Pubertät 2.0

Нил ненавидел Мартина Купера. И Эрика Тигерстедта. А также Николаса Хэммика. Если первые двое просто повинны в создании мобильного телефона, то третий однозначно грешен в злоупотреблении изобретением не по его прямому назначению. Может быть, Нил был излишне драматичен, переживал понапрасну и тревожился почем зря, но интуитивное чувство беды не покидало его тело. Оно поселилось меж его ребер — как маленький колючий шарик, который не давал легким раскрыться в полную силу, хотя объективных причин для этого не было. Дело было в том, что Эндрю не отвечал на его сообщения. И нет, это абсолютно нормально. Полностью приемлемый вариант. Ничего из разряда необоснованной ревности или пылающего желания постоянно быть рядом или переписываться сутками напролет. Нет, ничего такого. Просто утро воскресенья — это не то время, когда Эндрю его игнорировал. Напротив, Миньярд нередко сам инициировал их общение — никогда ни о чем серьезном, без огромных километров в сообщении с бессмысленной информацией. Простая обоюдная заинтересованность в общении, если по какой-то причине у них нет желания для встреч лично. Они ведь не сиамские близнецы, не срослись кожей в районе бедер, чтоб постоянно быть вместе. А может, нечто действительно иного уровня появилось в их отношениях. Потому что, хоть Нил и не мог объяснить рациональную причину тишины от Эндрю этим утром, он был уверен, что этот колючий шарик интуиции полностью подтверждает его опасения, что случилось… что-то. Эндрю не отвечал на его сообщения. Телефон Ники оставался недоступен. Существование Аарона Нил слишком давно привык игнорировать в принципе. На кой черт Мартин Купер в семидесятых годах прошлого столетия придумал портативный телефон, если в самое нужное время он является бесполезной тяжестью в кармане? Тревога настигла своего апогея ближе к обеду. Нил не мог вспомнить, как провел последние часы, потому что единственной важной мыслью в его голове оставался этот попеременно моргающий желтый свет — «Осторожно! Что-то происходит, а ты не видишь что». Нилу не нравилось представлять себя в роли обезумевшей подружки, которая раздувает проблему на ровном месте. Но что он точно знал о себе, так это тот факт, что внутреннее чутье на происходящее у него работало отменно. Может быть, выработалось в детские годы, а может — было с ним с рождения. И если б его спросили, он никогда бы не смог объяснить, как это работает. Просто внутри него была лампочка, которая загоралась определенным светом, когда ситуация менялась с «хорошей» на «не очень», а следом на «плохую» и обратно. Поэтому, когда внутренний желтый свет стал слишком навязчивым и игнорировать его удавалось все меньше и меньше, Нил пошел на отчаянные меры. Прежде они с Эндрю не обговаривали появление Нила в доме Добсон-Миньярдов. Как-то повелось, что встречи они предпочитали за пределами дома Эндрю, — им хватало общения в школе и на тренировках, несколько раз Нил приглашал его к себе, но не получал встречного предложения. Возможно, Эндрю не хотел освещать их отношения перед Ники, не до конца доверяя эту почти-тайну болтливому кузену. Может, от внимания Эндрю не ускользал холод, с которым Нил отзывался о его опекуне — несмотря на то, что ситуация «Бетси, Мэри, черновик» произошла слишком давно, кредит доверия Нила к Добсон был до сих пор чуть выше нуля (и то исключительно по причине доверительного отношения Эндрю к ней). Тем не менее все эти факторы не остановили его от ритмичного удара костяшками в светлую дверь ближе к обеду, когда Нил вышел проветрить голову, а ноги сами привели его к заветному дому. — О, здравствуй, Нил. Конечно, ему не могло повезти наткнуться сразу на Эндрю. Или хотя бы на Ники. Возможно, даже Аарон мог бы стать более приемлемым вариантом, хотя это все еще спорный вопрос. Если говорить откровенно, Бетси Добсон была милой. Приветливой и улыбчивой. Наверняка, она быстро располагает к себе людей после знакомства. Просто у Нила иммунитет на обаяние мозгоправов. — Ты что-то хотел? — спросила