Колода карт

— Сыграть… В карты? — Шэнь Цинцю чуть недовольно прищурил глаза за веером. Он весь подсобрался, выпрямился, словно готовился вот-вот столкнуться лоб в лоб с врагом. Ло Бинхэ, стоявший на пороге бамбуковой хижины, еле сдержал смех, пока проскальзывал внутрь. За столь долгое время, проведенное рядом с учителем, полудемон умудрился изучить почти все его привычки и какие-то особенные, из раза в раз повторяющиеся схемы действий, которые сейчас вызывали только смешки. Например, учитель всегда минуту или две растерянно смотрел в окно, нежно и тихонечко обмахиваясь веером, прежде чем выпить утренний чай (заваренный, конечно же, Ло Бинхэ; эту прерогативу у Мин Фаня он отнимал уговорами, кулаками и бесконечными насмешками со стороны Шэнь Цинцю). Или другая привычка: перед приходом Юэ Цинъюаня учитель неизменно выбирал самый дорогой, самый утонченный веер, который будто специально ждал этого часа, обязательно заваливал стол свитками, бумагами, наборами для каллиграфии, создавая видимость занятости (хотя иногда делать подобного и не требовалось — особенно если приходили какие-то бумажки с пика Аньдин). Или еще один заведенный порядок действий: с недавних пор после купания учитель каждый день заматывался в просторное салатовое ханьфу из нескольких слоев, в котором будто бы пытался спрятаться от пронзительного и совсем немного жадного взгляда своего излишне глазастого ученика. Конечно же, это не помогало, потому что перед сном приходилось стаскивать все, кроме полупрозрачных тонких нижних одеяний, но традиция игры в «капусту» продолжалась уже больше полугода. И, наконец, та привычка, что являла себя сейчас во всей красе: каждый раз, даже будучи в хорошем настроении, учитель после любой инициативы со стороны Бинхэ, неважной какой — приглашение на прогулку в город, предложение помочь, желание невинно развлечься самому на лужайке за хижиной или позволить расслабиться Шэнь Цинцю в его сильных руках — все слова ученика сразу же воспринимались напряженно, почти в штыки. И даже после самых честных, подробных объяснений учитель все еще находил поводы сомневаться. Принятие решений иногда растягивалось на минут двадцать ехидного допроса… — Да. Или вы не умеете? — о, Ло Бинхэ не был бы собой, если бы не начал сразу с козырей. «Шэнь Цинцю» и «не умею» не стояли в одном предложении априори; учитель бы скорее умер, чем признал бы, что чего-то не может. Вот и сейчас меч Сюя метнул презрительно-оскорбленный взгляд на ученика, наморщив неприязненно лоб, и отнял веер от лица. — Конечно, умею, — как можно более высокомерно и непринужденно фыркнул учитель и встал со стула. — Любой ребенок на улице знает правила, ты, идиотский звереныш. Ло Бинхэ так некстати вспомнил Нин-шимей. Уж она-то, холеный цветочек, карты даже в лицо, наверное, никогда не видела, куда уж ей серьезная игра… С тех пор, как интерес ученика Цанцюн к старшей ученице улетучился и полностью сосредоточился на злобном и таком проблемном учителе, полудемон против своей воли находил все больше поводов мысленно насмехаться над несчастной Нин Инъин, которая ныне казалось глупой легкомысленной неумехой, не знавшей жизни. — Ну тогда как насчет нескольких партий? — Нет, — сказал, как отрезал учитель, нервно вздергивая веер назад к лицу. Ло Бинхэ сдержал улыбку. Он даже не сомневался в том, что ему откажут. Для начала. — Почему нет? Это же просто игра, не слишком сложная и достаточно интересная. Тем более вы сами жаловались, что поставки новой литературы задерживаются из-за неправильной политики пика Аньдин, и вам нечего делать по вечерам… — Пф, что еще ты выдумаешь в качестве аргументов? — Шэнь Цинцю схватился за чайник, желая налить себе ароматного чая, который, конечно же, уже не будет таким свежим и вкусным, как утром, но Ло Бинхэ видел, что рыбка уже клюнула. В темно-зеленых глазах учителя мерцал интерес и желание хоть чем-то занять себя в свободное время. Он явно задумал что-то свое, и Бинхэ, желая прощупать почву для исполнения своих намерений, решил подыграть: — Да ничего особенного… Но мы можем играть на желания. — Кха! — Шэнь Цинцю поперхнулся чаем. Ученик, совершенно бесстыдно наглея и заставляя учителя отшатнуться от неожиданности, ловко приземлился на стул рядом и хитро улыбнулся. — Зверье, тебе показать твое место? Хочешь сегодня ночевать в пристройке? — Вы покраснели, — Бинхэ бессовестно лгал, но после этого замечания чужие щеки действительно вспыхнули бледно-малиновым цветом. Краснел учитель редко, неохотно, но это выглядело настолько восхитительно, что у юноши сейчас внутри все заурчало от восторга. Ради этих моментов можно было стерпеть и боль от порки, и истерики, и лишения, и даже этот ненавидящий взгляд, подернутый пленкой подозрения и совсем немного — смущения. — Зверье, прекрати меня доводить, — учитель с грохотом отставил кружку и схватился за веер. А потом неохотно добавил: — Знаю я твои желания. Я отказываюсь. — Так они не мои будут, — Цинцю удивленно вскинул брови. Ло Бинхэ, еле сдерживая торжествующую ухмылку, пояснил: — Проигравший в «дураке» тянет из общей колоды карт любую понравившуюся и читает ее вслух. Там задание. Точнее, там выбор: или выполнить действие, написанное на карте, или же ответить на вопрос. — И все? — Все. Шэнь Цинцю задумался. Это звучало… Интереснее, чем просто игра в карты. Конечно, он знал правила, потому что его первый ублюдок-учитель рассказал обо всем, что могло пригодиться в каких-нибудь трущобах в Пограничье, но никак не в обычной жизни. Кроме того, помнится, именно в картах ему везло, чего нельзя было сказать о других играх. Он ведь даже сумел обыграть несколько раз мерзких гогочущих жирдяев, прежде чем вспороть им горло и скрыться с желаемой добычей. Правда, грязная псина всегда была более удачливой, чем ее учитель… Шэнь Цинцю дрогнул и поддался искушению. Азарт всколыхнулся в нем, словно волна жара, который обычно окутывал его разнеженное тело от умелых действий зверья, что ласкал, осторожно трогал и исследовал границы допустимого, а потом… Хлобысь! Веер с треском ударился об стол, но, слава небесам, удар выдержал. Конкретно этот нежно-зеленый, расшитый блестящими камнями экземпляр было бы жалко выкидывать. — Учитель?.. — щеки Шэнь Цинцю напоминали спелые розоватые яблочки. Внутри Ло Бинхэ все задрожало от порочности такой картины и от осознания, что учитель без причины так ярко не краснел. Значит, наверняка опять думал о чем-то… Неприемлимом. — Я согласен сыграть перед отходом ко сну. Три партии. Не больше. Учитель стремительно вышел вон из хижины, вспоминая, что ему еще надо проверить общежития учеников после ужина — хотя обычно это задание он спихивал на Мин Фаня или звереныша. И Шэнь Цинцю никак не мог видеть плотоядной улыбки своего нерадивого ученика, которая больше напоминала кровожадный волчий оскал.

