Нимфа

      Переговоры проходят мирно. Лю Кан вежливо просит предоставить небольшой отряд бойцов для показушной драки, возглавляемой Саб-Зиро, Скорпионом и Смоуком — чтобы они могли лично проверить уровень подготовки чемпионов и решить, пригодны ли те для участия в турнире. По поводу нападавших так ничего выяснить и не удаётся, но Лю Кан в благодарность за столь любезную помощь Лин Куэй предложил предоставить всё ему. На том и порешали.       Всё застолье Би-Хань избегает смотреть на брата дольше секунды — каждый раз омерзительно сжимается глотка и тревожно сосёт под ложечкой. Превосходное физическое состояние значительно отягощают муки душевные — вовсе не совести, нет. Просто… гадко и постыдно. Хуже всего, чем он занимался до этого — несмотря на то, что то были одни мысли.       Би-Хань думал, что сможет абстрагироваться, но не получилось. Дальше отрицать не получится. Но как он должен принять? Куай — его Куай — не тот, кого можно впутать во всю эту грязь. Последнее, что у Би-Ханя осталось от матери. Его родная кровь — мелочь, непутёвый, наивный и вспыльчивый, точно ребёнок, младший брат.       Он дал слабину, позволил греховным фантазиям просочиться сквозь все возведённые барьеры — они пали в мгновение ока, точно как разбивается горный хрусталь.       Дело не в аморальности — банально в том, что Куай Ляна, несмотря ни на что, Би-Хань действительно любит. А такая мерзость — самое настоящее предательства. По его меркам гораздо хуже того, что он позволил умереть их бесхребетному папаше.       Ближе к ночи Би-Хань берёт из погреба пузырь байцзю и ускользает на кладбище. Далеко за полигонами, большую часть года укрытое снегом, оно охраняет покой павших воинов — ну, и немногих, мирно умерших своей смертью.       Мать погибла в бою незадолго до его пятнадцатилетия. Ушла с почестями и боевой славой, навеки осталась в сердцах каждого из Лин Куэй, и — Би-Хань честно не помнит, что ещё говорили во время похорон. Он, в отличие от Куая, не проронил ни слезинки — тот плакал навзрыд за них двоих. Томаш же, не особо понимая, что происходит, вцепился Би-Ханю в штанину, вопреки опасению — испугался криков.       Она бы не обрадовалась, узнав, что по ней плакали. Наверняка умерла с гордой поднятой головой, думая не о том, что её ждёт, а что смогла сделать для клана.       Би-Хань, сколько себя помнит, всегда стремился быть таким же. Привычно усевшись перед материнским надгробием, он откупоривает бутылку, молча салютует и столь же молча примыкает к горлышку. Что толку разговаривать с мертвецами — всё равно не ответят. Би-Хань ненавидит горечь, ненавидит запах алкоголя как такового, но порой, чтобы не дать переполняющему гневу и разочарованию выйти из-под контроля, единственный способ — идти сюда и пить под наблюдением разве что гулко завывающего ветра да выбитого на камне имени.       Он не скучает, вовсе нет. Ему всего-навсего спокойнее здесь — в природной тишине и полном одиночестве, без боязни быть застуканным кем-то из подчинённых. Куаем особенно.       Постыдно вздрогнув, Би-Хань резко мотает головой и даёт себе пощёчину. Не сейчас. Он пришёл совсем не за этим. — Когда-нибудь, — рассказывала мама, когда они оба стояли над колыбелькой, — его жизнь будет принадлежать тебе. Весь клан будет принадлежать тебе, но Ляном ты должен распорядиться с особым умом. При правильном подходе он будет твоим самым верным союзником. — А если нет? — сурово спросил Би-Хань, уже тогда больше хмурящийся, чем улыбающийся. — Величайшей слабостью. Ты неизбежно полюбишь его, и не сможешь отпустить, если он вдруг возненавидит. — Отец говорил, в Лин Куэй нельзя любить. — Отец много болтает, Хань. Необязательно принимать все его слова за чистую монету.       