она после слишком долгой паузы. И Нил много бы чего хотел, на самом деле, но мысли никак не складывались на его языке в правильный вариант. Наверное, он выглядел слишком беспокойным, когда раз за разом открывал рот, но слова так и оставались на дне гортани, потому что милая улыбка Бетси исчезла так же быстро, как несколько морщинок залегли меж ее нахмуренных бровей. — Что произошло, Нил? И вот какими бы странными ни были отношения между ними, Нил не сомневался, что осуждения за свое излишнее, необоснованное беспокойство он не получит от этой женщины. — Эндрю, — на одном дыхании выпалил Нил, и после этого плотину бессвязного потока его мыслей прорвало окончательно. — Он не отвечает на мои сообщения, и я как бы не настаиваю, это вполне нормально, но Ники тоже не берет трубку, у него вообще включена переадресаций вызовов, а Аарону я не позвоню первым даже при нашествии зомби, когда он останется единственным выжившим, но я все равно переживал, потому что мне кажется, что произошло что-то не то, но узнать что конкретно я не могу, поэтому я… — Стоп, стоп, стоп, Нил, дыши. Дыши, я поняла тебя. Нил сделал глубокий вдох под пристальным взглядом Бетси. Один, затем еще. Пока сердце не вернулось к нормальному ритму. Все это время женщина внимательно смотрела на Нила, но как только он кивнул, показывая, что все в порядке, она продолжила. — Я не могу говорить за Эндрю о мотивах его молчания, но Нил… — Бетси отвела взгляд, словно ей было неловко от этого разговора. — Не думаю, что дело в тебе. Я не знаю, насколько вы близки и сколько Эндрю доверяет тебе информации о себе, но… Нил зябко поежился — он готов был выпрыгнуть из собственной кожи от нетерпения. — У него плохой день, и он… — Ох, слава Богу! — не выдержал Нил и согнулся, упираясь ладонями в колени. Облегчение окатило его теплой волной, разрушая колючий шарик беспокойства в груди. Бетси негромко откашлялась. — Интересная реакция. И тут до Нила дошло, как это выглядело со стороны. — О, нет-нет! — он резко разогнулся, встречаясь с забавляющейся женщиной взглядом. — Я не это имел в виду! Конечно, это плохо, но я не… — Успокойся, Нил, я понимаю, — она ласково улыбнулась, и возможно это был первый раз, когда ее улыбка не вызвала столь сильное раздражение. — Я, кстати, думаю, что ты можешь проверить его. Если, конечно, хочешь. На мгновение Нил задумался. Единоразовое приглашение в комнату Эндрю не означало постоянного разрешения. Они не обсуждали это, и для этого не было надобности. К тому же, если верить словам Бетси и знать, насколько Эндрю не привык показывать себя с уязвленной стороны, пребывание Нила может иметь негативные последствия, а не положительный результат. Было нечто неправильное в мысли, что Нил вступит в комнату Эндрю без его согласия. Черт, да даже мысль о том, чтобы переступить порог дома без его ведома, была неправильной. Эндрю бережно относился к своим вещам, собственнически к своим людям, и когда для кого-то «дом» был просто аббревиатурой места проживания, Нил знал, что для Эндрю это значило намного больше. Он никогда этого не говорил и вряд ли вообще в этом признался бы, даже если бы Нил спросил, но такие вещи кристально ясны и понятны, просто если смотреть чуть глубже и внимательнее. Сколько бы доверия Эндрю не отдавал Нилу — неважно, будь то тайны, признания, прикосновения — Нил не мог воспринимать, что оно будет касаться абсолютно всего, что связано с Эндрю. Это честная сделка, и по мнению Нила, именно так люди должны контактировать между собой: не брать больше, чем им готовы дать. Поэтому он сделал шаг назад под внимательным взглядом Бетси и ровно произнес: — Не думаю, что Эндрю бы это понравилось. Женщина мило улыбнулась — не так мило, как она всегда это делала, словно хотела обнять своей улыбкой. Нет, она выглядела… довольной и горделивой. Словно Нил прошел какую-то проверку. Или подтвердил ее мысли. — Я спрошу его прежде, чем ты зайдешь. Она отступила на пару шагов и ушла вглубь дома, оставив дверь открытой, словно давала этим Нилу