***

Карты как карты. Именно так подумал Шэнь Цинцю, рассматривая довольно необычные узоры по краям рубашки и отмечая мастерство художника. В центре в фигурной рамке удивительный ночной пейзаж гармонично дополнялся влюбленной парой, стоящей на мостике через реку и, очевидно, предающейся каким-то нежно-сопливым действиям. Конечно, на взгляд Цинцю, люди здесь были совершенно лишними, но рисунок это хуже не делало. — Вы так внимательно на них смотрите, — ехидно подметил зверь, и Шэнь Цинцю тут же пожалел, что оставил по недосмотру веер на прикроватном столике. Возвращаться за ним было бы слишком нелепо и несуразно, поэтому оставалось лишь фыркнуть и поднять карты на уровень лица так, чтобы хоть какая-то его часть оказалась скрытой от глаз ублюдка. Ло Бинхэ хмыкнул. Оставшуюся колоду он аккуратно пристроил по центру покрывала (играть на постели учитель отказался принципиально) и объявил, что самой сильной мастью в этой партии у них были буби. — Начинайте. — Не надо мне делать одолжений, ублюдок, — Шэнь Цинцю слегка скривился, но уступку принял. Он внимательно рассмотрел карты, которые ему выпали, и позлорадствовал: шестерка, восьмерка и король буби. Очень, очень неплохо. Но это на потом; сейчас будет лучше выкинуть две бесполезные семерки. — Ходи. Бинхэ покрылся восьмеркой и десяткой; перед учителем встала дилемма. Оставить восьмерку себе или рискнуть сейчас? Лишить противника козырей в прямом смысле этого слова или же… Ученик спрятал ухмылку в скудном веере карт. Его учитель себе не изменял: слишком осторожный, слишком напряженный, слишком не любит риск, поэтому не подкинул — хотя было видно, что он хотел это сделать — а предпочел оставить козыри — если не решился отдать, значит, карта сильная — на потом. Они проиграли еще какое-то время, прежде чем Цинцю, медленно расслабляясь и погружаясь в процесс, не решил прочитать-таки желания и фразы на картах. С одной стороны, он должен был сделать это с самого начала — но слишком сосредоточился на опасности проигрыша, поэтому сей момент как-то упустил. С другой — о, боги, лучше бы он не читал! Со стороны учителя раздался судорожный испуганный вздох, который дал Бинхэ понять: конец настал. С другой стороны, что-то Шэнь Цинцю как-то слишком долго вникал в… Проблему ситуации. — Ублюдок, что это за дерьмо ты мне принес?! — раздраженно приподнявшийся учитель как никогда напоминал сейчас змею. Злой, шипящий клубок, растревоженный и еле удерживающий себя от нападения. Бинхэ состроил невинное личико, понимая, что сейчас решается его судьба: или коварный, крайне похабный замысел удастся воплотить в жизнь, или же его изобьют и не пустят в мягкую душистую учительскую постель еще месяца два точно. Стоила ли игра свеч? — В чем дело? Что-то не так с картами? — Все не так! — Цинцю начал нервно обмахиваться картами на манер веера, а другой рукой уже формировал заклинание, которое вот-вот должно было сорваться и ударить ученика; у Ло Бинхэ от тревожного, еле сдерживаемого смеха запершило в горле. — Что это за похабщина?! П… П… Поц… Поцелуй партнера в ушко! Это одно из самых чувствительных мест! Издеваешься?! Я отказываюсь играть… Отказываюсь! — Но вы уже согласились! — заныл Бинхэ, нервничая едва ли не больше учителя. Лишь бы не взбесился настолько, чтобы наказать!.. — И что?! — Вы не держите свое слово, учитель? Получается, так? Шэнь Цинцю захлебнулся собственным возмущением и гневно затих, не зная, что сказать в ответ. Ублюдок точно знал, куда надо давить, чтобы загнать его в тупик. Конечно же, Шэнь Цинцю скорее бы умер, чем дал бы повод насмехаться над собой, и хотя он ничего не обещал — о таком речи точно не шло! — щенок был прав. Он уже согласился, уже начал играть, да и сама игра… Не так плоха. Была. Но эти карты!.. — Как только мы закончим эту партию, ты уберешься из хижины вон и не появишься здесь до самой зимы. — Три. — Что? — Вы говорили о трех партиях, учитель. Бинхэ тут же отхватил пощечину, которая заставила его голову мотнуться в сторону, словно у мягкой девчачьей игрушки. Уж что-что, а драться меч Сюя точно умел, поэтому сейчас ученик Ло обиженно растирал щеку, пока его учитель нервно заворачивался в это невыносимо противное салатовое ханьфу и напряженно вчитывался в другие карты. И с каждой новой румянец на щеках делался на пару тонов ярче. Очевидно, что зверье ничего не могло сделать, не сведя всю суть ситуации к… Этому. Шэнь Цинцю и сам не понимал, зачем позволил ученику так притереться к себе, зачем пустил его в свою хижину, в свой разум и в свою постель, причем во всех смыслах. И сейчас он пожинал плоды собственного безрассудства: все, что было так приторно-нелепо описано на этих отвратительных карточках, вставало перед глазами, словно ожившие картинки из похабного весеннего сборника. Вот Бинхэ бессовестно рассказывает о своей самой сокровенной фантазии — восьмерка буби. Нагло растягивает гласные, укладывается на пол и водит руками по груди, обнажая грудь из-под слоев ученического ханьфу. Интересно, что бы он рассказал? Или валет крести: низким, бархатистым голосом говорит, где ему приятнее всего было бы ощутить прикосновения Цинцю, устраивается поудобнее и направляет его, такого грязного распущенного учителя, руки… Куда? Шэнь Цинцю тряхнул головой и выкинул вальта, желая, чтобы эти три раунда поскорее закончились. Ему было слишком плохо от самого себя и своих мыслей, которые пошли на новый виток безрассудства, стоило лишь увидеть, как юноша бормочет что-то про духоту и оттягивает воротник ханьфу, обнажая ключицы. Впиться бы в них… Зубами. И прокусить до крови, чтоб неповадно было. — Учитель, так нечестно… — просипел Бинхэ, когда Шэнь Цинцю с торжествующим лицом выкинул эту злополучную восьмерку буби. Демоненок ее побил, но смысла в этом не было: на руках у учителя карт не осталось, а у него самого в лапищах покоились еще пять. На губах меча Сюя расцвела торжествующая улыбка, и Ло Бинхэ понял, что намеренные поддавки определенно того стоили. — Ну что же… Я, получается, тяну. — Выбирай