Сейчас или никогда

      — «Эу». Это ты мне «Эу»? — серо-зелёные глаза напротив сверкнули решимостью, пригвоздили к полу, а у него под рёбрами набат. Бьёт на отшиб, вынуждая задыхаться. — Я не «Эу». Мамке своей «Эу» покричи. У меня тоже чувства есть, понял? Всё? Нечего сказать?       Её дыхание обжигало, плавило кожу и уничтожало мысли, оставляя чистое непреодолимое желание, и Марат на репите проматывал в голове горькое слово — острое, колющее осколками, будто битое стекло, — «чувства».       Чувства…       Чувст…       Разве у него их нет?! Разве не он стоял сейчас перед ней, пока хаос из противоречий сжирал изнутри? Когда грубый отказ и напускное равнодушие — а он надеялся, что оно всего лишь напускное, — затягивали удавку на шее, напрочь перекрывая кислород. Когда единственное, что он мог, — вцепиться в её взгляд в молчаливой мольбе смягчиться. Дать ему шанс.       Один-единственный шанс.       И он всё обязательно исправит. Иначе и быть не может.       — Я вообще-то пришёл объяснить, — голос предательски дрогнул, исказился мерзкой примесью помех из растерянности и страха — страха её потерять. Руки сильнее сжали лямку, и Марат рвано выдохнул, дёрнул мешающуюся сумку, отрешённо отметив, как уголок книги упёрся в рёбра. — У нас там такое было. Я…       — Не ходи за мной! — категоричный запрет не дал ни единой надежды стать хотя бы на крошечный шаг ближе.       — Айгуль?.. — ещё одна попытка, отчаянный шёпот, блеклым сургучом запечатывающий губы.       И он застыл, ослеплённый льдом, отразившимся в глубине её зрачков. В груди тоскливо заныло, зацарапало острыми когтями, разлилось болезненным притяжением.       Русые локоны не позволяли сосредоточиться, до жжения в пальцах хотелось прикоснуться к ним, аккуратно подцепить юркий закрученный кончик: согреться недосягаемым теплом.       — Не ходи, — устало повторила Айгуль и сильнее прижала футляр от скрипки к себе, отгораживаясь.       Плавно шагнула назад. Ещё раз. И ещё.       И ещё…       Марат видел, как она безжалостно разорвала зрительный контакт, как скользнули по острым лопаткам ровные кончики волос, стоило Айгуль отвернуться, как она растворилась в потоке однотипных лиц. Видел и ничего не мог сделать: любое его слово — быстрый спуск вниз, любая попытка сблизиться — возврат в первоначальную точку.       Айгуль — далёкая, несбыточная мечта, сладкая, как зефир, и запретная, как первый поцел…       Чёрт! Лучше даже не думать об этом.       В тот день Адидас решил вытрясти из пацанов душу, гоняя по стадиону по двадцатому кругу и устраивая тренировочные бои. И Марат выкладывался по максимуму, вытравляя её образ из головы — тягучий, разливающийся густым сиропом по измученному сознанию. Бежал, сдирая носки ботинок о застывший наст, вдыхал колючий ледяной воздух.       И думал, думал, думал. Сходил по ней с ума.       Он не сможет отступить.       Резкий выдох и удар в челюсть: Андрей не успел поставить блок, завалился вбок, запоздало вскинув руку. Сплюнул на снег кровь, отступая на шаг: готовился к атаке.       Не сможет без неё.       Андрей рванул вперёд, схватил Марата за воротник расстёгнутой куртки, дёрнул его в сторону, чтобы лишить равновесия. Азартно ухмыльнулся. Занёс сжатую в кулак руку.       Вдох, секунда на то, чтобы устоять на ногах, молниеносный блок: прицельный хук Андрея смазался, прошёл по касательной — задел скулу, оставив саднящую боль. Марат едва ощутил её. Едва ощущал происходящее, по наитию уклоняясь от обрушившегося града ударов.       Он будет пытаться. И пытаться. И пытаться снова, и снова, и снова.       — Хватит! Следующие, — Адидас обрубил драку, и Марат, игнорируя всколыхнувшееся беспокойство во взгляде брата и не обращая внимания на остальных, протиснулся сквозь толпу к бетонному бортику. Во рту привкус железа, а в груди — кровоточащая рана.       Пока Айгуль не ответит согласием.       Адидас больше не звал его: прогонял оставшихся пацанов через импровизированный ринг, пока Марат бесцельно пялился на вытоптанный снег.       Согнутый пополам лист с её номером телефона прожигал внутренний карман куртки: навязчивой требовательностью напоминал о себе. Только вот заветные цифры давно отпечатались на сетчатке, вплавились в память вечным клеймом.       — Свободны! — звонкий голос Адидаса отрезвил, и Марат стремительно покинул двор.       Мысли об Айгуль уничтожить не удалось.       Она глубже, её имя трепетало в каждом толчке сердца, растворялось в крови опьяняющим алкоголем, делая Марата совершенно зависимым.       