выбор. Это все еще оставалось неловким, смазанным по краям неуверенностью, но Нил ступил на порог, закрывая за собой дверь. Самым приятным в этой всей ситуации было то, что Нил осознавал, что примет любой ответ Эндрю. Да, по-странному, но это было приятным. У него не было надежд и ожиданий, и он был по-особенному горд собой за это. Предыдущие часы он провел в накручивании себя непрошеными мыслями, когда беспокойство смешивалось с чрезмерной навязчивостью. Когда после каждого непрочитанного сообщения (их было не так много, число даже не перевалило за десятку, но после каждого он прикусывал собственную щеку изнутри) Нил одергивал себя, ругая за излишнее экспансивное поведение. Тонкая грань между его пылким темпераментом и рационализмом стиралась так просто, словно очерченная линия на песке. Ему всегда давалось это с трудом — найти золотую середину между этими пограничными состояниями, и в случае с Эндрю все, кажется, становилось только хуже. Он не привык переживать или заботиться о ком-то в том значении этого слова, которое люди применяли друг к другу. На самом деле, это вообще было странно осознавать — правильно ли ты делаешь то или иное действие, предполагать последствия, которые появятся после них. Нил вообще не знал, являлось ли заботой то, что он испытывает к тому ограниченному кругу людей, которых он подпустил к себе. Да, у него был Мэтт, но это всегда было… равноправным. Союз их дружбы это всегда единые условия — это устойчивый баланс; прямой уровень там, где были неровности. Мэтт раскладывал по полочкам все эмоции Нила, когда он превращал их в сущий беспорядок. У Бойда широкие плечи, на которые Нил мог как метафорически, так и физически опереться в самый нужный момент. У Нила они костлявые и слегка неровные из-за сколиоза, и тем не менее Мэтт осознанно выбирал их собственной опорой, и Нил каждый раз чувствовал за это теплую благодарность. Суть в том, что до встречи с Нилом, у Мэтта не было настоящих друзей. Одноклассники, приятели, знакомые — да. Но именно друг — нет: ни с кем Мэтт не мог сблизиться настолько, чтоб использовать это слово. Он сам признался в этом в тот вечер, когда Нил остался с ночевкой и рассказывал о своем прошлом. Под покровом темноты, лежа на мягких подушках, они раскрывали друг другу двери к себе настоящим, и то признание Мэтта звучало слишком отчаянным. Словно ему было больно — словно он чувствовал себя неправильным из-за того, что не мог никого заинтересовать как друг. Нила поразило это — уже тогда он привык к Мэтту настолько, что не представлял свои дни без него. Как кто-то мог не прикипеть к его жизнерадостности, доброте и мягкости? Как кто-то мог не смеяться над его шутками, не найти с ним общий язык во время разговоров на абсолютно любые темы? Но оказалось, кто-то мог — многие могли. И Нил запомнил ту печаль в карих глазах и ту грусть в тихом полушепоте, когда с уст Мэтта вырвалось признание. И Нил пообещал — только себе, не говоря этого вслух, — что никогда больше не позволит Мэтту испытывать это чувство снова. Если быть рядом с Мэттом — испытывать радость от факта быть его другом, — все, что Нил может ему дать, Нил будет отдавать это раз за разом. Нил также заботился о матери. События в прошлом значительно пошатнули их отношения «родитель-ребенок», когда ситуация обернулась так, что им пришлось поменяться ролями, но это тоже… было неплохо. Просто как данность — такое бывает. Да, может быть, копни он чуть глубже, где-то внутри себя он найдет чувство обиды, когда его, еще совсем ребенка, обстоятельства поставили таким образом, что ему пришлось ухаживать за матерью на ином уровне. Тому ребенку внутри него до сих пор обидно, что он остался один, — ему до сих пор страшно, что такое может повториться. Но все же, она остается его мамой, которая изо дня в день старается выполнять свою роль самым правильным образом. Их было всего двое, и они занимали столь фундаментальное место в его жизни, что Нил никогда не задумывался, правильно ли поступать с другими людьми так же, как он