правду. — Что? Почему? — Лучше я выслушаю эту похабную мерзость из твоих уст, чем ты ее со мной сотворишь, — непреклонно заявил Шэнь Цинцю, отворачиваясь и желая спрятаться куда-нибудь. Ло Бинхэ осторожно вытащил карту из неровной кучи и, страшась неизбежного, перевернул. Выдохнул: здесь был шанс уломать учителя на действие, что вселяло надежду на лучшее. — Встань за спину партнера и помни ему плечи. Аккуратно и нежно. Когда человек напряжен, он, на задумываясь, напрягается, его плечи вздернуты. Помоги партнеру расслабиться. Сначала крепко сжимая ключицы и плечи, а после нежно поглаживая… — Нет. — Да. Я выбираю действие. — Нет! — Ну… Тогда… У тебя когда-нибудь было возлежание с друг… — Делай уже свой массаж и раздавай карты заново! — внезапно прогрохотал Цинцю, чем немало напугал ученика (и совсем немного его раззадорил). Меч Сюя точно не желал слушать про мерзкие похождения этого кобеля, потому что, ну… Нет, даже самому себе признаться в истинной причине такой злости он не мог, хотя и прекрасно знал, что в редкие, особенно идиотские моменты ревность и осознание собственных недостатков просто сводили его с ума. Однако сейчас откровенничать с собой Шэнь Цинцю точно не желал, поэтому просто отмахнулся тем, что игра и так отвратительно пошлая, так еще и грязные разговорчики зверья тут ему ни к чему. Нервы и так слабые из-за этого ублюдка. Ло Бинхэ сглотнул. Осторожно сложил все карты так, чтобы они перестали быть бесформенной кучей, встал и прошел буквально три-четыре шага, чтобы опуститься за спиной учителя. Тот крупно вздрогнул, когда руки ученика коснулись его плеч, мягко сжали и поползли вперед, сбивая ханьфу. Захотелось диаметрально противоположного: сбросить эти тяжелые лапы и вместе с тем — позволить себе забыться, самым позорным образом откинуться назад, на горячую твердую грудь Бинхэ, который так хорошо гладил и сдавливал, растягивал и стаскивал дурацкое одеяние все ниже и ниже, давая больше простора действиям. В итоге Шэнь Цинцю решил не делать ничего. Только сжал незаметно правую ладонь на подоле ханьфу и уставился в пол. — Расслабься, — тихо протянули сзади, и Шэнь Цинцю тут же напрягся сильнее прежнего. Ло Бинхэ рассмеялся, чем вызвал новую волну гнева и озлобленного шипения, которое тут же прервалось плохо сдерживаемым аханьем: юноша надавил на плечи, потянул их на себя и сжал при этом руки так, что частенько ноющие мышцы сладко заныли; потом ладонями скользнул ниже, к лопаткам, пальцами пронимая выступающие позвонки и мягко поглаживая предплечья. Сильные ловкие руки жгли сквозь ночные одеяния, опаляли жаром и силой, сжимали, разминали так, что вечно напряженный и собранный Цинцю мог только бессильно рычать и выгибаться, пытаясь показать, по какому месту нужно пройтись руками еще раз. Ему нравилось, всегда нравилось, когда Бинхэ делал что-то подобное, особенно если спина ныла или болела из-за травм и неудобных лежанок, на которых приходилось спать во время выездных заданий. Какая-то часть Шэнь Цзю в такие дни бессовестно хотела завалиться в номер к ученику и потребовать массажа, а другая — всегда побеждающая — орала, что так нельзя, что репутация важнее, а звереныш может помассировать себе свой идиотский огромный член, потому что сегодня все равно спит один-одинёшенек. Ребро ладони надавило прямо на позвоночник, заставляя тихонечко ахнуть и прогнуться, тут же закусить губу — чтобы не дай бог не вырвались еще подобные звуки — а потом Шэнь Цинцю почувствовал, как его шеи коснулись теплым сухим поцелуем. — Этого не было в карте, не наглей, зверье, — нехватка веера все еще ощущалась очень остро. Мужчине оставалось только шлепнуть нерадивого труженика рукой по носу и недовольно отползти в сторону. — Давай следующую. — Откуда вы знаете? — У меня была семерка пик. Раскладывай уже! Бинхэ только вздохнул, возвращаясь на свое место и подхватывая стопку карт по пути. Да, первый раз он бессовестно мухлевал так, чтобы выиграл учитель. Теперь же давать ему такой легкий шанс на победу Ло Бинхэ не собирался. Шэнь Цинцю повел плечами, чувствуя, что и сидеть, и дышать, и в целом жить после аккуратного массажа стало чуть приятнее. Но признаваться в этом кому-либо еще он не собирался. В этот раз партия шла куда более живо и ожесточенно. Цинцю напряженно следил и за ходом игры, и за содержанием карт, тщетно пытаясь запомнить хоть какие-то отличительные особенности бумажек, чтобы не дай бог не вытянуть из общей стопки (в случае проигрыша, конечно же) что-нибудь… Совсем отвратительное. Правда, в этот раз Шэнь Цинцю как-то не везло: игральные штуки были совсем новые, а потому совершенно одинаковые, и в начале игры он не имел на руках ни одного козыря. И сейчас сидел и понимал, что одни из самых сильных карт — как минимум, туз и король с вальтом — сейчас на руках у ублюдка. Вычислить недостающие, еще не разыгранные козыри ему не составило труда, а вот отбиться от короля пик, а следом от двух тузов, один из которых был в принципе непобедимым… Что ж, эта партия осталась за тварью. Черт. Стоило выгнать ублюдка за порог еще в самом начале, потому что сидеть и понимать, какие именно желания и вопросы ему предстоят, было совершенно невыносимо. — Грязное отродье, — шикнул учитель и бросил в общую кучу свои несчастные несколько карт, от которых так и не успел избавиться до конца партии. Бинхэ ухмыльнулся и прямо под кипяще-ненавистным взглядом Шэнь Цинцю смешал колоду так, чтобы определить местоположение выброшенных в порыве злости картонок не представлялось возможным. — Ты!.. — Тяните, учитель. Или вы опять струсили? — Шэнь Цинцю грязно выругался, всеми силами игнорируя бархатистый заливистый смех отродья, и вытянул наугад карту. И замер, не зная, счастье это или наказание. Там не было ничего… Такого. Никаких серьезных заданий, от которых встали бы дыбом волосы (и не только они), но… Это было… Слишком… Откровенно. Меч Сюя помолчал — возможно, пауза длилась слишком долго — прежде чем сбивчиво прочитал, надеясь, что голос не сильно дрожит: — Покажи свое ч-чувствительное