before you snap

до дня х оставалось чуть меньше двадцати часов, и виктория проходилась по каждому уголку не хуже, чем елена летучая в свои золотые годы. технички и молоденькие работницы боялись при ней вздохнуть, вместе с тем - ловили каждое слово. одна надежда эдуардовна, ни в чем себе не изменяя, гоняла чаи у себя в процедурной. никто не жаловался - отсутствие ворчливой старухи все же лучше, чем ее присутствие, и даже стойкая и нейтральная в этом вопросе виктория вздохнула с облегчением. двух сильных женщин одно место не переживет, и не дай бог им когда-то не сойтись во мнениях. когда в общей комнате неожиданно сменился репертуар песен, а шевченко терлась рядом, виктория решила, что их переломный момент настал. - надежда эдуардовна, - обманчиво мягко позвала виктория германовна, - что-то не припомню, чтобы я давала добро на вмешательство в лечебный процесс. а музыка, само собой, к духовному насыщению относилась еще как. продолжать виктория не стала, иначе вспыльчивая медсестра поняла, что ей активно читают нотации, и разразилась бы жуткой истерикой. хватало уже крикливых и бесноватых, увольте. но надежда нисколько не обиделась. она и претензию всерьез не восприняла, может, даже не услышала. ушла, подпевая еле слышно, оставила викторию одну. - простите, сестра, это все моя вина, - послушник появился из ниоткуда, обнял себя за локоть за спиной и стрельнул глазками невинно-безучастно, - взял на себя смелость чуть-чуть обновить сборник песен. не знаю, можно ли так сказать... ревущий из колонки губин, сравнивающий представительниц слабого пола со звездами, обновкой вряд ли считался. до него пела милявская, и под нее шевченко ушла восвояси. наглое своеволие, дима это и сам понимал, кажется, глаза бесстыжие прятал. но виктории ругаться на него не хотелось - может, как раз из-за надутых губ и грустной моськи. или потому что песни, хоть со словами, хоть без, хоть с веселой мелодией, хоть траурные, в пациентах огонек жизни разжигали. танцевали молодые и старые, даже те, кто давно научился танцевать без музыки. активнее всех плясала верочка - вечно свежая, яркая, навсегда пятнадцатилетняя красавица, и плясала она так красиво, что вика махнула рукой на вмешательство в плейлист. - вручную песни отбирал? матвеев закивал быстро-быстро, словно от промедления зависела судьба его музыкального сборника. - ладно, пусть играет. давно пора было что-то менять. с общей комнатой было закончено. виктория придирчиво оглядела мебель, которую пришлось отодвинуть поближе к стенам, чтобы в центре получилось выставить несколько рядов стульев, велела кое-где подтереть пыль и повесить еще несколько икон, потому что дыры в обоях статусности их клинике не добавляли.

- как можно отнять жить? как можно выключить свет?

строчки догнали ее уже на выходе. ударили в спину почти натурально, да с такой силой, что на мгновение стало больно дышать.

- как можно отнять мать у ребенка, которому пять?

"лет" от полины гагариной звучало так же, как и последующие "нет, нет", а вика не старалась докопаться до чужой дикции. она и песню эту никогда не слышала, голоса чужие не все разобрала и оттаяла уже на втором куплете. - дима, выключи.

- человеку знать не дано, сколько времени будет он жить.

дима, в отличии от нее, не успел оттаять. или вовсе не замерзал, просто так, подчиненный какой-то своей воле, сверлил ей затылок, не мигая. от пристального взгляда шея мурашками пошла, и райдос вздрогнула, кулаки сжала и подлетела стремительно.

