Здравствуй, жопка, Новый год!

      

❆⋆꙳•☃︎⋆꙳•✩⋆꙳•❅

      — Ну как же меня затрахал этот год! — ворчал Антон, с трудом затаскивая огромную ёлку в подъезд.       Дверь закрылась, оставляя снаружи предновогоднюю суету украшенного огнями и снегом города. Мегаполис в последние дни был под хмельком предвкушения праздников. И, что обычно и неудивительно, на всех этот хмель действовал по-разному: кто-то уже чуял приключения тем самым местом, кто-то мирно заворачивался в тёплый плед семейного уюта, а кто-то не мог сопротивляться хмурости и тоске на фоне всеобщего оживления, — но равнодушных не находилось.       — Никто не трахает, так хоть год поимел, — кряхтел Тоша, взбираясь с новогодним деревом в обнимку по лестнице на шестой этаж, в лифт шикарная представительница лесной флоры влезать отказалась. — На совесть поимел... с огоньком... с придумками!       Хоть год и выдался контрастным и изматывающим: на работе — неутихающий девятый вал, в личной жизни — дохлый штиль, но Антон не унывал и ворчал больше для поднятия боевого духа, который в последние дни стремительно сдавал позиции из-за накопившейся усталости. Впереди неделя беспробудной, горизонтальной лени, а вот бой курантов Тоша, вопреки всему и даже своему настроению, собирался отметить пьяно, шумно и весело, но при этом душевно, со старыми, любимыми друзьями.       На четвёртом этаже парень остановился и стянул с головы шапку, из-под которой рассыпались густые, русые кудряшки. Потёр лицо, исколотое хвоей, и, мысленно наподдав себе за то, что отказался от упаковки этого зелёного ежа, с мазохистским удовольствием продолжил иронизировать над собой:       — Если бы я был девственником, то можно было бы считать, что этот извращенский год меня её лишил, — хохотнул Тоша, обнял покрепче хвойную сожительницу на следующую неделю и продолжил восхождение.       За три ступеньки до пятого этажа он замер мартовским котиком, почуявшим рядом объект страсти. Сердечко ёкнуло и заметалось пойманным в мешок зверьком, который пытался выбраться где-то в районе Тошиного кадыка.       Антон горячо желал увидеть загадочного голубоглазого соседа снизу и одновременно до икоты не хотел столкнуться с ним именно сейчас, когда его и так непослушные кудри окончательно сошли с ума от «обнимашек» с ёлочкой, а лицо напоминало возбуждённую варёную креветку.       Чем ближе была заветная дверь с провокационным номером «69», тем сильнее намокали ладошки, сжимающие ель.       «Зараза вы, Арсений-расфуфений!»       В этом лощёном, зализанном и застёгнутом на все пуговицы, стройном, аки кипарис, брюнете было что-то, что заставляло Антона всякий раз, при случайной встрече в лифте или около подъезда, блеять, аки баран.       «И ведь ещё смотрит всегда так пренебрежительно-ласково, как на ребёнка! Гад! Так бы взял... и... поцеловал!» — вздохнул своим мыслям Тоша.       Шутливо-хулиганское настроение припорошил снежок поэтической, тихой тоски.       — Моя любовь на пятом этаже — почти где луна... — фальшиво пропел Антоша.       Безнадёжно опустив плечи, оторвал еловую лапу и прицепил её на дверную ручку сакральной квартиры с номером «69». Затем, пошарив в кармане куртки, выудил оттуда обожаемую рафаэлку, которая, как известно, «вместо тысячи слов», и впихнул её между колючек.       Путь к празднику продолжился с потерями для новогоднего символа.       То ли от любовной травмы, то ли от теплоты подъезда, а то ли от горячих мужских объятий, ёлка начала источать густой смолянисто-хвойный аромат. Тоша простонал.       — Божечки-хорни-кошечки, как же ты пахнешь, подруга! — дурачась, томно промурлыкал он. — Потерпи, скоро придём, выпьем, я сделаю тебе красиво и хорошо, и мы с тобой забудем о всяких там «кипарисах».       С этими словами, протопав последние ступеньки, Антон возник на площадке между пятым и шестым этажами. На него уставились две пары ошарашенных, круглых глаз.       Тоша пожал плечами.       — У каждого свои кинки. С наступающим, парни, — невозмутимо провозгласил он и рванул на свой этаж.       Соседские мальчишки-старшеклассники молча проводили его сочувствующими взглядами.