unconsciousness

       Несложно сойти с ума — сложно не сойти. Вова поехал крышей еще давно, до всех травмирующих событий, когда четырнадцатилетний Маратка с пьяну полез целоваться, а старший брат вместо того, чтобы оттолкнуть, ответил на поцелуй и уложил пьянчугу спать к себе в кровать.        Это было, блять, страшно. Не романтично и даже не душетрепещуще. Вова просто лежал в постели с сопящим под боком маленьким чудовищем и не мог сомкнуть глаз от осознания, что именно он натворил. Поцеловать парня — это полдела, тянущего на литр вязкой ненависти к себе, но когда это твой собственный несовершеннолетний брат? На утро Марат ничего не помнил, а когда вспомнил ближе к вечеру и уточнил, Вова бесстыдно разревелся прямо перед ним, и Марату пришлось добрые полчаса успокаивать брата. В тот вечер вскрылось многое. И то, что у младшего гормоны в воспаленном мозгу играли, и то, что тот был «чето типа как в девчонку» в Володю влюблен; Вова строго-настрого запретил это обсуждать, потому что понимал, что вся эта тяга — скорее смесь травм, связанных с отцом, и желания получить любви этого самого отца. Володя решил, что это пройдёт само, и успокоил себя, что вписался в это дерьмо по ошибке. Нечего было малого воспитывать и в комнате от разьяренного бати прятать, лучше бы на танцульки сбегал по ночам и отмахивался от Маратика, когда тот лез со своим «Вов, научи меня драться».        У Маратика, кстати, не прошло. Маялся, думу думал, репу чесал — все, как в сказках, но в итоге не хотелось девчонок ни под ручку на дискотеке, ни ручки под юбку, ни ручки на ширинку даже. Вместо посиделок с одноклассицами парень предпочитал посиделки с братом, вместо приятных, мягких девчачьих губ — теперь такие недоступные, сухие губы Володи. Это было блядским помешательством.        А потом Вова уехал, и все, что у Марата от него осталось — это охапка медалей и вмятина на подушке. Хотелось выть волком. Было плевать уже и на тягу совсем не братскую, и на возбуждение, долбящее по голове молотом, пареньку нужно было только снова уткнуться в крепкое плечо и забыться. Сны снились страшные. Вова всегда был в крови, подбитый и раненый, его хотелось прижимать к себе до треска костей и плакать, плакать, плакать…        За два года изменилось многое. Марат вырос, сбрил невысокого ежика, вписался к пацанам в Универсам и стал приглашать девочек на свидания. Иногда не только девочек. Подумал сначала поиграться с Андрюшей, а потом тот пришиться попытался и желание почему-то отпало напрочь. То ли тот перестал казаться жеманным, то ли Марат просто понял, что все не то. Он — то. Только Он.        — Маратик!        Родной до боли голос заставил сердце упасть в пропасть желудка. Ноги сами понесли тело к брату; Марат упал в широкие объятья, прижался щекой к смешной мягкой курточке, и пока толпа радостно свистела, паренек давил в себе желание наложить горящие губы на ухмылку, прикрытую усами.        — Чего письма не писал?        — Боялся, что читать вас там будут.        — Да кому ты нужен-то кроме меня, Маратик.        И эта фраза была понятна им обоим. Она откликалась в глубине души и доставала все потайное с самого дна. Марат и правда никому не нужен был, кроме Вовы, и Марату кроме Вовы никто не нужен был. Созависимость, связанная кровными узами, любовными узами; соулмейты или просто родственные родные души — это все причислялось к братьям, как будто было приписано свыше. Грехопадение, испытание, посланное Богом, которое оба не прошли.        Вова в армии скучал так же сильно, только от Маратика у него были лишь строчки в письмах Диляры.        