before you snap

— ну живее, мне еще на перекур успеть надо. если бы сафронов просто ворчал и матерился за спиной, влад бы стерпел. видит бог, он и сам любит иной раз бросить острое словцо. но серега, сука, еще и руки распускал — пихал в спину, в плечо, и насвистывал себе под нос веселенькую мелодию. чтоб у тебя руки сгнили. чтоб гной желтушный от пальцев до локтя тёк, а ты от боли даже сигарету ебаную в руки взять не мог, хуесос рыжий. скажи ему, влад. скажи, блять. — вот это сэрвис, — влад хохотнул, плетясь к знакомому кабинету. — дайте телефон, я вам пять звезд поставлю. с неугомонным голосом в голове, как и с проблемами жизненными у влада схема рабочая: шути чаще, чем думаешь, и не думай совсем, пока шутишь. просто открывай рот и неси все, что только можешь, и желательно погромче. так и фокус внимания переключается, и атмосфера разбавляется, и башка не так гудит. к сафронову, очевидно, другой подход требуется. — а пиздюлей тебе не дать? — еще один тычок, на этот раз сильнее. — раз-два, раз-два. пошел, говорю. здесь влад с голосом солидарен: хуесос рыжий напрашивается. попробовал бы сам с разодранной жопой из подвала в люди подняться, еще пару лестничных пролетов пройти и до кабинета психотерапевта доковылять. давай пожелаем, чтоб у него ноги нахуй отсохли? а вот так, по щелчку пальцев. только представь: башмаки свои снимет, а там ебаные обрубки. черные, кривые. и за все хорошее ему воздастся, до колен так пойдет. может даже хуй отпадет. давай, влад. череватый морщится, шипит. мутит от того, что он нон-стопом слышит, от запаха больницы. влад за ручку хватается, прикладывается плечом об дверь. — здравствуй, влад, — шепс вальяжно из-за стола выходит, как будто не ждал своего единственного пациента с самого утра. влад почти здоровается в ответ, успевает только улыбнуться и снова поморщиться: нетерпеливый сафронов «помогает» в кабинет зайти, сам внутрь заглядывает и кивает, словно близкие друзья. — утро доброе! я вам этого приволок. через час где-то заберу, нормально? у «этого» имя есть, а еще пиздатая фамилия и не менее пиздатое отчество, но кого это вообще ебет. александр олегович кивает в ответ, глаз с влада не сводя, и молча указывает на свободное кресло напротив себя. от сафронова не остается и следа. — как спалось? — вы щас серьезно? — куда уж серьезнее. александр едва уголки губ вытягивает, а глаза все равно ледяные. вообще, оттенок такой необычный, странный, будто линзы какие-то, что ли. влад долго над этим не думает, фыркает под очередной взмах шариковой ручки и в потолок утыкается. пальцами впивается в подлокотники, вгоняет короткие ногти в обивку кресла. — вам неудобно. что-то не так? это смешно. ну, то, как мозгоправ с «ты» на «вы» перебегает, или с какой спокойной мордой вопросы задает, узнать что-то пытается. он вообще не сразу к делу переходит, а с мелочевки начинает. как в воду заходит. тут уж по-всякому можно. можно с разбегу, чтоб в одну секунду кости от холода свело, а уже в другую отпустило. зато потом плаваешь спокойно, хочешь — по-собачьи, хочешь — баттерфляем. по-разному, в общем. главное, что комфортно. а можно медленно, шаг за шагом. дрожать всем телом, держать руки у груди, видеть, какими крупными мурашками покрывается кожа, и все равно в ледяную воду ступать. раз. два. раз. два. и дна уже не видно, вода мутная, камешки мелкие в пятки впиваются. а тебе все еще холодно. но ты медлишь, вдыхаешь полной грудью и снова ногу заносишь. и пока кто-то вовсю плескается и брызгается, ты мерзнешь и слышишь очередное «как вы себя чувствуете, влад?» это все пиздец как смешно. — знаете, за годы практики я не раз встречал молчунов, как вы, — александр олегович головой встряхивает, откладывает блокнот в сторону. на белом листе всего несколько шустрых заметок. — они игнорировали все вопросы, часто уходили в себя, и так проходили все сессии. кто-то подумает, что это — пустяк, а я просто не смог найти общий язык. и этот кто-то даже решит, что прав. только знаете что, влад? в психологических приемчиках влад практически не разбирается. и едва ли может объяснить, почему александр мелкими шажками кружит вокруг кресла. говорит, точно задумавшись, ничего больше