- но дано выбирать одно

- матвеев, выключи сейчас же! промахнувшись по кнопке, дима композицию просто переключил. стало лучше, кажется, только сердце еще в норму не пришло, не застучало спокойно. издевательское продолжение строчки "как ему с этим временем быть - жить" пропела улыбающаяся вилма генрих, ласково перебирая волосы своей подруги, мариам, а вера плясала и плясала. повезло, что особо агрессивные пациенты не вслушивались, иначе их обуял бы праведный гнев. а там уже пробуй объяснить творцу своей судьбы, что ничего он выбирать не волен с того момента, как в этих стенах оказался. - прошу прощения, такого больше не повторится. но, если не кривить душой, чужое негодование викторию заботило в последнюю очередь. нет никакой проблемы в том, чтобы щелкнуть пальцами и кивнуть на непутевого страдальца, позволить сафроновым выполнять свои прямые обязанности. сердце бешено стучало от некрасиво подходящих ей самой слов, со всеми "как можно?" дима, казалось, это понимал тоже. во всяком случае, пока он извинялся и обещал еще раз пройтись по списку песен, виктория точно чувствовала на себе эти подозрительные, мутные глаза.

***

столы в столовой принято было занимать по одному работающему правилу: кто успел, тот и съел. и стул забрал хороший, с меньшим количеством заноз, и в соседках как минимум - не чавкающие, как максимум - умеющие складывать слова в предложения. илья урвал одновременно лучшее и худшее: деревянные спицы не то щекотали бедра, не то предупреждали "развалишься сильнее - пожалеешь", а люди за столом разговаривали. просто с ним, ильей, не хотели говорить. - приятного аппетита! - кроме, конечно, марьяны. романова зачерпнула пюре, поднесла ложку к лицу. подула, решила поесть. передумала. - не поняла. а хмурые такие почему? и ответ где? я обидела чем-то? марьяна, по правде говоря, болтала много. не больше, чем череватый, но голова и от нее побаливала. во всяком случае илья не жаловался - выбора у него как такового не было, да и если бы он вдруг отважился высказать свои "фи", лина бы его придушила. или запихнула ложку в глотку так далеко, как только могла. - приятного, - отозвалась джебисашвили, не сводя с ильи злого взгляда. - кушай-кушай, сахайя, нормально все. - да я вижу, как нормально. лина скривилась. илья ее чувства понимал, сам не рад сидеть здесь и хлеб делить, притворяться, что все в порядке. он вообще жертва ситуации и длинных марьянкиных рук, которые схватили его - ни больше, ни меньше - за бедро и потянули за собой. воистину загребущие. так за одним столом и оказались. дружелюбная романова, тихо посмеивающийся влад, по совместительству - сосед по комнате, злопамятная лина и он, илья. - какие-то вы скучные, я с вами больше не сяду, наверное. - это в честь чого подарунок такой, марьяш? - а ты не веселись так, скучать по мне будешь, владик, плакать и обратно звать. а я возьму и не приду! и все-таки травить себя местной стряпней под их разговоры было приятнее, чем под чье-то сопение или тяжелое дыхание. илья ковырялся ложкой в жидкой толчонке, прикидывая, вывернет его наизнанку из-за этого ужасно соблазнительного на вид обеда, и не замечал, как постепенно проваливался. не физически, к сожалению, хотя было бы славно. просто проваливался, терялся в шуме и голосах. вернулся с небес на землю, когда лина, специально или нет, толкнула под столом ногой. и зыркнула еще так раздраженно. - извини. извини, я бы повторила, - читалось легко. илья