После приезда Вовы у них с братом и не было ничего. Марат продолжил быть прилипалой, несуразным пацаненком, которому дай волю в задницу без мыла влезть — он влезет обязательно, а Володя, на неудивление всех, взял Универсам в свои крепкие мужские руки, и жизнь заиграла новыми красками. Под руку младшему как раз вовремя попалась Айгуль, такая нежная и воздушная, что хотелось с нее пылинки сдувать, как с фарфоровой статуэтки у бабушки в серванте, и Маратик позволил себе впасть в это увлечение.        Упал и разбился. Все так завертелось, закрутилось, и в итоге яркая жизнь, появившаяся с возвращением Володи, в скором времени стала тусклой и нежеланной. Детская влюблённость заставила Маратку слишком быстро повзрослеть. Он, как старуха из сказки, остался у разбитого корыта, а его золотая рыбка с тихим плеском исчезла в водной глади. Проще было обвинить во всем Вову, на которого затаилась глупая обида после того, как старший также нашел себе объект симпатии в лице Наташи, чем осознать свою вину в произошедшем.        Единственное, что после смерти Айгуль в жизни Марата осталось — это присутствие в ней Вовы, и то тот сумел проебать, включив детские истерики.        Дальше пиздец завертелся ещё круче. Жёлтый оказался убитым от руки Володи, червивая ненависть в Марате засела настолько глубоко, что он под мента пошел и сдал к чертовой матери всех универсамовских, даже Андрейку, к которому душа лежала. Следующим по списку мести был Колик, но Вова, подозвавший к себе ночью за гараж, обрубил планы на корню.        Марат сначала, конечно, состроил из себя недотрогу. Кинул пару обвинений, бумажки эти тоже кинул, а потом разревелся, как последняя сука, и попросил забрать его с собой, иначе убьют. Вывалил все, что было в душе, пока Вова с ошарашенными глазами курил сигарету за сигаретой и слушал, впитывал в себя информацию, которая автоматически ложилась на его плечи, потому что Маратик несмышленый еще был, глупый, куда ему все это дерьмо разгребать?        Несмышленый Маратик, закинув спизженные из дома продукты с документами в машину, первым делом уселся к Вове на колени и полез лобызаться, чтобы хоть во что-то вылить всю накопившуюся грязь. Покусал Вове губы, чертила, до крови, за ширинку ухватился, только старший брат остановил крепкой хваткой шаловливые руки.        — Я не разрешаю. Даже если ты сам хочешь, все равно не разрешаю.        Рыцарь блядский, честь имел, Марата — нет. На том и порешали.        По дороге к выезду из города Вова рассказал, что Наташа закатила ему истерику, сказала даже, что не знает его, побила кулачками в грудь и, собрав манатки, свалила обратно домой. Испугалась, бедная. Марат разозлился почему-то: разве можно Вову бояться? Да сам он ему бы жизнь доверил запросто. И делал это кучу раз.        По пути повстречался гаец. Марат выскочил из машины с шапкой набекрень и шарфом, висящим так, что тот по снегу влагу собирал. Начал орать что-то про аварию, про кровь, даже слезы из глаз пустил — актерище! Дядя сел в бибику и уехал восвояси, а Вова, восхищенный, потрепал по дурной голове и в машине позволил себе поцеловать растянутые в улыбке губы.        Они одни друг у друга остались, выходит. Не то чтобы оба были против. Рядом было лучше, чем с другими еще ближе.        Когда Вову уже начало рубить, рассудок у него помутнился знатно. Во-первых он начал нести пургу всякую, что даже Марат напрягся. Слова друг с другом по смыслу почти не были связаны, и глаза у Вовы были страшные, как тогда, когда Маратка у гаража заикнулся в очередной раз про Айгуль и фашистов.        Во-вторых, когда они с шоссе съехали глубже в лес для ночевки, Марата из дремы вдруг выкинуло откровенное прикосновение к паху.        — Вов, ты че?        — Тихо ты, малой. Полезай на колени ко мне.        