке, смахивая выступившую соль. Старается не замечать собственное отражение на дне тёмных-тёмных радужек — скорее всего, выглядит не лучше брата. — Куай, — выдыхает Би-Хань в ответ. Несильно подаётся навстречу, прижимаясь ягодицами к крепкими бёдрами — и Куай Ляна ведёт, Куай Лян дуреет.       Куай Лян почти не даёт к себе привыкнуть — в противовес совсем недавней нежности, трахает грубо и несдержанно, гоняясь скорее за удовольствием своим — эгоистично, озлобленно, практически обиженно на то, сколько приходилось сдерживаться. Би-Хань обожает такого Куая всей душой — настолько же обнажённого, но отнюдь не уязвимого. Напротив — опасного, обжигающего, кусачего, точно его стихия.       Би-Хань обожает Куая в принципе. Об этом никто не узнает, потому что он никогда не скажет вслух.       Но говорить — необязательно. Можно ведь и по-другому.       Вжаться грудью в грудь, вцепиться в широкую спину покрепче, дать волю глухим стонам, не прятаться от полюбовных поцелуев. Куай Лян обожающе кусает везде, куда дотягивается — шея, подбородок, щёки, даже грудь. Он повсюду — внутри и снаружи, надёжно обволакивает теплом, точно пряча в плотном коконе от целого мира; Би-Хань соврёт, если скажет, что совсем уж не хочет остаться так навсегда. — Пообещай, — вдруг заговаривает Куай Лян, — что останешься со мной навсегда.       Он даже заглядывает в глаза по такому поводу — и Би-Ханю настолько дурно, что хорошо, и настолько хорошо, что дурно, и едва ли соображается. — Обещаю, — отзывается Би-Хань, не думая, — я с тобой, только с тобой. Ч-чёрт!..       Услышав, что хотел, брат звереет ещё больше, разве что не загорается.       Би-Хань звереет следом.       В горячке момента он говорит много чего ещё — всего уже и не упомнит — да и Куай Лян, уставший не меньше, тоже. Они валяются на безнадёжно перепачканном постельном, раскинув конечности — и Би-Хань машинально гладит брата по разгорячённой коже, охлаждая.       Куай Лян переворачивается набок, пододвигается ближе, мягко кладёт руку на живот. — Что? — устало интересуется Саб-Зиро. — Ничего. Мне просто нравится так лежать.       Вау. Просто нравится. Ну надо же. Обычно подобные прикосновения означают желание продолжить — потому что с ним никто так не лежал. Все либо уходят, либо трахают дальше. Даже Лю Кан не задерживается ни на секунду — Би-Хань, конечно, сам недвусмысленно его выпроваживает, но всё-таки.       Уходить от Куай Ляна он не собирается.       Поэтому, поразмыслив, рассказывает всё — ладно, нет, практически всё, ему необязательно знать про огнебога — и о чудовищной жажде, преследующей с пубертата, и как он изучал себя и свои наклонности, постепенно прощупывая наиболее удобоваримый вариант. И о незаметных отлучках во время миссий, и о редких вылазках не по делам.       Выслушав со всей серьёзностью и внимательностью, брат крепко обнимает его, совсем не разозлившись, как самую малость опасался Би-Хань. Выпустил пар, вот и будет, как шёлковый. До поры до времени. — Ты правда останешься? — отстранившись, слегка зажато спрашивает Куай. Сперва он даже не понимает, о чём речь. — Не могу же я бросить Лин Куэй. — Но я не про Лин Куэй. — Твоя жизнь принадлежит мне, верно? — он тоже ложится набок, уставившись Скорпиону в глаза. Тот кивает как-то растерянно, и Би-Хань удовлетворённо усмехается. — Ну, вот и всё. Никуда мы друг от друга не денемся.       И на душе мгновенно становится спокойно. Неохота думать ни о завтрашнем дне, ни уж тем более о грядущем турнире. Куай Лян здесь, с ним, и больше ему никогда не придётся ложиться под незнакомцев, лишь бы унять голод. Может, он начнёт беспокоиться и размышлять позже, но пока что? Нет уж, спасибо. Достаточно настрадался за последние дни. Даже у великих грандмастеров есть право на отдых, как однажды сказала их мать.       Би-Хань мажет поцелуем уголок губы Куая, и тот радостно хихикает, вжимаясь лицом в кадык, мгновенно позабыв о всяких переживаниях. И в эту конкретную секунду Би-Хань мог бы назвать себя… счастливым, пожалуй. Ненадолго, но счастливым.       И Куай Лян вторит его мыслям удовлетворённым вздохом.       Может быть, всё у них будет хорошо.       Может быть.