не делает. ходит и говорит. — моя работа заключается не в том, чтобы таких молчунов разбалтывать. спасение утопающего, помните? дело рук утопающего. моя же задача: помочь ему выплыть. слушать и записывать то, что он говорит. задавать важные вопросы. помогать искать ответы на эти вопросы. а там уже становится ясно, всплывет наш пациент или захлебнется. говорит и ходит. а влад весь в кучу собирается, ёжится, хоть и не трогает его никто. — пока что мы с вами захлебываемся, влад. не хочу пугать, но времени у нас не так много, чтобы его так бездарно тратить. шепс не выше него, нет. макушкой, наверное, до уха дотягивается. и то потому что горбатый. но сейчас он стоит, кружит, кружит, как птица над своим гнездом, или как самолет над посадочной полосой, и влад ощущается себя еще меньше, чем он есть на самом деле. — а вы зачем так круги наворачиваете? александр останавливается. за спиной его замирает, изучая одну из развешанных по кабинету картин, и бросает в ответ, не оглядываясь: — вам от этого не по себе? — есть немного. — прошу меня простить. из-за спины александр не выходит, а выплывает. перебирает крупные браслеты на запястьях, и на бусины одного из них влад все-таки засматривается. здоровые такие, красные, переливаются на свету. — толик сейчас здесь? ненатуральные синие глаза смотрят сверху-вниз, медленно моргая. александр ждет ответа, присев на край своего стола, и за блокнотом уже не тянется. — на прошлой встрече мы выяснили, что толик был с вами не всегда. постарайтесь вспомнить, пожалуйста, сколько вам было лет, когда он впервые пришел. владу кажется, что на какой-то похожий вопрос он уже отвечал. и если бы он повернул голову влево и прищурился, то увидел бы в записях шепса число «12», обведенное в кружок. но повернуться, да даже пошевелиться, почему-то не получается. — где-то… я ведь могу сказать примерный возраст? — кивок приободряет. влад прочищает горло. чешет отросшую щетину. — наверное, лет одиннадцать мне було, где-то так. может, постарше. — хорошо. помните, в какой момент это произошло? — да ну как вам сказать-то… у меня ж этот, день сурка сплошной был, и как-то… ну дрались опять, один за всех и все за одного, как говорится. и тут на огонек толик заскочил, че бы нет, да? — череватый рассмеялся приглушенно, в ладонь. — как в теремке, знаете? ось и он так. в сказке теремку пизда пришла, когда косолапый на крышу забрался. а в жизни реальной, серой и беспощадной, крыша сама наебнулась, без появления какого-то чудного зверя. или зверем этим был отец, из вечера в вечер к бутылке прикладывающийся. и толик — не причина разрухи, а просто издевательство откуда-то сверху, точнее, снизу. адская вишенка на торте, простоявшем вне холодильника, чтоб не спиздеть, даже не неделю, а долгие годы. влад и сам понимал, что странно как-то звучит его рассказ про появившийся в случайный момент голос в голове. в целом, все странно: толик, который заявляет, что, хоть он и бесятина, а помочь все равно сможет; и спонтанность эта, отсутствие этого самого, как его там в психологии — триггера. да и спокойствие александра, даже не записывающего ничего себе в листочки, когда ему в лоб говорят о демоне. и снова смешно становится. и череватый прыскает тихонько, опять себе в руку, пока лицо искусственной маской не стягивает. над чем тут смеяться? над тем, что его шизу лишь один человек во всем здании выслушивает? над тем, что к чему по-человечески только один александр и относится? над этим смеяться? александр понимающе кивает, не торопит. глядит поверх макушки влада, по нему всему скользит взглядом. — значит, это был ваш обычный день. — нет, — сипит влад, головы не поднимая. тапочки нос к носу ставит, пальцами ног перебирает. — ну тоись, конечно, да. в ленте новостей ничого нового, опять алкашка, просто… просто в тот раз чуть реально не удавили, как псину какую-то дворовую. скажи, влад. скажи. ты ведь с ним щас так мило любезничал. с любым попиздеть готов, да? а мне хули не отвечаешь? — мать тогда задыхаться стала, — говорит, глаз от пола не отрывая. перед ним все заново проносится, все его детство и отрочество. как будто на пленке смотрит, кадр за кадром. отца видит. алкоголики друг от