Маратик приподнялся, неуклюже плюхнулся на уже знакомое место рядом с водительским — не водительское, иначе руль мешался бы, — и дрожащие почему-то руки Вовы приспустили Маратовы штаны, а ловкий влажный язык проник в рот и по ощущением достал до гланд. Парню осталось лишь беспомощно приоткрыть губы и позволять своему брату трахать рот языком, пока мозолистая ладонь, смазанная вазелином из дорожной аптечки, найденной в багажнике, наглаживала вверх-вниз член. Неудобно было до жути: рука, неестественно согнутая, быстро затекала, а член постоянно выскальзывал, но Володе хватило пары минут, чтобы наловчиться и начать выуживать из брата глухие стоны.        — Все хорошо, Маратка, все хорошо? — сначала утвердительно, потом вопросительно просипел Вова, опуская глаза вниз. Темно было до ужаса, и это делало ситуацию даже восприимчивее, потому что видеть процесс хотелось не так уж и сильно. Хоть у обоих и была тяга друг к другу, все-таки предрассудки и устои психики делали свое, вызывая от однополого секса отвращение.        — Нормально, — Марат был немногословен. Слишком уж был занят держанием ритма бедер и вбиванием в свернутую ладонь. — Хорошо даже, Вов, правда.        — Ты хотел же, — прозвучало, как оправдание. Наверное, им и было. Володя отнял руки, зачерпнул побольше вазелина, одной рукой стянул штаны Марата ниже, второй попытался проникнуть в узкое, сжатое кольцо. — Расслабься, братишка. Давай.        Малому пришлось изловчиться: он выгнул спину, ткнулся мордой Вове в изгиб шеи и растопырил ноги так широко, как только мог. Держать тело на весу было неудобно. Проникновение было неприятным, даже болезненным, пальцы обжигали и были слишком холодными, но парень стойко терпел, подожженный интересом к процессу.        Член Вовы прошел проблемно. Туго, с растяжкой такой, что зажгло анус. Делать брату больно не хотелось вовсе, пришлось задубевшими от напряжения пальцами вдалбливаться еще столько же времени, сколько ушло изначально. За ногти, которые царапали внутренности, Марат уже даже не возникал.       — Тише, Маратик, — последовало за очередным возбужденным всхлипом. Володя осторожно положил ладонь на дергающуюся макушку, вздернул бедра и проник в парнишку вновь. На этот раз было очень хорошо, так хорошо, что даже двигаться не хотелось. Они целовались еще несколько минут, пока Марат просто сидел на члене и пытался свести дрожащие колени вместе, дабы хоть немного себя простимулировать.        — Вов, ну давай, — шепот в самое ухо. Старший двинулся раз, другой, а после внезапно обхватил Маратку за талию, приподнял и стал вбиваться, как одичавший, раздвигая упругие ягодицы ладонями. Марат постанывал сквозь сжатые зубы, рычал зверем, а под конец перешёл на что-то очень нежное, смиренное: стали слышны лишь тихие вздохи-ахи и тоненькое такое «братик». Кончил младший так сильно, что по всему телу прошлась судорога.        Вова закончил гораздо позже — оргазм какого-то хрена оттягивался. Сначала продолжил трахать расслабленное тело, а потом, когда Марат пожаловался на дискомфорт, продолжил уже рукой доводить себя до пика. Малой все это время сидел, привалившись раскорякой, и глухо хрипел в послеоргазменной неге.        — Ты как там, мелочь, не умер? Сердце не прихватило? — Вова отнял Марата от шеи только тогда, когда сам пришел в себя. Посмотрел на лицо брата и увидел, что он куколкой пялил в одну точку с абсолютно стеклянными, ничего не видящими глазами. На щеках красовались блестящие не высохшие дорожки.        — О, Господи. Марат… Я же тебя не насиловал, да? Ты же хотел, — уже слабо, тихо, неуверенно. — Чего ревешь, братец? Ну? Отвечай.        — Нормально все, Вов. Я просто люблю тебя очень.