Как и всегда, мать была права. Би-Хань щурится и глубоко вздыхает — неприятный вкус истончился, под воздействием спирта ледяной воздух стал казаться значительно теплее, а злоба на себя притупилась, пусть и не исчезла до конца.       Он не слышит — кожей улавливает чужое присутствие. Так умело и бесшумно подобраться способен всего один человек в клане. — Томаш, — сухо приветствует он, — что ты здесь забыл? — Хотел спросить то же самое, — тот, судя по голосу, находится шагах в пяти, — Куай Лян тебя ищет. — Как узнал, что я на кладбище? — Однажды видел из склепа, когда навещал отца, — полуобернувшись, Би-Хань успевает разглядеть, как Смоук смущённо передёргивает плечом, — подумал, разозлишься, если заметишь.       Правильно подумал. — Рассказывал кому-нибудь? — Конечно, нет. Ты не только мой грандмастер, Би-Хань, но и брат. Я бы не поступил так с братом.       Тянет закатить глаза до белков. Приёмыш, если не знает наверняка, то как минимум догадывается, что Саб-Зиро таковым его вовсе не считает. Тем не менее, тяжело не быть признательным за бережное хранение его маленького секрета — ещё одного. — Говорил Куаю, куда направился? — Нет. Он божился, что весь дворец верх дном перевернул, а тебя нигде нет. Последнее время жуть какой нервный, не находишь? Вы что, опять поругались? — Зачем я вообще ему понадобился? — Би-Хань благополучно продолжает игнорировать все неудобные вопросы — и Смоук, к счастью, достаточно умён, чтоб не повторяться. — Без понятия. Но лучше бы тебе вернуться поскорее. Темно и холодно, а ты ещё и пьяный. — Думаешь, если я напился, то теперь беспомощный? — Просто в твоём состоянии это вредно.       Точь-в-точь как с беременной бабой. Не бухай, не сиди на холоде, не ходи на улицу в одиночестве… — Я сам разберусь, что мне вредно, а что полезно, Томаш, — он демонстративно делает ещё глоток, только сейчас обнаружив, что почти всё выпил. Сколько просидел? Часа, кажется, два? Под алкоголем так легко теряется ориентация во времени. — Куай Лян не успокоится, ты же знаешь. Рано или поздно и здесь догадается проверить.       Похоже, Томаш тоже не собирается успокаиваться. — Как вы меня достали, оба. Идиоты. Катитесь в Преисподнюю.       Он залпом допивает остатки, ставит бутылку на землю и резво вскакивает на ноги. Пошатывается, нелепо взмахивает руками — да ладно, всё же казалось нормально! — и, кажется, вот-вот завалится назад, но его вовремя подхватывает Томаш. — Би-Хань, ты пьян, — осторожно замечает приёмыш, — может, я… — Отвали, сам справлюсь, — он пихает локтём охнувшего Смоука, вырываясь из его несильной, но надёжной хватки, делает шаг и разворачивается, осознав, что надо в другую сторону. Перед глазами нехорошо мутится, твёрдая поверхность под ногами зыбкая и неустойчивая, Томаш перед ним обеспокоенно хмурится.       На этот раз Би-Хань падает вперёд — и снова приземляется в его руки. Крепкие и мускулистые. Бицепс в обхвате шире чем и у него, и у Куая.       И лицо красивое — шрам на брови нисколько не портит. Когда это Би-Хань успел задрать голову? Неважно.       Атмосфера накаляется — ну, или только для Би-Ханя. — Брат? — с нажимом зовёт Томаш. Голос приятный. Мягкий баритон — он знает зловещее звучание его смеха, и почему-то именно сегодня и именно сейчас оно видится донельзя привлекательным. — Хорошо, — бормочет Би-Хань, — веди.       Приёмыш, не разрывая соприкосновения, аккуратно обходит и кладёт ладонь на его талию, перекидывая руку через плечи и фактически прижимая к себе. Температура тела обычного человека, но по сравнению с прохладной кожей криоманта всё-таки горячая.       Ну и денёк.       Они идут вместе — ну, как идут, скорее Смоук тащит его, причём без особого труда. — И что тебя сюда понесло, — вздыхает он удручённо, — ещё и больным. — Не твоего ума дело, — вяло огрызается Би-Хань — скорее для галочки. Томаш, к большому его сожалению, абсолютно прав. Когда он последний раз так напивался?.. Непростительно для грандмастера. — А что мы скажем Куай Ляну? — Сам соображай. Но он не должен ни о чём знать, ясно тебе? Не то обоих… — Ты на ногах с трудом стоишь, Би-Хань, — внезапно Томаш останавливается, — а если бы тебя нашёл не я? Если бы те чужаки снова решили напасть? Иногда кажется, ты вообще не умеешь думать.       