место партнеру, — снова пауза. На удивленно-заинтересованный взгляд Ло Бинхэ Шэнь Цинцю ответил уничижительным зырканьем исподлобья. — Ж-желательно… Желательно, чтобы эта часть тела была уже обнажена, тогда… Неважно. — Читайте до конца. — Предоставь ему такой шанс. Ласкать… Эту часть тела, — последние слова дались труднее всего, потому что Шэнь Цинцю понял, что сейчас ему некуда бежать. Действие казалось ужасающим: признаться в чем-то столь сокровенном, как «чувстительное местечко», было выше его сил, и нет, это не значило, что Шэнь Цзю совершенно не открывался своему вынужденному партнеру по совершенствованию. Он просто властным голосом и хлесткими словами говорил, где ему не нравится от слова совсем, а все остальное — тихие стоны, прикусывания губ, изломленные в страдании брови и судорожно цепляющиеся за сильную спину руки — все это звереныш понимал и сам. И никаких слов и откровений не требовалось. А здесь… — Ну так что решил учитель? Может, лучше вопрос? — достаточно легкомысленно отказался от своего счастья ученик, но Шэнь Цинцю только яростно замотал головой, вызываю у Ло Бинхэ недоумение. Ответить на бессовестное: «Что больше нравится: выплевывать или глотать?». Он не мог! Он даже никогда не ублажал Ло Бинхэ ртом, а тут… Щеки Шэнь Цзю напоминали сигнальный костер. На какое-то отвратительное мгновение он вспомнил ученика, отстранявшегося с жадным мокрым лицом от его паха, медленно высовывающего язык с остатками его, учителя, семени, и почему-то… Наверное… Будь это он сам, а не зверье, он бы… Не выплюнул и… Зашуршала и чуть ли не треснула ткань все того же зеленого ханьфу, которое учитель принялся стаскивать с себя с таким остервенением, будто бы в нем завелись змеи или муравьи. — У-учитель?.. — потрясенно выдавил из себя Бинхэ, понимая, что от такого поворота событий все его нутро сжалось в восторге, а член медленно (хотя нет, очень даже быстро) начал твердеть. Ло Бинхэ лишь примерно помнил эту карту из первого раунда, и хотя задание было довольно интересным, он не ожидал, что Цинцю начнет раздеваться! Что он задумал, черт возьми… — В-вы… — Шея, — сухо припечатал Шэнь Цинцю. — Что? — Шея. И ничего больше, — злобно буркнули спереди, отшвыривая ханьфу в сторону. Обычно каждый предмет в комнате лежал аккуратно на своем месте, и такой сумбурный развязный жест… Шэнь Цинцю действительно разозлился. Внутри ученика все полыхнуло новой волной жара. — Мне долго тебя ждать, ублюдское отродье? — Никак нет, учитель, — приторно пропел Ло Бинхэ и подался вперед, несдержанно, но аккуратно впиваясь в шею поцелуем. Шэнь Цинцю зажмурился, проклиная этот чертов день и свою внезапно проснувшуюся честность. Кто бы что не говорил, как бы он не прятался и не скрывался от звереныша, как бы не сдерживал свои реакции и истинные желания в постели, очевидного факта это не отменяло: его шея была крайне чувствительной. От этого ему так нравились мокрые поцелуи-покусывания во время их постельных утех, и от того же он терпеть не мог синяки и укусы, остающиеся после бурных ночек на коже и неприятно ноющие, саднящие и так позорящие его незыблемый образ владыки пика Цинцзин. А Бинхэ тем временем продолжал. Он аккуратно зажал между губами крохотный кусочек мягкой прохладной кожи (которая подошла бы скорее нежной юной девушке, а не этой мерзкой подлой змеюке), втянул ее и отпустил. Осторожно проложил дорожку поцелуев от ключиц к подбородку и осторожно лизнул в самом конце, прекрасно зная, что Шэнь Цинцю и любит, и ненавидит это одновременно. Учитель нахмурился, сжал зубы — это было понятно по напряжению челюсти — и закрыл глаза, будто не желая видеть своего позора, вызывая у Бинхэ новую порцию смешков. Они отдались волной горячего дыхания, и учитель вздрогнул, отворачиваясь еще сильнее. Руки проворно скользнули на талию и притянули ближе, когда Ло Бинхэ решил перейти к новой стадии бесстыдства. Он осторожно, почти незаметно прикусил кожу в том месте, где шея плавно перетекала в сильное изящное плечо, и тут же поднялся выше, почти к самому уху. Шэнь Цинцю попытался возразить, но не успел — ему тут же пришлось закрыть рот, чтобы не выплюнуть какой-нибудь стон или вздох, выдающий его состояние, потому что следом за легкими укусами — такими, которые ему очень нравились, если честно, ну да, опять эта гребанная честность! — последовали мокрые жаркие поцелуи и приятное давление умелых рук в районе поясницы. Именно в такой очередности Цинцю допускал подобное бесстыдство, и именно она приводила его в неописуемую сладостную дрожь. — Х-хватит… Ах! — меч Сюя пропустил тот момент, когда одна из рук исчезла с его талии и оказалась на его шее. Он распахнул глаза и столкнулся взглядом с горящими, бездонными омутами Бинхэ, с бессовестной голодной улыбкой, которую тут же спрятали за новым укусом в изгибе его плеча. Пальцы сжались на его шее чуть сильнее. — П-паршивец… — Но тебе же нравится, — опять этот бесящий переход на «ты», опять внаглую распущенные руки, одна из которых мягко его придушивает, а вторая сжимает бедро в опасной близости от сокровенного места. Шэнь Цинцю боится признаться в этом, но у него уже почти встало. Горячо, тесно, неприятно, несмотря на легкость ночных одеяний, перед глазами от удушения пляшут круги, но он не вырывается какое-то время, позволяя себе насладиться. — Учитель… Бинхэ целует его в основание шеи, сдавливает руки по-особенному приятно, и у Шэнь Цинцю непроизвольно закатываются глаза. Именно это его и отрезвляет: он вздрагивает, шикает, и ученик, правильно поняв намек, отпускает. И тут же уворачивается от новой пощечины. — Что опять не так?! — Уговор был только на шею! — А я разве соглашался на этот уговор? — колода, наполненная Ци, метко прилетает прямо по носу наглому отродью, и меч Сюя торжествующе подтягивает ее назад, начиная размешивать, пока ублюдок ошарашенно смотрит на капельки крови, льющиеся из царапин на переносице, и жадно сверкает глазами. Шэнь Цинцю не хочет думать о том, что такая грубость могла только сильнее раззадорить зверье. Третья