привык поступать с ними. Поэтому когда в жизнь Нила пришел Эндрю — тихими, осторожными шагами, подкрадываясь все ближе и ближе, — Нил совершенно не знал, насколько верно он обращался со своими опекающими инстинктами. Это были странные мысли даже для Нила. Эндрю не нуждался в нем как в защитнике, не нуждался в его заботе. Будь на месте Эндрю сейчас Мэтт, Нил давно выломал бы дверь в комнату друга, лишь бы узнать, что с ним случилось, почему он молчал столько времени, и он бы не покинул его комнату, не добравшись до сути. Будь на месте Эндрю сейчас Мэри, Нил бы просто сходил с ума от тревоги, пытался бы найти в своей памяти момент, когда он отпустил ситуацию настолько, что опять проглядел начало эпизода. Он бы выстроил план дальнейших действий, обеспечил ее всем, что было ей необходимо в это время, и с опасением выпускал бы ее из поля зрения. Но сейчас это был Эндрю. И несмотря на всю энергию, которая тянула его наверх, в комнату на чердаке, несмотря на все желание быть рядом и дать что угодно, лишь бы ему стало лучше, Нил оставался на пороге дома, среди десятка разных пар обуви, и терпеливо ожидал Бетси, которая вот-вот должна была спуститься к нему с решением. Нил был горд от мысли, что с искренним спокойствием примет любой ответ Эндрю, потому что Нил настолько ему доверял. Женщина не заставила себя долго ждать — она спустилась через несколько минут, поманив его ладонью в сторону кухни. Нил послушно проследовал за ней. Бетси вытащила из холодильника бутылку воды и яблоко, из верхних ящиков гарнитура — большую упаковку m&m`s. Нил наблюдал за ее неторопливыми движениями и мягким выражением лица, и ему почти хотелось кричать от этого напряжения в собственных костях, но он продолжал терпеливо играть в эту молчанку. И только когда Бетси пододвинула небольшой поднос с тарелкой с разноцветными конфетами, блюдцем с нарезанным яблоком и бутылкой воды с двумя стаканами ближе к Нилу, она заговорила: — Он ждет тебя. Просто… будь собой. Я полагаю, это то, что сможет ему помочь.

***

Лестница казалась Нилу эшафотом. Содержимое подноса дрожало с характерным постукиванием тарелок друг о друга, хотя Нил никогда не жаловался на тремор в ладонях. «Будь собой», — сказала Бетси, и Нил все старался отыскать ответ, что, блядь, это означало?! Разве когда-то он не был? И что вообще Бетси может о нем знать, о его «собой», когда как они встречались лишь пару раз, а все ее знания о нем включали в себя лишь его прошлое со слов матери? Если раньше Нил просто переживал о самочувствии Эндрю, то теперь он переживал о том, что сделает нечто неправильное. Он видел Эндрю в его «плохой день» лишь однажды, месяцы назад, и встреча не длилась дольше десяти минут. Но невозможно было забыть состояние и вид Эндрю, как бы Нил не старался это сделать. Они не говорили о той встрече — для Эндрю это было слишком уязвленное время, а для Нила слишком запутанное. А сейчас они стали чем-то большим, чем были тогда, и Эндрю сам добровольно впустил Нила к себе в этот непростой день. Да, это имело смысл, только какой — оставалось загадкой. Нил прошел мимо комнаты Ники — из-за двери доносился смех и бурный поток немецкой речи. Маленький укол стыда ощутился на затылке — со всем своим беспокойством Нил совершенно забыл предположить, что Хэммик мог использовать свой телефон как раз-таки по прямому назначению, только не с ним, а со своим парнем, живущим на другом континенте. Вот и раскрылась загадка переадресации вызовов. Он дернул за шнурок, и чердачная лестница бесшумно открыла проход наверх. Нил сделал глубокий вдох, крепче сжал деревянный поднос в руках и поднялся в комнату. Все было так, как он запомнил: широкое окно на противоположной стене прикрывали плотные шторы, стол с идеальным порядком из стопок тетрадей и учебников, широкое кресло с высокой спинкой, разноцветные корешки книг на стеллаже и отдельный шкаф для виниловых пластинок. Эндрю лежал на кровати и холодным взглядом осматривал Нила из-под капюшона толстовки. — У тебя темно, — тихо констатировал