друга мало чем отличаются: у них у всех рожи поплывшие, а глаза стеклянные. еще часто капилляры полопаны, а по подбородку слюни текут, ну или это разводы водки пузырятся. у друга его тогдашнего, женька, папаша тоже бухал. только ему пары бутылок хватало, чтобы размякнуть и на диван свалиться да прохрапеть до утра. а отец влада не размякал. крупный и толстый, он на ощупь как камень был, как булыжник. и от кулака его железного летали буквально, причем все, кто только под руку попадется. — у нее итак проблемы с сердцем есть, то колит, то тянет. и я все разнимать лез, думал, а вдруг прям щас сляжет? ну это, знаете, полушуткой було. боялся, но не верил. не может же мамку мою просто инсульт ебнуть или еще шо? тогда отец, походу, помочь решил. руку помощи, так сказать, протянул. с губ срывается хриплый смешок. с губ срывается громкий крик. реакция бей-беги-замри. бей-беги-замри. бей — отец бьет той же рукой, на которой кольцо болтается. и ту бьет, которой в горе и в радости клялся. беги — и мать в сторону уворачивается, косяк спиной собирает. замри — замирает влад. самого себя не узнает: на месте стоит, как вкопанный, и волком воет. это все так непривычно. привык ведь между ними влезать, то одного, то другую пихать, чтоб на расстоянии держались. а теперь, когда руки на шее смыкаются, душат, а лицо мамино краснеет, пухнет, даже вздохнуть тяжко. время останавливается. замедленная съемка — вот мама рот приоткрывает, пищит, как мышь, а вот ее сильнее вжимают в стену. а влад смотрит, не решаясь шагнуть, и запоминает, как мама выглядит. такую живую маму он больше никогда не увидит. стул, блять, хватай. из-за гула в ушах не слышно, хлопнула ли входная дверь. может, правда пришел кто-то? совет дает, направляет? а почему не помогает? тоже боится? стул хватай, блять, и по хребтине ебашь! у мамы глаза закатываются. мама губами почти не двигает, да и ногтями уже не с такой силой руки злые царапает. бей-беги-замри. влад бьет, честно бьет, как и было сказано. не видит даже, куда целится — слезы мешают, просто замахивается и бьет. вытирает сопли рукавом кофты, прижимается спиной к стене. отец на полу глухо стонет, вокруг него ножки табуретки валяются. мама на пол оседает, жадно дыша. череватый оглядывается — никого. но чужое присутствие его не покидает. — возьми, пожалуйста, — александр протягивает ему стакан с водой. глотку дерет, губу нижнюю пощипывает. влад уже всерьез осматривается. они по-прежнему в кабинете одни. холодно. и гадко от этого шепса. пялится на него, как на ребенка какого-то. как на маленького влада. от воды влад отказывается. — появление толика всегда сопровождается такими… мм, подсказками? — не сказал бы, — череватый отвечает, не задумываясь, и усмехается. — чаще всего он предлагает кого-то проклясть. так и говорит: «давай накажем, давай отомстим». а ты все мнешься, как девственница перед первым хуем. и щас хвастаешься. перед кем? перед этим кривозубым? ты глянь, у него ж зубы унитазные. спроси, за какой гнилой базар свои родные повыбивали. — сейчас про зубы ваши спрашивает. — только спрашивает? — если честнее скажу, вы обидитесь. а не похуй ли? шепс не обижается. угукает себе под нос, все же берет в руки ручку и блокнот. чиркает что-то размашисто. — я ведь правильно понял, что своими словами он, как бы это сказать… помогает тебе чувствовать себя защищенным? — александр прищуривается, в душу заглядывает. влад удивляется искренне. ждет продолжения, но его не происходит. он сам себя оглядывает, отмечая, что пальцы уже не подлокотники треплют, а с штанинами на коленях играются. плечи все еще напряжены, потягивают слабо, но все равно вниз опускаются. — наверное, да. — хорошо. александр олегович замолкает на долгие минуты, щелкая шариковой ручкой. часов в кабинете нет, и влад отсчитывает секунды мысленно. пять, десять, пятнадцать… они так и просидят в тишине? а потом его заберет серега? никуда он нахуй не заберет. сам съебется, его там ковровая дорожка дожидается. уже все заждались, влад, ты просто за мной повтори, и пизда ему. — не говорю, что это конечный диагноз. пока что только предположение. в тетрадки шепсовские даже заглядывать не приходится — александр сам