партия напоминает беспощадную кровавую (в буквальном смысле) битву. Шэнь Цинцю мухлюет, вспоминает все те приемчики, которым научился у своего ненавистного мастера, потому что победа для него сейчас едва ли не дороже самых ценных вееров. Он даже не может объяснить, почему. Ясен день, какую бы карту звереныш не вытянул, страдать Шэнь Цзю будет в любом случае, потому что все действия завязаны на партнере, но… Уж лучше тормознуть ублюдка и не дать ему распустить руки, чем признаться в чем-то совершенно бесстыдном и проявить инициативу самому. — Сдавайся, ничтожество, — Шэнь Цинцю еще в самом начале спрятал в рукаве козырного туза так, чтобы вытянуть его в самый нужный момент и обменять на бесполезную шестерку червей. Ло Бинхэ бледнеет и всплескивает руками. — Это нечестно! Вы… Вы… Ты гребанный негодяй, Учитель! — Не сквернословить! Ты с кем так разговаривать вздумал, отродье! — одна из карт, озлобленно брошенная Шэнь Цинцю, глубоко втыкается в стену бамбуковой хижины, пока Ло Бинхэ недовольно уворачивается от нее и презрительно поджимает губы. Он тоже мухлевал, но кто же знал, что учитель окажется в этом лучше! — Тяни карту. — Надеюсь, там будет сказано, чтобы я вас наконец-то трах… — еще один прицельный снаряд сбивает со стола книгу, так и не попав по лицу ученика. Ло Бинхэ недовольно рыкает, а потом его лицо светлеет, словно свежая утренняя заря. Шэнь Цинцю, наоборот, становится на пару тонов бледнее. Он совершенно забыл следить за содержанием карт и этих невозможных отвратительных заданий… Зверье же ничуть не расстраивается увиденному и принимается читать. Вкрадчиво так, с этой соблазнительной хрипотцой, от которой иногда по телу пробегают шаловливые мурашки — Медленно и чувственно погладь себя между ног, не снимая одежды, — Шэнь Цинцю застыл, не желая верить услышанному, а Ло Бинхэ, довольный такой реакцией, продолжил: — Делай это так, чтобы партнер все видел и… — Ты не посмеешь, — зарычал Шэнь Цинцю, чувствуя, как к щекам вновь прилила кровь. Они уже проходили через это: под влиянием гормонов и идиотизма у звереныша стирались всякие границы и понятия приличия, и он вполне себе мог выкинуть что-нибудь… Этакое. От картины того, как Бинхэ двигает по своей огромной дубине рукой и выстанывает бессовестное «У-учитель», внутри Шэнь Цзю что-то взорвалось и потекло вниз, к неприятно ноющему паху. — Нет!.. — …и чтобы он тоже чувствовал удовольствие от созерцания… Тебя, — ученик развел ноги чуть шире и скользнул правой рукой под штаны, сжимая себя; от этого его голос стал чуть выше, сбивчивее, а дыхание ощутимо потяжелело. Шэнь Цинцю сглотнул, понимая, что это снова ловушка, в которую он попал и не может (и не хочет) выбираться. Не будет смотреть — лишь насмешит зверя. Будет смотреть — выдаст себя с головой, покажет, что ему не все равно, что ему самому до боли нужно опустить туда же руку и провести несколько раз, чтобы стало легче, горячее, чувственнее. Прервет Бинхэ и выгонит его из хижины, чтобы тот разбирался сам — обманет сам себя, разозлится и останется неудовлетворенным, потому что своя собственная ладонь не приносит и толики того удовольствия, которое накрывает его из-за умелых действий звереныша. Не оставит зверье и не остановится сам… Хмпф… А Бинхэ, словно не замечая метаний учителя (да все он видел, просто умело придуривался!), продолжал. Его белое запястье то появлялось, то исчезало, скрываясь за тканью, лицо краснело, а не сдерживаемые стоны вырывались из-под закушенной губы один за другим. Шэнь Цинцю, понимая, что эту партию ему не выиграть, жадно и с толикой злобного отвращения смотрел за тем, как вздрагивают чужие колени, как изгибается шея, играют жвалки на бессовестном лице, а еще прекрасно представлял себе, как бы выглядело происходящее, убери Ло Бинхэ эти мерзкие мешающие тряпки. Вот сейчас он обвел головку пальцем — ему это нравилось, Шэнь Цзю знал, — размазал соки по ней же, а потом резко опустил кольцо из сжатых пальцев ниже; снова вверх, но уже медленнее, мучительнее для них обоих, и меч Сюя против своей воли незаметно облизнул губы, когда белая ткань, смоченная предэкулятом, стала прозрачной и коварно обнажила красную крупную головку, что тут же скрылась за пальцами. Вспомнился этот бесстыдный вопрос «выплевывать или глотать»… Да хоть все проглотить, только пусть этот звереныш наконец-то сделает хоть что-нибудь для его, Шэнь Цинцю, удовольствия! Чертов себялюбец! — У-учителю понравилось? — томный, низкий голос заставил Шэнь Цзю прогнуться слегка в спине, потому что приятная волна мурашек буквально снесла все разумные мысли в его голове. — А-ах… Д-да, там же б-было еще кое-что… — рука замедлилась, и Шэнь Цинцю бессильно выдохнул. Как… Как он так может?! С его штукой терпеть и играться с собой, испытывать себя на прочность — немыслимо!.. — З-затем возьми руку партнера… — Шэнь Цзю потемнел лицом. — И проведи там, показывая, как тебе нравится. Что скажете, учитель? Последнее слово отдалось волной жара в паху Шэнь Цинцю. Он проиграл с самого начала — еще тогда, когда соизволил выслушать Бинхэ, а не отправил его бегать двадцать кругов вокруг пика просто так. Но почему-то осознание поражения ничуть не расстраивало. Наоборот — поддаваться в такой игре стало даже немного приятно. Шэнь Цинцю опустился на четвереньки (никогда больше в жизни он так не сделает) и медленно прошагал к Бинхэ, который застонал от увиденной картины: злобный, возбужденный взгляд, сбившееся ханьфу, обнажающее плечи и кусок сильной узкой груди, по которой так приятно скользить языком; растрепанные волосы, волнами стекающие по плечам, и эта лисья, кровожадная ухмылка, которая становится еще больше тогда, когда рука учителя скользит под нижние одеяния и сжимает у основания. Ло Бинхэ понимает, что готов кончить только от этого, потому что чтобы учитель сам, по своей воли коснулся его… — М-м-м… — Не смей меня направлять, зверье, — поцелуй-укус в солоноватую шею и новый стон вместо разумного ответа. — Я и без тебя все прекрасно знаю. — Д-да ч-что ты… А-ах! — да, да, боги, эти