Нил, пока ставил еду на прикроватную тумбу. В ответ Эндрю лишь неразборчиво махнул в сторону окна и повыше натянул одеяло. Его взгляд продолжал блуждать, когда как сам Нил старался подметить несвойственные детали: грязная челка облепляла лоб, кожа казалась слишком прозрачной во мраке комнаты, а глаза, впалые из-за синяков под ними, выглядели слишком темными, словно те золотистые крапинки, что сверкали под солнцем и которые так нравились Нилу, кто-то полностью изъял без возврата. Нил не замечал скованности или напряжения в позе, в линиях плеч или обхвате пальцев на одеяле. Эндрю просто выглядел слишком уставшим. — Хочешь что-то? — Нил кивнул в сторону закусок, но получил лишь ленивое отрицание кратким движением головы. — Бетси сказала, ты не против, но я могу уйти, если тебе не хочется, чтоб я был тут. Эндрю ничего не ответил, лишь медленно моргнул. Было нечто неправильное в его взгляде — не совсем привычное и словно нуждающееся. Будто Эндрю был внутри — где-то там, далеко в свой голове, — и он прикладывал значительные усилия, чтобы остаться тут, в реальности. Нил был знаком с таким взглядом. Когда у Мэри была затяжная депрессия пару лет назад, она так же смотрела на него каждое утро — словно вспоминала, кто такой Нил. Словно то, что удерживало ее в стенах собственного разума, в водовороте непрошеных мыслей, было намного сильнее ее любви к сыну. Нил ненавидел и до сих пор ненавидит тот период — время, когда он чувствовал себя по-настоящему напуганным. И сейчас, когда Эндрю смотрел на него так, — когда глаза его были настолько же темны, как глаза Мэри когда-то; когда эта пелена была так кристальна, — Нил испытывал почти те же ощущения. Он словно вернулся назад, к тому маленькому, глупому Нилу, который ничего не мог сделать с ситуацией — никак не мог помочь. Эндрю коротко сжал переносицу пальцами, а после чуть отодвинулся ближе к стене. Он выразительно посмотрел на образовавшееся рядом место, и перевел взгляд на Нила. И если это было не приглашение, то Нил совершенно разочаруется в своих умственных способностях. Это было неловко: места было предостаточно, учитывая, что кровать была непомерно большой для двух невысоких парней, но… один хрен, если Нил и думал, что когда-то окажется в постели Эндрю, он не представлял, что впервые это случится именно так. Эндрю натянул одеяло повыше, склонив голову к груди, из-за чего все, что осталось созерцать Нилу, это капюшон его темной толстовки, но он не мог жаловаться. Эндрю пустил его к себе — на свою личную территорию — и тем не менее это все еще оставалось слишком несуразным. Зачем он здесь? Что это давало Эндрю, когда Нил не мог ему ничем помочь? Он не собирался расспрашивать, а Эндрю явно не захотел бы говорить. Они не прикасались, даже не смотрели друг на друга, и наверняка Миньярд сейчас нуждался во сне и одиночестве больше, чем в компании. Нил стыдливо прикусил губу, ругая себя за возбужденное беспокойство, которое привело его к этой ситуации. Лишь мысль, что Эндрю никогда не делает того, что не хочет, немного сбавила накал стыда. Динамика их чего бы то ни было была странной. Не сказать, что у Нила были какие-то ожидания от отношений, но его насмотренность окружающего мира, знание о проблемах, которые сопровождают традиционные пары, которые он почерпнул на своих сеансах терапии, все равно рисовали какую-никакую картинку в его голове. Казалось, людям всегда хотелось друг друга трогать: держаться за руки, перебирать волосы друг друга, целоваться — и все это на глазах у других людей. Словно этими действиями они кричали о своей любви — как транспарант, на котором крупными буквами было выведено «СМОТРИТЕ, МЫ СЧАСТЛИВЫ ВМЕСТЕ». И не было в этом ничего плохого или тошнотворного, нет. Просто это было не для Нила. Мысль о том, что кого-то нужно было держать за руку на протяжении каждой свободной секунды, приводила его в ступор: зачем, ведь он умеет ходить сам, и его вестибулярный аппарат работал на отлично. А пот на ладонях в жаркую погоду? Что в этом было