Поток упрёков обрушивается ледяным водопадом — он ошеломлённо моргает и заторможенно переводит взгляд на приёмыша. Куай Лян, бывает, кажет зубы — гораздо чаще, чем ему хотелось бы — но Томаш?       Он смотрит тяжело и серьёзно — совсем, как на врага перед схваткой. Нет, скорее, мучительной пыткой — Скорпион и его смертоносные кунаи без труда поражают противников в сердце, Саб-Зиро убивает быстро и брутально, а Смоук… — Думаешь, если я пьян, то не смогу разорвать тебя, гадёныша, на куски? — тихо цедит он. — Не испытывай судьбу, Томаш. — И не собирался. Не хочу причинять тебе боль, Би-Хань. Я, может, и не Куай Лян, но тоже беспокоюсь.       Что за откровения? Очередное проявление стокгольмского синдрома? Сколько бы Би-Хань не отталкивал, Смоук всё равно верным псом возвращается к ноге. То ли простая тупость, то ли… нет, если честно, сейчас он не найдёт никаких других оправданий. И кто из них ещё не умеет думать. — Шёл бы ты со своим беспокойством… — язык заплетается. Сил злиться не хватает. И не злиться тоже. Лечь бы и отоспаться как следует — а там можно будет и Томаша на место поставить, и с чистой головой наконец-то вернуться к грандмастерским обязанностям, и смочь побороть свою неуместную и очень сильную похоть по отношению к младшему брату.       Со вздохом Томаш волочит его дальше. — Куай… привлёк кого-нибудь ещё? — Только меня. Хотя хотел. Я сказал, что пока не стоит поднимать клан на уши — ты вряд ли ушёл далеко. — Молодец, — впечатлённо хмыкает Саб-Зиро, — вечно он раздувает из мухи слона. — У вас это наследственное. — Чего? — Ничего.       Кажется, он опять позволяет себе лишнее. Но — опять же — напрягать извилины слишком лениво. К тому же, Смоук такой большой, тёплый и приятный, что Би-Хань даже раздумывает — только на этот раз! — простить ему болтливость не к месту.       Практически вся оставшаяся дорога проходит без происшествий — не считая парочки спотыканий, успешно прерванных Томашем. Но в самом конце пути — когда он различает из-под ресниц знакомые коридоры — их прерывает запыхавшийся, пропотевший и крайне злой Куай Лян. Би-Ханю даже не нужно видеть, чтобы понимать — от него несёт гарью и яростью. — Би-Хань! — и, конечно, он тут же начинает кричать. — Томаш, что с ним? Где ты его нашёл? — Он шёл от полигонов. И, кажется, напился. Я пытался расспросить, но… ты сам видишь. — Брат, — Куай мгновенно забывает, что, вообще-то, злился — понижает голос до обеспокоенного придыханья, спешит выпутать Би-Ханя из хватки приёмыша и опереть на себя. — Спасибо, Томаш. Дальше я сам. — Не за что, — не раздаётся ни звука, но Смоук, очевидно, уходит. Куай зачем-то стискивает его покрепче, прижимая к себе, и тычется носом куда-то в шею.       И снова — жарко. Саб-Зиро вспоминает, что так отчаянно стремился забыть, и протестующе стонет, тщетно пытаясь отстраниться от разгорячённого тела — его тепло просачивается даже сквозь одежду. Как бы не перегрелся такими темпами. Вот будет умора… — Тише, тише, — Куай Лян не выпускает, а Би-Хань невольно расслабляется от мягкости его голоса, перестав вырываться. На задворках сознания что-то непрерывно возмущается — отсутствию субординации, непозволительно тесному контакту — особенно после того, чем он сегодня занимался с Лю Каном. Би-Хань не обращает внимание — какая разница, что там бормочет разум, когда сердце искренне наслаждается каждой секундой? — Куай, — зовёт он неразборчиво, но тот мгновенно вскидывается, пристально уставившись в полуприкрытые глаза, — отведи меня в постель. — Конечно, — брат вздыхает и шумно сглатывает — Би-Хань видит короткое движение кадыка и ловит острое желание прикоснуться языком. Ну уж нет.       