усмехнулся. - долго еще терпеть этот твой взгляд? - какой? - испепеляющий. джебисашвили громко вздохнула. полной грудью воздуха набрала, видимо, чтоб легких на долгую злую тираду хватило. илью это не трогало ни капли, влада - веселило, и одна марьяна, ничего не понимая, щурилась и мотала кудрявой головой туда-сюда. - а сам как думаешь? - лина говорила медленно, ворочая тяжелым, налившимся от злобы языком, - не стыдно вообще такие вопросы задавать? - мне мало за что стыдно, лин, и уж поверь, за это - точно нет. - за что "это"? - марьяна ложку на стол бросила, привлекая внимание. желтые тягучие капли разлетелись по столу. - мне-то хоть объясните, мне ведь тоже интересно! лина и илья переглянулись. глаза джебисашвили неприятно сверкнули. - ну давай. рассказывай. непонятно почему его вообще пытались уколоть. илья по-прежнему не чувствовал вины за то, что сделал, но смотреть на марьяну и пересказывать тот случай стало вдруг некомфортно. твердолобый и упрямый, ларионов схватил корку засохшего хлеба и активно зажевал, чувствуя, как цепляет горло ржаной проволокой. ну и гадость. - так и думала, - губа у лины довольно дернулась. и пюре, и факт того, что в неволе людям мозги отшибает настолько, что они бы серийника выпустили, нет, с ним бы счастливо под руку сбежали, и похуй, что тебя потом в лесополосе задушенную найдут, потому что серийник за пару дней в дурке не меняется, - вот что гадко. но вряд ли лина вообще думала об этом. - это правда? марьяна слушала внимательно. когда болтала, казалась такой несерьезной, а потом собралась вмиг. илья ее взгляд вытерпел стойко, гордо вздернул подбородок, приготовившись уже получат свой ушат говна за крысятничество. потом марьяна посмотрела на лину, на влада, а илья повторил за ней. и пока лина сердилась, череватый залез в сахарницу по локоть и прямо в ладонь забирал горстку сахара. ядрено-сладкой крошкой он посыпал картофельное пюре, и илья резко осознал, что безумцы бывают разные. - я бы тебя с твоими щами кислыми тоже в народ не выпускала. марьяна, в которой лина искала поддержку и сочувствие, пожала плечами и повернулась к ларионову, как ни в чем не бывало. - но в следующий раз меня возьми, илюш, не чужие друг другу люди! - да ты тут всей больнице не чужая. с любым чуть что согласна? - все мы попадем в ад. только я за блуд, а ты, линка, за зависть. девушки сцепились языками, и в их яркой перепалке растворилось урчание живота. илья по-прежнему скептично разглядывал месиво на свое тарелке. потом взглянул на сладкую бурду, которую череватый уплетал за обе щеки, на долю секунды задумался. в итоге скривился. влад его выражение лица заметил. вытер уголок рта рукой, улыбнулся широко, искренне. - да не очкуй ты, жри. я тебе вон, в тарелку хотел плюнуть, когда в столовой дежурил, правда линка отговорила. и в этом признании искренности тоже хоть отбавляй. ларионов зачерпнул жидкую картошку и отправил ложку за щеку, медленно-медленно пережевывая. - пришлось просто руками толчонку твою помять. ну не пялься ты так, господи боже, живой же, ну и хуй с ним. - ты не мог точно знать, - илья остановился, проглотил пережеванное, - что именно эта тарелка мне попадется. влад пожал плечами. - так я все мял, мне не жалко. после такой неслыханной щедрости есть стало значительно тяжелее, а лина смеялась в открытую, нагло и злорадно, но желудок ныл, и илья сдался. зачерпнул еще под пристальным наблюдением череватого и зажевал вновь.