романтичного? Представление о поцелуях в публичных местах вызывали необоснованный стыд: одно дело отводить взгляд, когда этим занимается кто-то чужой, а другое дело, когда целуют тебя на всеобщем обозрении. Нет, это все интимно, по мнению Нила. Это ведь нечто хрупкое и отчасти даже таинственное — то, что происходит между двумя людьми, когда они трогают друг друга руками или губами, неважно. Это все должно было происходить по желанию, и, может, дело было в том, что Нил не понимал этих публичных проявлений привязанностей, потому что у него не было именно этого желания? Но опять же это было неверно. Теперь у него был Эндрю, однако этой потребности кричать на каждом углу об их близости, а уж тем более демонстрировать ее кому-то, у него так и не появилось. Со стороны они до сих пор выглядели как… друзья, наверное. Общий ланч в компании Мэтта, Ники и Кевина; порой даже Аарон и Кейтлин присоединялись к ним. И если по последним было явно видно, что они вместе как пара, то об Эндрю и Ниле вряд ли такое можно сказать. Да, каждый за столом знал о них — возможно, за исключением Ники, но тут Нил не был уверен. В любом случае, намеренно скрывать их отношения не было нужды, и все равно это оставалось… тихим. Они просто сидели рядом, каждый занятый своим обедом — порой соприкасаясь под столом икрами или бедрами, но чаще нет. То же самое сопровождало их на совместных занятиях — общая парта на лабораторных или просто соседние одиночные. Однажды Нил так нервничал перед тестом по биологии, что изорвал целый лист черновика на мелкие кусочки. Он вибрировал на месте, сминая кусочки бумаги, и Эндрю недовольно наблюдал за его раздражением. Кто знает, что движило им, когда он встал из-за стола и убрал весь беспорядок, а после вернулся на место, и под столом предложил Нилу свою руку на замену, но это сработало. Может быть, шок сыграл не последнюю роль, но нервная энергия стала постепенно утихать, пока Нил раз за разом водил пальцем по суставам Эндрю. Это было странно, но в хорошем значении этого слова — просто мелочь, о которой он не просил и даже не думал, что ему сможет это помочь, и все же помогло. Насколько бы Эндрю ни был осторожен к прикосновениям от чужих людей, казалось, тогда его никак не заботил тот факт, что Нил использует его ладонь как игрушку-антистресс. Правда, когда Нил позже спросил, может ли он порисовать на коже Эндрю, тот его послал. После первого раза был второй. Затем третий. Иногда умышленно, иногда нет. Было ли нечто романтическое в этом жесте для окружающих? Кто б его знал. Но с помощью этой игры с костяшками Эндрю, Нил наконец начал понимать, откуда весь этот ажиотаж по поводу тактильности на публике. Не странным было находить утешение в этом жесте — абсолютно спокойно он принял это желание контакта с кожей Эндрю. Все получилось… плавно. Как-то само это превратилось в редкую привычку, и ни одна из задействованных сторон не была против. Нил лежал и думал об этом, пока взгляд его скользил по корешкам богатой библиотеки в комнате. Мог ли он дать сейчас Эндрю нечто столь же утешающее? Как бы странно это ни было, но, если отбросить все физические моменты их отношений, это действительно больше походило на дружбу. Да, когда-то Нил сам сказал, что именно эта связь помогла ему увидеть Эндрю в другом свете, но разве дружба — не только фундамент, на котором строится влечение, но и не необходимый элемент близких романтических отношений? Быть другом — это ведь не только про общность интересов, про взаимопонимание и совместное времяпрепровождение. Это ведь больше всего об открытости и принятии, об искренности и бескорыстности. Это о поддержке, когда о ней даже не просят, но она есть — по собственной инициативе и с искренним желанием. Это об опорах, в твердости которых не сомневаешься априори. Это о балансе и равенстве: об эффекте закона сообщающихся сосудов, когда двое соединены настолько тесной связью, что изменения в одном отражаются и на другом. Это тишина, которая связывает, а не разделяет. Это понимание друг друга на ином