Куай Лян чувствуется куда острее Томаша — и дело отнюдь не в большой разнице температур. Он утопает в угрызениях совести, но эгоистично жаждет впаяться-вплавиться в доверчиво подставившегося брата — они же родня, что уж там, все свои. Всё нормально. Бояться нечего. Би-Хань молчаливо радуется опьянению — его не слушаются ни конечности, ни уж тем более лёд. Наворотить дел не получится, как ни старайся.       Уже в покоях, когда Куай Лян, усадив на постель, стягивает обувь, Би-Хань откуда-то находит силы извернуться и притянуть его, ткнув лицом в грудь. Брат, как ни странно, не сопротивляется. Обхватывает талию, вжимаясь потеснее, сопит усиленно — физически ощутимо, как сильно ему хочется что-то сказать. Би-Ханю и самому много чего хочется сказать, но ничем хорошим это не кончится — пока что ему хватает ума на осознание столь простой истины.       Куай Лян вдруг ощутимо нагревается, отстраняется; заглядывает в глаза серьёзно и как-то тяжело. — В чём… дело? — вяло интересуется Би-Хань. Не соображается совсем — Куай Лян поднимается и теперь нависает сверху практически угрожающе. Стоит и смотрит, не говоря ни слова — Би-Ханю бы насторожиться, но он лишь залипает на купающееся в тенях нахмуренное лицо — как ему, всё-таки, идёт злоба — крепкую шею, бугрящиеся мышцы…       Он клонится ближе, зачем-то кладёт до невозможности горячую ладонь на щёку. Выдыхает в губы — поток воздуха щекотно обдаёт лицо, и Би-Хань смешливо фыркает. Нет, и вправду, и чего с ним такое? Даже на вопрос, дурак, не ответил. Сидеть надоедает — он и не пытается удержаться, благо, теперь за спиной мягкий матрас, а не холодная земля.       Падает, не без сожаления теряя мягкое прикосновение Куай Ляна, и равнодушно уставляется в балдахин. — Спа-а-а-асибо, — он давится зевком и переворачивается набок, подтягивая свисающие ноги. — Спокойной ночи.       И всё-таки, слишком уж опечаленно звучит брат — Би-Хань не может не беспокоиться. На расспросы — сейчас, по крайней мере — не хватает сил. Следует заняться на днях. Приплести Смоука — в кои-то веки его близкая дружба с Куаем пригодится. Не забыть бы… и, кажется, что-то ещё — Би-Хань потом обязательно вспомнит. Но сперва — вырубится часов эдак на восемь. Да, восемь — самое то.       Би-Хань проваливается в сон за пару секунд — и в пьяном забытье пропускает скромный поцелуй в висок.       *** — Ты… действительно полностью поправился, — Сектор недоверчиво щурится, уставившись в бланк результатов многочисленных анализов, добровольно-принудительно отобранный у отирающегося неподалёку Яо. — Именно, — он трёт ноющую мигренью голову, — теперь отстанешь?       Тот кидает на бедного лекаря ещё один многозначительный взгляд, и несчастный спешно ретируется, оставляя грандмастера и его ближайшего подчинённого наедине. — Нет, пока не расскажешь, что именно сделал. — Я уже говорил, Сектор. Ничего. — Не понимаю, чего ты так ломаешься. Это как-то опорочит твою грандмастерскую честь? Знаешь же, мне плевать на всё это дерьмо. — Нечего рассказывать, — с нажимом повторяет Би-Хань, — прекращай. Сейчас же.       Сектор задумчиво хмыкает и, наконец, идёт на попятную — отчётливая угроза не прошла мимо. — Как скажешь, снежная королева. Не хочешь — не надо, мне-то что. Но лекарям очень пригодится дополнительная информация, чтобы маги с истощённой ци побыстрее вставали на ноги, не находишь? — Пошёл вон отсюда.       Притворно беспечно пожав плечами последний раз, Сектор уходит — но Би-Хань уже предчувствует скорую головную боль в попытках выпытать тайну мирового масштаба. Не отвянет ведь, урод, пока не добьётся своего — и делай, что хочешь. Наверное, он-таки слишком распустил этого своего учёного — накажет как-нибудь для профилактики. Драгоценные руки не тронет, но вот сломать и залечить ноги — запросто, чтобы не таскался лишний раз и не вынюхивал то, что его совершенно не касается.       