Её имя хотелось шептать — горячо, безостановочно, наедине, — наблюдать, как оно растекается по её коже предательскими мурашками. И погружаться в до одури счастливое беспамятство.       Её имя хотелось кричать, чтобы слышал весь мир и наконец услышала она. Наконец поняла.       Что кроме неё ему никто не нужен. Что он будет идти до конца. Бороться за её улыбку. За неё.       Её имя хотелось простонать. Глядя в широко распахнутые глаза, аккуратно податься вперёд, — сцеловать удивлённый полувсхлип-полувздох с припухших губ, окончательно присвоить Айгуль себе. Любить каждой клеткой собственного тела, каждым прикосновением к нежной коже, каждым шорохом сбитых простыней. Каждым вдохом.       Последнее желание — эгоистичное, алчное, запрятанное в самую глубокую черноту его души — Марат закрыл на надёжный замок. Сделал мучительной, постыдной тайной на ближайшие годы.       Он не посмеет прикоснуться к ней так.       Не без её согласия, не тогда, когда она к этому не готова.

***

      Марат не мог с уверенностью сказать, было ли это удачным стечением обстоятельств или злым роком. Но то, что Айгуль однажды сама подошла к нему с просьбой о помощи, честно говоря, поразило. Первые секунды, оглушённый, он в открытую пялился на неё, на стремительный калейдоскоп эмоций на её лице, в котором не было — чёрт возьми, не было же?! — холода и презрения. И это окрыляло. Пьянило новизной. И только затем слух уловил испуганные ноты, и Марат по инерции напрягся, собираясь растерзать любого, кто посмеет причинить Айгуль боль.       — …до сих пор ждёт у выхода. В зелёной машине, — её голос задрожал, и ужас на её лице сменился надеждой.       Марата прошибло током. Внутри всё сжалось в яростный ком, забурлило ненавистью к ублюдку. Мир вокруг замер, словно на зажёванной кассетной плёнке, затрещал помехами из ярости и страха — вновь страха! — за неё.       — Жди здесь.       Злость кипела, требуя выхода. Клокотала в груди острым беспокойством с привкусом собственничества.       Никто не имел права покушаться на Айгуль — на его сердце, отныне живущее отдельно от него!       Остальное Марат помнил как череду вспышек, обрамлённых бурыми брызгами вспенивающихся эмоций.       На лице незнакомца — явно старше самого Марата. Плевать! — плотоядная ухмылка, которая адресована Айгуль, наблюдающей из-за дверей школы.       Красные блики гнева.       Бесполезный разговор, который ни к чему, кроме усилившегося раздражения, не привёл. Ублюдок в машине чувствовал безнаказанность. Во всём его облике просквозила насмешливая похоть, когда Айгуль окликнула Марата.       И этот момент стал пусковым. Как будто кто-то внезапно нажал на выключатель, и вокруг вырубило звук.       Лишь собственное шумное дыхание, долбящее ускорившимся пульсом по перепонкам.       Гнев, заставляющий действовать на инстинктах, захлестнул волнами жара, подчинил своей прихоти, нашёптывая на ухо «уничтожь!».       Удар ногой — боковое зеркало отлетело, хрустнуло на асфальте покорёженным мусором.       Кратковременный сумасшедший всплеск удовлетворения.       Но смена ролей произошла неожиданно. Марат едва успел отступить, как выскочивший из машины ублюдок зарядил ему в нос. Резкая боль смешалась с процеженным сквозь сжатые зубы «с-сука», обращённым к нему.       А в мыслях Айгуль — защитить, уберечь. Сделать всё возможное, чтобы такие, как этот ублюдок, даже не смотрели в её сторону — знали, что она с универсамовскими, что она с ним, с Маратом.       Что она — табу для остальных.       Выбежавшая на потасовку учительница. Женские крики. Обещание ещё встретиться и быстрый отъезд ублюдка. Ничего не имело значения. Всё смазалось, стёрлось под наплывом момента, растянувшегося в блаженную вечность: полный благодарности взгляд и робкая улыбка. Улыбка, предназначенная одному ему.       — Ты как? — из губ Айгуль вырвалось обеспокоенное облачко пара.       Счастлив! От осознания, что льда — пробирающего до костей, отчуждённого — в её глазах больше нет.       — Нормально, — на его лице улыбка — скорее всего, глупая и влюблённая, — а под рёбрами затрепыхалось сердце, и Марат, стараясь хоть как-то скрыть свою реакцию, как можно небрежнее поправил сползшую на лоб шапку. — Зато будешь спокойно теперь ходить.       А затем произошло то, что навсегда перечеркнуло его жизнь, разделив её на до и после.       Холод улицы исчез, растопился под жаром прижавшегося к Марату хрупкого девичьего тела. Вокруг — никого, ничего. Есть только Айгуль, запах её шампуня, ласкающие щёку кончики волос и разливающееся по венам доверие.