один лист вырывает и ему вручает. наблюдает за реакцией со своего насиженного местечка, а у влада брови вверх, как птицы перелетные, взмывают. чего-чего? альтер-эго? хуэго! я с тобой был, есть, и буду. я, блять. и имя мое ты прекрасно знаешь, я тебе его называл! смятение влада александр замечает и развеивает легким взмахом кисти. — знаешь, если объяснить совсем просто… самый обиженный в школе ребенок собирает компанию таких же обиженных, чтобы вместе выглядеть сильными и несокрушимыми. и потом эта компания выбирает себе какую-нибудь цель, на ком можно отыграться. ощущаешь такое, когда появляется толик? влад слабо кивает. — обиженный ребенок — это ты, а твоя компания — твоя другая личность. я предполагаю, что ты был слишком мал и испуган, чтобы разобраться, что с тобой происходит, и решил, что одержим бесом. александр звучит слишком убедительно. настолько, что влад почти не обращает внимания на разъяренные вопли — оскорбленный до глубины всей своей бесовской души толик орет, призывает заткнуть уши, выхватить шариковую ручку и затолкать в эту раздражающую синюю линзу. раздается громкий стук в дверь. — только подобрались к самому интересному, — шепс хмыкает и качает головой. — вот о чем я и говорил: времени не так много, чтобы его тратить. владу становится совестно. ему в один миг становится все и сразу: и дискомфортно, и легко, и тяжело, и отчего-то сыро. он поднимается, опираясь на подлокотники, и бредет к выходу из кабинета. — встретимся завтра, — александр кивает и не сразу открывает дверь. — еще раз напоминаю: это мои предположения. не накручивайте себя, влад. лучше постарайтесь подумать о том, как физически ощущается присутствие анатолия. вспомните, случались ли у вас провалы в памяти, чувствовали ли вы себя так, словно ваше тело вам не принадлежит… в общем, размышляйте. обсудим завтра в то же время. и хотя толик помалкивает, пока сафронов ведет его в палату, влад догадывается: это ненадолго. демон разбушевался, еще в кабинете припомнил ему пару случаев, когда он «жопу, блять, спасал», так что спокойной дрёмы до обеда можно не ждать. в целом ждать чего-то в дурке — затея провальная. — ебаный замок, — сергей кряхтит, открывая дверь, и зачем-то на влада злобно зыркает, будто это он во всем виноват. затем пихает в плечо, заталкивая внутрь. — через часа два приду. отдыхайте, голубки. сафронова не ебет, что илья еще спит, уткнувшись в подушку лицом. сафронов смеется. и утробно, голодно смеется толик, обжигая горячим дыханием затылок. и ему отдохнуть пора. давненько в отпуске не бывал, по мешкам под глазами видно. так давай поможем? помочь-то хочется, да, владос? бесовская помощь ничем от бесовского зла не отличается. толик гадости бормочет, похрюкивая довольно, и велит повторять. влад решается не сразу. сначала долго в потолок смотрит, в каждую трещинку пыльную заглядывает, потом поворачивает голову к соседней койке. илья из кокона одеяла высовывается по частям, светит даже во сне нахмуренными бровями. и его по частям можем, влад, если захотим. его не надо. илюшка, конечно, проебался по-крупному, как в казино лохи деньги последние сливают, но убивать его нельзя. ну тогда не будем. только если под хвост к нам захочет забраться, ага? или даже в такой ситуации скажешь «не надо», влад? молчание, влад, оно знаешь че значит? оно значит- — давай отомстим, за все хорошее отплатим, — череватый глаза закрывает, еле губами перебирает. говорит то, что слышал неоднократно, и в какой-то момент вторит тому, что толик нашептывает. — чтоб вдохнул и выдохнуть не смог, собака плешивая, чтоб так и задохнулся у себя где-нибудь, и нашли его чтоб не сразу. на запашок дрянной пойдут, дверцу откроють, а там этот хряк ебаный на все этажи воняет своими пролежнями, и чтоб ебало его так перекосило, что ни брат, ни сват не узнает… илья на кровати ворочается, наволочку на лице у себя отпечатывает. еще сильнее хмурится, мычит. влад за каждой вырисовывающейся на нем морщинкой следит, сжимает трясущимися пальцами край простыни. не так страшно человека разбудить — ему от себя дурно. от того, что не просто слова повторил, а душу в них вложил, желание темное. да не ссысь ты так. лучше уж ты, чем тебя.