Даже если Би-Хань поделится, практической пользы не выйдет — это уникальная божественная техника Лю Кана. У простого человека — пусть даже мага — не получится. Как минимум, без непосредственного вреда себе. Если он тогда, конечно, правильно понял.       Не суть важно — Би-Хань и под лезвием ножа не признается, через что ему пришлось пройти — унизительно принять помощь божка, да каким ещё образом…       Он возвращается в кабинет — впервые за три долгих дня, — надеясь застать Куая, но его, похоже, успели предупредить. Воспоминания о вчерашнем размываются и ускользают — Би-Ханя, однако, не покидает ощущение, что им нужно встретиться. Как можно скорее. Разберётся с накопившимися бумажками, которые никто не осмеливался трогать — и всё.       Бюрократическая возня растягивается ещё на несколько суток — и меж ней Би-Хань умудрялся тренироваться сам, важно глазеть на трепещущий страхом молодняк и участвовать в патрулях, и за это время Куай Лян ни разу не оставался с ним наедине. Сначала он думал на простые совпадения, но затем проследил закономерность: брат всегда тащил с ними кого-нибудь, принципиально держался подальше от Би-Ханя, избегал зрительного контакта и так далее и тому подобное.       Его столь вопиющее пренебрежение, мягко говоря, не устраивает. Привлечь Куай Ляна откровенно не за что — даже спорить перестал, выполняя приказы отлаженной машиной — по лучшим заветам Лин Куэй. Конкретно это уже не столько бесит, сколько попросту… пугает. Би-Хань уверен, что не наговорил по пьяни лишнего, но от иррационального страха не отделался: одна беда, если Куай Лян заподозрил отнюдь не братское влечение, и совсем другая — если пронюхал об отце.       И то и то — наихудшие варианты развития событий. Возможно, придётся пойти на… крайние меры.       За медитацией в попытках успокоиться его застаёт Томаш — явился без единого шороха, лишь воздух чуть всколыхнулся. Никто другой и не понял бы.       Усаживаясь напротив, Смоук уже знает: его заметили. — Брат, — приветственно выдыхает он. Би-Хань разлепляет веки и меняет положение на более удобное — сосредоточиться всё равно в упор не получалось, у него всегда были проблемы с этими дурацкими медитациями. — Томаш. В чём дело? — Хотел позвать на спарринг. — А Куай Лян что? — Томаш на секунду прячет взгляд. — Не в духе.       Что, даже ему досталось? Интересно. Би-Хань пружинисто вскакивает на ноги, встряхивается и разминается. — Без магии. — И до двух побед? — Спрашиваешь.       Смоук поднимается демонстративно неспешно — из-за своих размеров порой производит обманчивое впечатление медленного и неповоротливого, но одни Старшие боги знают, насколько он на самом деле быстр и подвижен. Как, верно, медведь — глупцы находят их забавными до тех пор, пока не оказываются под массивными клыками и когтями, пожираемые заживо.       Томаш нападает первым — небольшое преимущество в виде рук и ног подлиннее даёт фору; Би-Хань уходит от бесхитростного джеба и успешно избегает последовавшей мгновенно подсечки. Приёмыш любит играть грязно — не один его противник пал, наивно полагая, что большой качок будет драться исключительно как большой качок.       Но так в Лин Куэй не выжить — и Би-Хань был одним из тех, кто приложил руку к созданию безжалостной машины для убийств — хитрой, злобной и неизбежно настигающей жертву.       Даже ему придётся постараться, чтобы выиграть — особенно безо льда. Би-Хань глубоко вздыхает и плавно подбирается ближе.       *** — Всё, всё! — Скажи это вслух, — низкий хрипловатый рык Томаша грохочет в ушах — рефлекторно он дёргается, тщетно силясь вырваться из удушающего, но гадёныш не оставил и шанса. Ненадолго упирается вздёрнутой задницей в чужую промежность и отчаянно надеется, что жёсткая выпуклость всего-навсего померещилась. — Ты победил, — цедит он сквозь головокружение, — доволен?       Смоук выжидает пару секунд — по-звериному втягивает носом воздух, опаляя горяченным выдохом раскрасневшееся ухо, и только тогда отстраняется. Опёршись на подрагивающие — скорее нервно, нежели от усталости — руки, Би-Хань переворачивается на спину и натыкается на цепкий взгляд темнеющих неясной эмоцией глаз.       Он проиграл со счётом два-один. Томаш повалил его с ног в первом раунде — ударил с разворота, аж в ушах зазвенело; Саб-Зиро не успел опомниться, как оказался на лопатках. Реабилитировался во втором — уложил с невероятным трудом и тотально опозорился в последнем. Чёртов перерыв всё-таки дал о себе знать — или это Томаш в хорошей форме. — Ты тоже сам не свой, грандмастер. Не думал, что будет так легко. — Заткнись, — рявкает Би-Хань, — в следующий раз на части порву. — Да ну? — он шагает вперёд — нависает готовым обрушиться оползнем. Даже тень у него громадная — и сам он громадный; Би-Хань ненавидит и обожает чувствовать себя… маленьким. Слабым. Беспомощным. — Попробуй. Прямо сейчас. — Пошёл ты.       Он пропускает молниеносное движение — Томаш хватает его за растрепавшиеся волосы, жёстко подтягивая к себе — Би-Хань виснет прямо над пахом и сглатывает набежавшую слюну. — Хочешь? — неестественно мягко спрашивает он. — Я помню, как ты тогда смотрел, Би-Хань. Понравилось? — Убью, — из последних сил плюётся Би-Хань. Голова всё ещё кружится — но скорее всего отнюдь не только из-за недавнего кислородного голодания. Вряд ли он выглядит готовым убивать — а Томаш далеко не слепой.       И снова — внутреннее сопротивление, клокочущая под глоткой ярость, ненависть, противоречие — гремит убойным коктейлем, грохочет и взрывается слепящей белизной. Горечь поражения невыносима — хуже самой страшной боли, любого ранения и пытки. Позже Би-Хань возьмёт реванш — заставит приёмыша глотать пыль под ногами и молить о пощаде, но сегодняшнее уже выжжено пред глазами вечным клеймом унижения.       Саб-Зиро впивается в бёдра сквозь плотную ткань — примыкает губами к тяжёлому члену, и Томаш, несмотря на всю свою браваду, такого точно не ожидал — охнув и пошатнувшись, вцепляется ещё крепче — корни натягиваются до боли, и Би-Хань млеет. — В чём дело? — шипит издевательски. — Ты побледнел.       Растерянность длится не дольше секунды — Томаш быстро перехватывает инициативу, притискивая вплотную — Би-Хань пачкает слюной форму, но тому плевать. Он жадно обводит языком очертания стояка, цепляется за резинку штанов в попытке спустить; Томаш заполошно возится с многочисленными застёжками, и, разобравшись, помогает стащить единым рывком вместе с трусами.       На лоб шлёпается раскрасневшаяся головка — капля предэякулята мажет по коже, и Би-Ханя — уже в который раз — пробивает постыдной дрожью предвкушения.       Массивный. От такого не то что на горле выступит — на животе, скорее всего, тоже. Нет, в глотку нельзя — разорвёт же. Томаш не сдержится и толкнётся глубже — заставит захлёбываться кровью, спермой и слезами; и от одной мысли его вывёртывает похотью. Нельзя. Пусть и очень хочется.       Он длинно ведёт языком по стволу, вкушая пот и мускус — Смоук давится вдохом, крупно вздрагивает — неужто ему ни разу не доводилось? Саб-Зиро уверен, желающие были — соврёт, если скажет, что сам не заглядывался ещё давным-давно. При иных обстоятельствах всё сложилось бы гораздо проще — но у грандмастера Лин Куэй никогда не бывает просто. — Не здесь, — почему-то шепчет — в додзё они одни — Томаш, — увидят же… — Не мнись и никто ничего не увидит, — раздражённо цыкает Би-Хань, возвращаясь к члену.       