***

      Айгуль легко вписалась в их круг, привнесла в видеосалон каплю уюта. И Марат безбожно тратил всё свободное время, чтобы побыть с ней: будь то минуты, когда он провожал её со школы, или редкие мгновения, когда получалось увидеться в видеосалоне.       Казалось, что и Айгуль наслаждалась новым для неё времяпрепровождением, с удовольствием рисуя плакаты или помогая пацанам с кассой.       И Марат впитывал проведённое с ней время, с каждой секундой привязываясь к ней всё сильнее. Даже беззлобные подколы брата и Турбо не могли усмирить терзающих его желаний.       Но сдерживаться получалось всё труднее: тело выдавало с потрохами, когда он пересекался с Айгуль взглядами. И Марат тонул, добровольно захлёбывался в её глазах, бесповоротно теряя себя. Самоконтроль покрывался трещинами желания, крошился в щепки от одной её улыбки. Жар, начинающийся с груди, распространялся по всему телу, охватывал каждую клетку. Подталкивал к решительным действиям, потому что ещё один день без возможности прикоснуться к ней — и он окончательно слетит с катушек.       Сорвётся.       — Айгуль?.. — хриплый шёпот отразился от стен видеосалона, усилившись, кажется, в несколько раз, и Марат сглотнул, не в силах совладать с эмоциями — с ломающим рёбра чувством. Одержимостью, отравленной страхом отказа.       Они сидели так близко, практически соприкасаясь плечами, так непозволительно — искушающе — близко, что Марат ощущал исходящее от неё тепло — невесомое, сладкое… и такое родное.       — Мм? — Айгуль едва повернула голову, скорее лёгкий кивок, свидетельствующий о том, что она слушает.       Из-под плавных движений кисточки расцветал новый постер. На тонком запястье, выглядывающем из рукава школьного платья, струились светло-голубые венки, бежали вверх, скрываясь под плотной тканью. И Марату нестерпимо захотелось провести по ним пальцами, ощутить, как в предвкушении бьётся пульс, как тепло её тела превращает разгорающийся в Марате жар в настоящее пламя.       — Может… — Марат медленно, будто находился на минном поле, завёл руку за спину Айгуль и сантиметр за сантиметром сокращал расстояние между ними. Подушечки пальцев покалывало как от разрядов тока. Ещё секунда, одно долгое томительное мгновение нерешительности — и назад дороги нет.       Он сдастся Айгуль с потрохами, добровольно взойдёт на плаху — и будь что будет.       Все заготовленные объяснения, которые накануне он репетировал перед зеркалом, выветрились, стоило Айгуль замереть и коротко выдохнуть, почувствовав нерешительное прикосновение к плечу.       Что он мог сказать? Собственное лицо, отражённое в её расширившихся зрачках, выдавало. Его глаза вопили: «Разве ты не видишь, как я схожу с ума по тебе?! Пожалуйста».       Последнее слово он прошептал вслух: самолично вложил в руки Айгуль символический нож, которым она могла как разрезать сковывающие его узы, так и безжалостно убить его.       Уничтожить.       Одним лишь отказом.       — Пожалуйста, Айгуль, — казалось, он бредил, как молитву повторяя одно и то же, пока постепенно наклонялся к ней. Обветренные губы кололо от невыносимой жажды, утолить которую вода не в состоянии. Пульс зашкаливал, громыхая где-то в горле, а в мозгу калёным железом жгла всего одна мысль — «моя».       Айгуль замерла. Как в замедленной съёмке, отложила кисточку, аккуратно подтянула манжету — изощрённо продлевала его пытку.       — Чего ты хочешь?       — Дай мне шанс, — мольба повисла в сгустившемся воздухе, жёстко сковала напряжённое тело. Один кивок, одно короткое «Да», хотя бы лёгкий взмах ресниц — хоть что-то, чтобы он не ощущал себя домогающейся тварью.       