нежные, почти болезненные из-за своей легкости поглаживания, за которыми следует ловкое движение кисти, благодаря чему пальцы ловко обводят головку и чуть сдавливают, сжимают, раззадоривают. Бинхэ закатывает глаза, ничуть не стесняясь своей развязности, пока учитель тянет вторую руку к разбросанным на полу картам. На одних коленях стоять и наклоняться вперед ужасно неудобно, поэтому он осторожно опускается на задницу. — Ублажение ртом, — Ло Бинхэ тут же с ужасом в глазах наклоняет голову вперед и стонет, когда понимает, что учитель… Это даже не описать словами. Он продолжает краснеть, заливаться насыщенным малиновым цветом, скользя взглядом по иероглифам на карте, рукой — по его естеству, а телом — по полу. Когда глаза оказываются на одном уровне с членом ученика, Шэнь Цинцю останавливается и недовольно бормочет: — Один партнер ложится на спину, а второй опускается головой между ног и начинает целовать живот… Обойдешься. Ты и так не заслуживаешь и секунды подобного удовольствия. И уж тем более… Растянутых прелюдий… — Учитель!.. Ло Бинхэ вскрикивает, когда губы накрывают головку. Все тело прошивает сладостная дрожь вперемешку с осознанием, что такой опыт у них впервые. Конечно, отрицать то, что полудемон не мечтал об этом, будет глупо, но реальность превосходит все его ожидания. Хотя бы тем, что это не какая-то мимолетная фантазия на пустых горячих источниках под покровом ночи, а ее прямое воплощение. Учитель не старался взять глубоко или перепрыгнуть через свои возможности, но даже этого им обоим хватает с головой. Шэнь Цинцю забавно морщится, заставляя ровный лоб зайтись милыми серьезными складочками, потому что удовольствие это… Такое себе. Он чувствует себя какой-то похотливой уличной псиной, потому что пока насилуешь свой рот этим грязным занятием, в голову ничего путного точно не придет, но… Он как-то несмело поднимает взгляд, слишком смущаясь своего занятия, и тут же ошарашенно стонет от увиденного. Ло Бинхэ выглядит так, будто находится на грани жизни и смерти от всепоглощающего удовольствия: его глаза почти не раскатываются до нормального положения, все губы искусанные и потому красные, сочные, чуть поблескивают влажно в свете свечей; щеки полыхают, словно алый закат, одежда съехала куда-то вниз, обнажила сильную вздымающуюся грудь, а руки сжимаются с такой силой, что на полу могут остаться борозды от ногтей. Учителю едва не становится плохо от подобной картины. Он вспоминает, как ученик чуть ли не с пеной у рта доказывал ему, что в этом отвратительном действии, которым занимается сейчас сам Цинцю, есть смысл, да еще какой… Что ж, теперь Шэнь Цинцю готов признать правоту звереныша. Хотя нет. Обойдется. Ладно, он готов. Настолько готов, что внутри него просыпается настоящий демон, падкий до удовольствий, жадный, властный. Из-за его сумасбродства Шэнь Цинцю с нарочным пошлым чмоком выпускает член изо рта, все еще слегка морщась от солоноватого вкуса, и тянет, словно специально поигрывая ужасающе крупным органом у своего лица, покачивая им из стороны в сторону — и не давая при этом ни малейшей возможности вернуться к прерванному занятию: — Ублюдок не хочет взять новую карту? Мне кажется… — он аккуратно, совсем незаметно лижет головку, заставляя Ло Бинхэ вскрикнуть и захлебнуться новым стоном, и заканчивает, жадно разглядывая совершенно ничего не мыслящее лицо выше себя: — …теперь настала очередь Бинхэ. Всхлип. Это, пожалуй, третий или четвертый раз, когда Шэнь Цинцю зовет его по имени. Безотказный вариант, чтобы довести до безумия: рука ученика уже тянется вперед, но не хватает за волосы, и притягивает ближе, глубже, жаднее — только оглаживает аккуратно скулу, ухо и заправляет за него прядь. Хотя учитель прекрасно чувствует, как дрожат от возбуждения чужие пальцы. — Рас… Х-ха… — Кто учил тебя читать, позорище? — Шэнь Цинцю двигается чуть ближе, чтобы дотянуться губами до основания — он все делает как-то интуитивно, неловко, где-то очень-очень глубоко внутри надеясь, что это не выглядит жалко или нелепо, что ученик наслаждается. — Или у тебя все мозги утекают при каждом удобном случае в твой идиотский член? — Очень… Странно это з-звучит, когда ваш с-собственный рот этим членом занят, — Шэнь Цинцю бросает злобный, презрительный взгляд, и юноша снова стонет. Да, да, именно за такие моменты он больше всего любит и ненавидит своего учителя. Тот одновременно и самый злейший враг, и самая сладкая награда в его жизни. Бьет, не ценит, огрызается и разрушает все надежды при каждом удобном случае, но вместе с тем прогибается, идет на уступки, и блять… Ло Бинхэ улыбается и снова переводит взгляд на карту, текст на которой плывет из-за слез в глазах, и игнорирует тихую ругань снизу. — Расскажи о своей самой… Сокровенной порочной фантазии. Н-не стесняйся… М-м-м! — Совет про «не стесняться» точно не для тебя, тварь, — Шэнь Цинцю протяжно, медленно опускается ртом на члене ровно до того момента, пока давление начинает казаться невыносимым, и так же медленно поднимается обратно, не забывая злобно и ехидно смотреть на ученика. — Ну давай, поделись своими отвратительными гадкими мыслишками с этим учителем, чтобы он знал, за что тебя накажет завтра. — Д-да, я был б-бы рад, е-е… М-м… Если бы вы меня… Х! Наказали! — Извращенец, — Шэнь Цинцю определенно вошел во вкус. Само занятие ему не нравится, облизывать со всех сторон такую махину кажется особым видом пыток для совершенно невменяемых душевнобольных, но вот реакции ученика… Забавные. Ради них Шэнь Цинцю решает поработать ртом еще пару минуточек. И пусть только этот ублюдок попробует кончить… Снова в голове всплывает мерзкая карточка… Мх, ладно, главное, чтобы предупредил. Нет. Нет, Шэнь Цинцю точно не будет этого глотать!.. — Вы д-даже не представляете, с-сколько восторженных и похотливых взглядов сходится на вас, когда вы кого-нибудь отчитываете и… Ха… Поигрываете этим блядским веером, как… К… Как плетью!.. — Я… Понял, — картина, описанная Ло Бинхэ… Ужасная. Но такая соблазнительная. Паршивец, валяющийся