Смоук, конечно, прав: дать разложить себя здесь — не вариант. Пускай уже и вечер, мало ли, кому в голову взбредёт заняться запоздалыми тренировками — Сектор, например, та ещё поздняя пташка. Если и отлипает от своих машин и сывороток, то исключительно ближе к ночи. Поэтому он действует торопливо и практически небрежно — помогает себе руками, игриво щекочет кончиком языка увесистые яички.       Упивается порывистыми вздохами Томаша — наконец-то потерял пафос, гадёныш зазнавшийся, теперь и двух слов не свяжет.       Би-Хань отстраняется нарочито медленно, дав полюбоваться тоненькой ниточкой слюны. Отчаяние на лице Смоука непередаваемо — румянец расползся аж до ушей, дыхание с присвистом вырывается сквозь зажавшую рот ладонь — он усиленно сдерживает стоны. На него такого — дурного, растерянного, дрожащего — смотреть хочется целую вечность. Ох, Би-Хань отдал бы всё, чтобы довести до слёз — что ему потребуется? Взять в глотку? Насадиться задом до упора? Или куда прозаичнее заставить кончить?       Мысли путаются и переплетаются — как славно вновь отпустить себя ненадолго, окунуться с головой в блаженный хаос и первородный грех без оглядки на статус, правила приличия и тем более навязанную консерваторами мораль. Как славно поставить Томаша на место — уж неважно, каким способом.       Резко взяв в рот — чёрт, и половины не вмещается, — Саб-Зиро блаженно прикрывает повлажневшие глаза. Смоук издаёт наполовину писк, наполовину визг, неразборчиво бормочет под нос, сжимает волосы ещё крепче — ну надо же, как вспотела рука — и замирает, не зная, куда деться. Боится, — удовлетворённо осознаёт Би-Хань, и расслабляет горло — самую малость, самую малость, честное слово, он не будет перебарщивать.       Даже головка — слишком, Старшие боги, чёртовы славяне и их размеры — и у Би-Ханя пред глазами пляшут звёзды. Он хочет взять его не только в рот. Он хочет…       Хватка усиливается до невыносимого — и Томаш кончает без предупреждения, не сдержав задушенного вопля. У Би-Ханя стоит до боли, но о себе он позаботится позже.       Выпустив, он утирает вытекающую сперму. Остатки глотает — и Смоук нервно дёргается. А как шало глазами блестит — загляденье. Ублюдок. — Би-Хань… — начинает Томаш осторожно, заторможено разжав пальцы в волосах, и — не-е-ет, Саб-Зиро сейчас не в настроении выслушивать его сопливую чушь. К счастью, ему и не придётся — приёмыш вскидывается и застывает на мгновение. — Кто-то идёт!       Он едва успевает подняться, а Томаш — натянуть одежду, когда сёдзи негромко раздвигаются, и в проёме показывается мрачный, как туча, Куай Лян. — Брат, — надо отдать Томашу должное — сориентировался за секунду. И не подумаешь, что совсем недавно голосил, как резаный, именно он. — Куай Лян, — хрипло — ещё более, чем обычно — выдыхает Би-Хань. Снова сглатывает, прочищая забитое горло. — Пришёл потренироваться? — Искал Томаша. Поздновато вы. — Самосовершенствование не ждёт, — встревает Смоук — нет, всё-таки, интонации немного дёрганые, — ну, так отец говорил.       Его замечание остаётся проигнорированным — опять же, странно; брат всегда находил парочку крупиц внимания для Томаша. — Би-Хань, у тебя причёска растрепалась, — за притворным равнодушием Куая в кои-то веки мелькает отдалённое беспокойство — он тянется поправить, но Би-Хань отшатывается. Нет. Не после того, как именно это произошло. — Спарринг был хороший, — Смоук опять пытается разрядить обстановку, — я, кстати, победил. — У нас ничья, — поправляет его Би-Хань, угрожающе ощерившись. — В следующий раз я разнесу тебя подчистую, Томаш.       И Томаш — каков идиот — не сдерживает ухмылки. — Жду с нетерпением, брат.       Видят Старшие боги, Би-Ханю стоило огромных усилий не пробить рукой лоб в ту же секунду. Он ретируется, не попрощавшись, оставив Смоуку все объяснения — и если Куай Лян после этого уйдёт из клана, убьёт обоих, а потом и себя заодно.