Он бы не простил себе, если бы поцеловал её силой. Лучше сдохнуть прямо здесь, вырвать болезненно ноющее сердце, растоптать его, смешивая с пылью и разбившимися надеждами, но не причинять боли Айгуль.       Застыв в сантиметре от её щеки, Марат то ли услышал, то ли уже в горячечном бреду нафантазировал заветное «да» и, ощутив на собственной коже сбившееся дыхание, наконец сдался. Собственноручно вручил Айгуль ключ от клетки, в которое навечно запер своё сердце.       Одним молниеносным движением Марат стёр разделяющие их миллиметры, вдохнул воздух, пропитанный её ароматом, — и реальность разбилась на миллиарды мерцающих под закрытыми веками звёзд.       Шелковистая.       Её кожа обжигала, и Марат сгорал в нахлынувших эмоциях, плавно скользя губами по щеке, — растягивал момент кристально чистого удовольствия. Упивался окутавшим его безмятежным счастьем.       И до дрожи грезил о большем.       Разделить с Айгуль одно дыхание на двоих, попробовать на вкус её поцелуй. Стать ещё ближе.       Одно короткое мгновение — такое быстрое, что можно усомниться в его реальности, — на то, чтобы отстраниться, уловить согласие в её глазах, на то, чтобы невесомо прикоснуться к тонкому запястью и, сходя с ума, переплести их пальцы.       Непрошеных мыслей нет. Только она. Её рука в его. Приоткрытые губы.       От которых он так и не оторвал взгляда. Стремительно стёр опостылевшую дистанцию, обрушившись на Айгуль уверенным, не терпящим возражения поцелуем.       Моя. Моя. Моя. Моя…       Мучительные секунды ожидания, что она ответит, не испугается, не оттолкнёт, разбавлялись крышесносным ощущением её губ. Податливых, сочных… желанных.       Ну же! Ответь! Умоляю.       Айгуль как-то обречённо всхлипнула, слегка сжимая его пальцы, и расслабилась, неумело отвечая.       А по венам, вскипятив кровь, потекла магма. Перекрутила внутренности жадным желанием, требуя — сейчас, с ней — присвоить, сделать своей. Любить. Любить так, как никогда ещё до этого не любил — самозабвенно, отдавая всего себя без остатка. Разум застилало туманом, Марат чувствовал робость ответного поцелуя, катастрофически не хватало кислорода. И он не выдержал: прижал Айгуль к себе, нетерпеливо огладил острые лопатки, скользнул вверх — к обнажённой шее, — с мучительным выдохом зарылся в мягкость распущенных волос. Эгоистично позволил себе забыться. Аккуратно потянул прядь назад, открывая для поцелуев беззащитную шею, шумно втянул носом воздух, до отказа насыщая лёгкие искушающим запахом. Припал к белоснежной коже.       Потерявшись во времени, Марат не сразу ощутил давление на грудь. Лишь как-то отстранённо испытал иррациональное волнение, которое тотчас отмёл.       — Постой, — прошептала Айгуль, упираясь в него ладонью в попытке отстраниться. — Я не…       — Ничего.       Ничего. Ни-че-го.       Вдох, выдох, снова вдох. Секунда, чтобы восстановить дыхание, успокоиться. Ещё одна — чтобы сдержаться и вновь не наброситься на Айгуль. И ещё одна — чтобы поднять на неё взгляд.       Только не сожаление. Не оно.       — Я не обижу.       — Знаю. Просто… — Айгуль замялась и опустила голову, её руки до побелевших костяшек сжали край белого накрахмаленного фартука.       — Я тебя не трону. Слово пацана, — и, помедлив, Марат с надеждой добавил: — Не лишай меня возможности быть рядом. Прошу.       — Хорошо, — она выпустила ткань и старательно разгладила появившиеся складки. Провела рукой по волосам, поправляя выбившуюся прядь. Неосознанно прикусила нижнюю губу, размышляя, и лицо Марата опалило жаром. — Я верю тебе.       И наконец посмотрела на него — пригвоздила к стулу полным доверия взглядом.       Именно тогда он дал себе обещание, что будет с ней всегда, что бы ни случилось, как долго ни пришлось бы ждать. Даже если потребуется вечность — он готов.