в его ногах и покорно принимающий удары этой самой плетью, вскрикивающий как можно громче на каждое движение… — Обязательно скажу… М… Чтобы тебя высекли завтра. — А еще лучше в-вы выглядите сейчас, в-весь такой злобный, но покорный… — Ло Бинхэ задыхается, медлит, а потом неожиданно признается вполголоса, торопясь, путаясь в словах — ну точно все мозги в член утекли: — Я-я бы трахнул тебя где-нибудь… Зал… В ж-ж-женской одежде… — Мпх?! — Шэнь Цинцю аж прерывает свое занятие, желая разразиться бранью и все это закончить, но… — Т-ты весь такой стройный, словно побег бамбука, и т-тебя только бы за-завернуть… В похотливые… Прозрачные тряпки… Так, чтобы грудь напоказ, ч-чтобы ты с-стонал и выгибался… От члена в своей… Заднице, м! — рука Шэнь Цинцю специально проезжается по естеству вниз, сжимая почти больно, и Ло Бинхэ, совершенно не осознавая себя и происходящее, заканчивает: — И трахать бы тебя… На весу, у зеркала, чтобы т-ты себя видел, блядь… — Блядь тут только ты, — Шэнь Цинцю, тяжело дышащий и из последних сил прогоняющий описанные учеником картины из головы, не глядя вытягивает из развороченной колоды, которая распутным беспорядком валяется под его коленями, новую карту, и читает, полностью игнорируя жадный, злой и такой темный взгляд паршивца: — Голое удовольствие. Оставь в комнате лишь один источник света и полностью разденься, — Шэнь Цинцю хмыкает, видя, как сглатывает Бинхэ, и шипит: — Ну смотри, отродье, пока я тебе глаза не выколол. Он тянет за пояс нижнего ханьфу — мерзкая накидка зеленого цвета, которая не нравится даже ему самому, уже давно брошена в углу — и позволяет полам одеяния распахнуться совсем ненамного, обнажить лишь жалкую полоску живота, груди и лобка. Он ненавидит свое тело, не может понять, что находит в нем этот вечно озабоченный ублюдок — но он прекрасно знает, как сильно его костлявые, угловатые и ничуть не женские очертания заводят Ло Бинхэ. Он стаскивает ханьфу с плеч, оставляя его висеть на локтях, и закусывает в торжествующем удовлетворении губу, когда понимает, что чужой член будто еще сильнее напрягается от такого незамысловатого действа (как и его собственный). Пф, развратное тупое убожество. Которое дрожащими руками сбрасывает часть одежды с себя и тянется вперед, к замершему от ожидания и вожделения Шэнь Цинцю. — Шея… — Шэнь Цзю вопросительно приподнимает бровь; Ло Бинхэ в ответ отшвыривает куда-то в сторону карту и продолжает: — Подыши на шею. Твое… Дыхание должно еще сильнее раззадорить партнера… — мокрые, горячие губы касаются изгиба плеча, поднимаются выше, почти к уху, пока Шэнь Цинцю неудовлетворенно фырчит и касается себя рукой. Ему не терпится, он уже готов плюнуть на все и дать себя подготовить, чтобы его наконец-то взяли, но и эти ужасно пошлые, бессмысленные игры прекращать ему не хочется. Они… Интереснее, необычнее, чем простое двойное самосовершенствование. — Остановись там, где партнер будет реагировать особенно сильно… — Ло Бинхэ с силой сжимает свои мерзкие горячие руки на его талии, притягивает ближе, и вот уже головки их членов соприкасаются, и Шэнь Цинцю еле слышно ахает, не сдержавшись; звереныш, словно подгадав момент, захватывает кожу под кадыком, потому что да, да, черт возьми, это одно из самых чувствительных его мест, боже, не останавливайся… — Учитель… — М-м? — даже без всякого сарказма, без оскорблений — Шэнь Цинцю слишком занят тем, чтобы достичь такого нужного ему удовольствия. — Бери карту… — поцелуй-укус в основание шеи и новый тихий вздох, преисполненный порочностью и сладостью. Шэнь Цинцю даже не понимает, что одной рукой все это время держался за ученика, который почти вплотную прижал его к себе, но зато прекрасно осознает, что его колени начинают ныть от такой неудобной позы. Он изворачивается, желая встать наконец с пола, и зверье словно понимает его быстрее, чем он сам: меч Сюя только и успевает наклониться и взять карту, как сильные руки тут же тянут его назад, разворачивают, укладывают на горячей груди и прижимают к обжигающе тяжелому, возбужденному члену, который словно специально проезжается между ягодиц. — Поз-зволь себя ласкать… — рука Ло Бинхэ скользит по его члену, и Шэнь Цинцю перехватывает ее — возможно, слишком резко — прежде чем заставляет опуститься ниже, недвусмысленно намекая на необходимость другого действия. — Где ты жаждешь при… Прикосновений… Больше всего… Рука послушно исчезает, чтобы почти сразу же вернуться назад. Шэнь Цинцю не хочет признавать, но даже эта заминка, эта кратенькая пауза казалась ему невыносимой и отвратительно пустой без ощущения чужих горячих рук на теле. Пальцы, смазанные маслом — когда только успел, ублюдок? — входят не слишком легко, но уже так привычно, что Шэнь Цинцю без особого стыда насаживается на них и продолжает читать: — Прими удобную позу… — Шэнь Цзю, чуть подумав, приподнимается и перекидывает одну ногу через чужую ногу, морщась от слишком резкого движения — добавился еще один палец. Шэнь Цинцю не признает этого, но тело честнее, чем его полное противоречий сознание: мозолистые, длинные пальцы растягивают его из раза в раз так хорошо, что не будь необходимости в двойном самосовершенствовании, он бы не постеснялся приказать зверенышу ублажать его до тех пор, пока тело не содрогнётся от оргазма, вызванного одними лишь этими пальцами. — И наслаждайся… Хрг, хватит кусаться! Ло Бинхэ, бессовестная демоническая тварь, только улыбается ему в шею, и Шэнь Цинцю чувствует, как напрягаются его ноги. Звучит странный шлепок, и меч Сюя понимает, что этот ублюдок взял еще одну карту. Недовольство взрывается внутри хлопком: чего ему еще надо?! — Поцелуй ухо… — тут же карточка падает на пол, а Шэнь Цинцю закатывает глаза: пальцы удачно въезжают прямо в простату, тело вздрагивает, а Ло Бинхэ чуть прикусывает мочку правого уха, и это приятно-приятно-приятно. Ласка тянется, раззадоривает, и внутри сворачивается опасный тяжелый узел. Так не пойдет. Шэнь Цинцю соскальзывает вниз, резко разворачивается и жадно валится на