уровне, верно? Став парнем, партнером, возлюбленным, субъектом возбуждения — абсолютно любое значение на выбор — Нила, Эндрю не прекратил являться его другом. И даже убрав из уравнения их новую веху близких отношений — поцелуи, забавный флирт, «свидание с дрочкой», — это все равно останется прежним уровнем доверия. Нил так медленно осознавал свои метаморфозы чувств осенью, так долго желал Эндрю после их ссоры в декабре, и дружба, как важный кусочек всего этого, потерялась на том временном промежутке. Нил с каким-то громадным, светлым облегчением понял, что откажись они сейчас от всего этого — всего физического прогресса, которого они достигли за последнее время, — он никогда не сможет отказаться от дружбы с Эндрю. Может быть, на эту мысль натолкнуло сейчас именно состояние Эндрю? Не в том плане, что Нил откажется от него и всего того, что у них уже было, а именно в том смысле, что он не оставит Эндрю, даже если тот этого захочет. У Эндрю был Нил — весь он, с прицепом проблем, тянущимся из детства, с горой неуверенности своих действий на новом уровне отношений, с целым вагоном нелепых шуток и глупого флирта. Но и у Нила был Эндрю — весь он, со всеми связями, что он сплетал между ними столько времени. Со всем этим молчанием и бездействием, которые для Нила, привыкшего к движениям и гласности, были бы странными и раздражающими, будь на месте Эндрю другой человек. Спираль его тревоги так туго закручивалась в течение всего дня, беспокойство ощутимо клокотало на уровне висков, но, разобрав это все на составляющие единую картину мелочи, Нил обрел настоящее спокойствие — впрочем, как и всегда в присутствии Эндрю. Но сейчас тот даже не приложил к этому никаких усилий — он просто позволил Нилу быть рядом: быть его другом, а не влечением. — Громкие мысли, — громким шепотом донеслось откуда-то из вороха одеяла, после чего Эндрю сместился так, чтоб одним глазом посмотреть на Нила в упор. Он на расстоянии вытянутой руки, и взгляд его настолько чист, настолько проницателен, что Нил не мог не улыбнуться краешком губ. Грязные волосы, легкий запах пота, мешки под глазами размером с Юпитер. Явно несвежее дыхание. Потеря былой уверенности. Опасная открытость. Вот, что Нил видел сейчас рядом, и тем не менее это все еще был Эндрю — новые грани его запутанного кубика личности, который так же сложен в решении, как головоломка Рубика. И все равно Эндрю — такой, в своем подавленном состоянии, — оставался для Нила самым близким и желанным человеком во всех аспектах. — Говори, — голос Эндрю был вновь похож на шорох листьев, увядающих под шагами безразличных прохожих. Вся спутанная вереница мыслей Нила, что раскручивалась и скручивалась в его голове раз за разом за последнее время, осталась гладкой нитью где-то на периферии сознания. — Мы друзья, верно? — прошептал он в ответ, хотя и не надеялся, что останется понятым без уточнения. Эндрю петлял взглядом по его лицу: как всегда размышляющий, ищущий что-то, что давало ему понять все происходящее в голове Нила, пока единственная мысль там продолжала светиться зеленой лампочкой — «Я никуда не уйду». Согласие Эндрю на приход Нила начало обретать новый смысл. Невозможно говорить наверняка о мотивах Эндрю — Нил давно это понял. Но может быть, это был очередной акт доверия, который Эндрю предлагал Нилу. Может быть, у него были опасения или предположения о дальнейших действиях Нила. Все может быть. Но Добсон сказала ему быть собой, и он был — был, остается и останется. Эндрю глубоко вздохнул — как всегда, когда находил какой-то ответ в своей голове. Он придвинулся чуть ближе — излишне настороженно, с крохотным опасением в темноте глаз, с потерянным дыханием. Ближе, еще. Пока его лоб не уперся в плечо Нила, а шумный выдох не сорвался с губ. Ткани толстовок — приличный барьер между их кожей, и касание не столь существенно в его прямом, физическом смысле, но столько значительно сейчас. — Мы друзья, — тихо подтвердил Эндрю, выбирая костлявые, неровные из-за сколиоза плечи Нила своей опорой.