Лупить или любить. Вот в чем вопрос

Она снова стала красивой. Ни в чем не знала отказа – ни в еде, ни в одежде, ни в прогулках по парку. Потом – этот уютный домик где-то в лесу. Она, домоправительница, горничная, водитель-садовник и регулярно навещающий авторитетный врач. Только губы все также сжаты, глаза все также пусты.

* * *

- Максим Леонидович, не стоит. Вы и так вон как о ней… Зачем вам встреча с… простите, конечно… живым трупом? В ответ на профессорский шепот за спиной он решительно переступил порог террасы. Поданный помощником узкий длинный бумажный сверток лег на пол у ног. - Анна! Здравствуй. Помнишь меня? Она рывком обернулась. Рукой зажала рот. В распахнувшихся глазах наследник Зигмунда Фрейда, надеявшийся уже лишь на чудо сверхъестественного исцеления, впервые увидел проблеск живой мысли. Дернулись навеки, казалось, слепившиеся губы. - Маааа…ксим, - разбуженные забытыми навеки, казалось, звуками связки выдали короткое слово пискляво-хрипло, спотыкаясь. - Да, Максим. Да, все это сделал я. Разорил твоих родителей, оставил сиротой тебя. Убивать не хотел, нет. Так рассудили ваши кредиторы и, наверное, Бог… Хотя хотел, что скрывать, полностью уравняться: ты, я, схожая жизнь. Чтобы дальше – только сами, кому как повезет. - Макс… - по щекам Анны покатились слезинки. - 20 лет… Нет, наши жизни не получились схожи. Каждый выбрал свой путь. Ты, правда, не знала моего. Я зато отслеживал твой. - Ненавидишь? Поэтому так? - Нет. Я благодарен тебе. Я стал сильным. Я сумел взыскать по долгам. Теперь… Сейчас я отдаю свой. Возможно, я ошибаюсь. Но ведь это не для тебя. Это я так хочу. Все это, - повел Максим руками по комнате, - твое… - П-п-почему? З-з-за что? - Я помню хорошее. Как ту шоколадку в каморке и пирожки… Я не забыл плохое. Побои, голытьба при подружках… Я не смогу полюбить женщину. Ни одну. Передо мной тут же встаешь ты. Я могу только ценить их красоту. Какой была в нашем детстве ты… Нет, тебя ни в чем не виню. За плохое ты заплатила сполна. За хорошее ты обретешь щедро… - Всё, кроме тебя? Он посмотрел удивленно. - Я, как и ты, одна. Почему… Я помню тоже. И передо мной ты тоже встаешь, когда... – она потянулась к нему, но тут же откинулась. – Я любила тебя. И тогда, и потом… Дура! Кретинка! Скотина! Распрямило ее, скорчившуюся, уткнувшись лицом в колени, под почти сползшим на пол пледом, легкое прикосновение. Ошалелый взгляд ткнулся в глаза неслышно оказавшегося рядом Максима. - И меня. Я был только твой. И буду. Он стоял перед ней на коленях. Длинные кудри закрыли склонившееся лицо. Легкий поцелуй коснулся ее левой руки. В ладонь правой легла трость из ротанга. - Макс… - Раздеваться, да? - Все такой же ты дурачина! Иди ко мне, мальчик мой… - У меня нет шоколадки, - обнимала она сидящего, доверчиво прижавшись к плечу, у нее на коленях. – Прости меня, Макс, за плохое. Хотя никакие пирожки не искупят моих прегрешений. Только моя любовь. Я должна дарить тебе только ее. - Я любил тебя, Анна. И люблю. А это, - он застенчиво коснулся все еще сжимаемой ею трости, - вместо кольца. Того, что дарят однажды и навсегда. - Ах, шалун! – улыбнулась она, ласково потрепав, как бывало изредка в детстве, его кудри. - Я ждала всю жизнь. Только… С обручальными не расстаются. А это… - ротанговый прут, будто жегший сейчас ее пальцы ненужными воспоминаниями, упал на пол с легким стуком закрываемых дверей забвения. - Давай уберем это в шкаф. - Как скажешь, - подмигнул он лукаво. - Появятся дети – пригодится порой, возможно. Невольный свидетель-профессор пораженно смотрел и слушал. На его глазах подтверждались зримым свидетельством характеристика авторитетным стариком Фрейдом поступков Анны: «История культуры человечества вне всякого сомнения доказывает, что жестокость и половое влечение связаны самым тесным образом», - а также объясняющее поведение Максима утверждение Айрис Мердок: «У мазохизма есть свои строгие правила. И мы соглашаемся терпеть боль, только если она изнанка любви». Они о нем позабыли. Им не было дела ни до чего, ни до кого вокруг.