Бинхэ, рукой пытаясь поудобнее перехватить его член. Ему не дают этого сделать — зверье без предупреждения опрокидывает его на пол, прямо на брошенное зеленое ханьфу, и начинает входить. Быстро, торопливо, неудобными толчками, от которых Шэнь Цинцю озлобленно шипит, потому что это все равно неприятно, как часто бы они не занимались совершенствованием, и в запястье так некстати впивается карта. Одна из колоды, которая разбросана уже просто по всей хижине. — Тебя… Ш-ш-шлепают по… По… Н-нет! — Как скажешь, учитель, — Шэнь Цинцю даже не успевает возмутиться ни чужому нахальству, ни тому, что Ло Бинхэ выскользнул из его тела, так и не начав делать хоть что-то. Его бесцеремонно, как незадолго до этого, переворачивают на бок, задирают ногу — стыд удушливой волной обжигает обнаженную грудь и щеки — и входят снова, еще более резко, чем до этого, а потом на мягкую плоть опускается чужая ладонь. — К-кха! Шэнь Цинцю вскрикивает, а Ло Бинхэ только распаляется еще больше. Он нагибается, почти до болезненного натяжения принимая ногу учителя к их телам, и хватается за шею. Шэнь Цинцю закатывает глаза и закусывает губу, прежде чем снова сорваться на крик: новый шлепок, сильный, резкий толчок под тем самым углом, о боже, ученик был бы настоящим глупцом, если бы за столько раз не выучил, как его любимому нравится больше всего, и тонкие мозолистые пальцы, которые сжимают шею и перекрывают доступ к воздуху. Шэнь Цинцю ахает, сжимается на члене почти до болезненной вспышки у них обоих, и Ло Бинхэ задирает ногу так, чтобы суметь дотянуться до молочно-бледной кожи у колена, впиться в нее губами и совсем немного — зубами, чтобы этим самым коленом потом не прилетело по лицу. Правой рукой он вцепляется в покрасневшую ягодицу, сжимает так, что у учителя закатываются глаза, и он снова хрипло стонет, уже не сдерживаясь. Ло Бинхэ снова переворачивается учителя, на этот раз на живот — и тот сам вздрегивает бедра, проезжается задницей по члену, прежде чем кратко мычит на новое проникновение и утыкается лицом в изгиб собственного локтя. Ему настолько хорошо, настолько жарко и настолько тяжело сдерживаться, что он первый раз — черт возьми, сколько паршивец, наверное, добивался чего-то подобного! — отпускает себя настолько, чтобы в поисках удовольствия не думать ни о чем. Шэнь Цинцю снова и снова толкается назад, навстречу Бинхэ, подставляется под новые удары, не слишком сильные, но приятно обжигающие нежную кожу, которая уже просто горит от шлепков, поцелуев, укусов и чужих рук. Эти самые руки обхватывают талию, тянут на себя, и от особенно глубоко толчка Шэнь Цинцю буквально растекается по полу, стонет, понимая, что еще несколько мгновений — и оргазм накроет его с головой. — Тебе нравится, учитель? — жаркий шепот опаляет ухо, и мужчина, забывшись, сбивчиво шепчет: — Нравится, нравится, боги, не останавливайся-я-я-я! — глухие мольбы переходят в крик, и Шэнь Цинцю кончает, захлебываясь особенно громким, бесстыдным стоном, от которого кто-нибудь точно мог проснуться, но это сейчас неважно. — А-ах… — У-учитель… Шэнь Цинцю падает на пол и пытается подтянуть ноющие ноги ближе к себе, и тут же морщится от боли — дурацкая карта неприятно царапнула щиколотку. Сильные руки хватают его и заключают в теплые объятия, а горячие мокрые губы касаются шеи. — Люблю вас, учитель… Зеленые глаза тут же распахиваются. В них — чистый концентрированный ужас от осознания того, что только что случилось.

***

— А-Ло! А-Ло… О боже, А-Ло, что с твоим носом?! — Нин-шимей бледнеет, словно снег, когда видит припухший красный след след кровавой царапины на лбу и посиневший нос. Еще больше она меняется в лице, когда вместо ответа ее соученик… Скромно улыбается. — Что такое?! Ты в порядке, А-Ло?! — А? А, не переживай, я вчера очень неудачно упал. Все хорошо! — Сильно болит? Ты уже ходил к лекарям на пике? Может, позвать Му Цинфана? — Ло Бинхэ мотает головой, мол, все точно-точно в порядке, ничего не надо, а сам внутренне содрогается от того, насколько же Нин Инъин и учитель… Разные. Пока девушка прыгает вокруг, словно молодая мамочка над первенцем, и пытается навязть все возможные виды ненужной помощи, приходит странное и немного смешное осознание: учитель бы презрительно скривился за веером — только глаза и выдали бы все, что он думает о случившемся — и отправил бы на общую кухню за льдом со словами «Руки-ноги не сломаны, не надо разводить тут слезивых историй!». — Ну же, А-Ло! Это выглядит ужасно! Пойдем… — Да не надо никакой помощи! Ничего не сломано, просто ушиб. Само все пройдет. — А царапина на лбу? Такая опасная на вид… — Я ее уже обработал, не волнуйся. — Ла-а-адно… Как скажешь. Это же не учитель тебя так? — девушка медленно опустилась на землю рядом, получила отрицательное мотание головой в ответ, помолчала буквально несколько секунд и тут же вскочила снова: — А-Ло, ты уже слышал?! Учитель сегодня объявил почему-то, что на нашем пике любые азартные игры под строжайшим запретом и за нарушение этого правила будут пороть двадцать раз! Бр-р-р-р! — Интересно, и почему же это… — Вот-вот! Раньше учитель хотя бы закрывал на это глаза, мы же все равно иногда тайком играли по ночам, а тут как с цепи взорвался… — дальше Ло Бинхэ не слушал. Только трогал аккуратно поврежденный нос, зная, что кровь Священного демона залечит это все буквально за несколько часов (придется потом отмахиваться от Нин-шимей, мол, это все волшебные травы Му Цинфана), и смаковал воспоминания о прошедшей ночи: развязный, краснеющий учитель, берущий у него в рот, раздевающийся прямо перед его глазами, подставляющийся под жадные прикосновения, поцелуи, сам насаживающийся на член и… И сжигающий с нечеловеческими криками всю колоду карт в печи. Красный, смущенный, чуть прихрамывающий из-за боли в пояснице и швыряющий к бесполезным кускам бумаги свое мерзкое салатовое ханьфу, которое так сильно не нравилось им обоим. Счастливая влюбленная улыбка снова расцветает на лице ученика, пока возмущенная Нин Инъин пытается добиться ответы на свои вопросы.