***

- мне пришлось выстоять ужасно длинную очередь, чтобы попасть к тебе на прием. диме не удалось оторвать гецати от кучи бумаг даже своим громким насмешливым голосом. он поправил непослушные волосы, остановился перед склонившим голову костей. - шутка. к тебе никто, кроме меня, в гости не приходит. костя отозвался равнодушным мычанием. дима от своей цели растормошить и добиться внимания не отступал. - завтра праздник, слышал? двадцать первое, костя. ровно двадцать один день, то есть три недели, как наступил сентябрь. молчание. шелест новой бумажки, которую гецати взял в руки. дима скрестил руки на груди. - вика позвала несколько церковнослужителей с соседнего монастыря. как думаешь, сколько из них педофилов? - что? костя дернулся так, словно его ударили или, на худой конец, схватили за шкирку и встряхнули. нахмурился, не веря в услышанное, а дима радостно хлопнул в ладони и присел на край стола, звонко шлепая себя по бедру. - ура, слух еще работает. правда, довольно выборочно. интересно, почему именно это услышал, не правда ли? весь прогресс, которого матвеев добивался, пошел по одному месту - костя тяжело вздохнул и уткнулся в бумажки вновь. дима почувствовал себя домашним котом, которого вдруг стали игнорировать, причем так неожиданно и обидно, от возмущения аж в глотке защипало. к счастью, наглости в нем оказалось предостаточно, и матвеев подцепил рукой колючий от щетины подбородок. на себя дернул, заставил на себя посмотреть. - дядя доктор не в курсе о манерах? - дима нахмурился, царапнул ногтем горячую щеку, - я перед кем распинаюсь вообще? - если есть какие-то жалобы, я слушаю. приличия ради костя выждал секунд десять и, не услышав ничего дельного, стряхнул с лица чужую ладонь и отвернулся. - мне нужно пораниться, чтобы айболит на меня посмотрел? глазу было тяжело зацепиться хоть за что-то острое. гецати, стоит отдать ему должное, держит стол в чистоте и порядке, хлам выбрасывает своевременно. но диму, решительного и не собирающегося сворачивать с намеченного пути, это не остановило. он схватил из подстаканника ручку и надавил на белую мягкую ладошку, с силой повел вниз, к запястью. чужие руки не дали навредить себе, молниеносно потянули на себя. кожа осталась просто безнадежно перепачкана синей пастой и самую малость припухла. матвеев бы расстроился, в самом деле, но улыбка сама по себе расплывалась на губах. костя находился непозволительно близко, костино дыхание щекотало губы и костины глаза смотрели внимательно, строго. долгожданное внимание. - ты ведешь себя как ребенок, - едва ли не по слогам произнес, отказываясь выпускать из своей хватки. дима на пробу дернул кистью. его запястья сжимали крепко, смуглая кожа красиво смотрелась на белых, почти что бумажных по цвету кистях. - заметь, ситуация повторяется. костя изогнул бровь. - я говорю о педофилии - ты реагируешь. я веду себя как ребенок - ты реагируешь. - дима шкодливо улыбнулся. - первый раз - случайность. второй - совпадение. а третий, костя... гецати на подкол закатил глаза. убедившись, что никто никому вредить не собирается, убрал руки и поправил ворот свитера, что неожиданно показался чересчур тесным. - ты пришел просто побесить меня? - побесить? - в притворной обиде матвеев приложил ладонь к сердцу и надул губы. - да ты без меня плесенью зарастешь, доктор, потому что никто к тебе не ходит и никто тебя не любит, кроме меня. и то я под вопросом после вчерашнего... он ловко спрыгнул со стола, разгладил скомканную ткань. - но, вообще-то, пришел по делу. какие дела у димы внезапно появились на ночь глядя, еще и с главным врачом больницы, костя не понимал. но, скрестив руки на широкой груди, кивнул, показывая высшую степень заинтересованности и терпения. - как я уже сказал, завтра праздник, к нам придут гости, - дима принялся загибать длинные музыкальные пальцы, расхаживая по комнате, - не просто гости, мой недогадливый коллега, а пиздец какие гости. костя не поверил своим ушам. сощурился, как будто это могло помочь, подался вперед, а дима, не обращая внимания, продолжал. - в общем, все легко и просто: нужно сделать так, чтобы все увидели, как плохо справляется вика, потом увидели, какой замечательный я и какой замечательный ты. я думаю, хватит даже наших показаний, потому что нас уже двое, но в теории, - матвеев ухмыльнулся, - в теории можно и живые доказательства предоставить. вон у нас умирающие лебеди по больнице расхаживают, их и покажем. можешь не забивать себе голову лишними вопросами, я все сделаю сам. он выдал все на одном дыхании, как будто бы не прерываясь на вдохи и выдохи. остановился напротив, улыбаясь довольно, уперся руками в ровную поверхность стола и наклонился. костя и сам не дышал все это время, кажется. - ну? что скажешь, тимурка? - я просил не обращаться ко мне так. дима и прежде порывался назвать его настоящим именем. изредка проскакивала старая фамилия. тогда костя его одергивал, а дима очаровательно краснел, клялся, что не ошибется. не наврал, не ошибся. дразнил намеренно, прикусывая полную губу. косте захотелось повторить своими зубами эти маленькие ямки от его зубов. - из всего, что я сказал, тебя зацепило только это? - димины глаза опасно сузились. - я начинаю терять интерес. - зачем тебе это все? гецати не пугался этой резкой смены имиджа, как он мягко обозвал эволюцию маленького послушника. он, скорее, агрессивно недоумевал и даже грустил. тяжело наблюдать за тем, как в светлых умах селится и прорастает циничность и грубость, и куда тяжелее суметь на это все среагировать. дима выглядел таким пустым и сухим, как будто на него уже и не повлияешь. - тебе не нравится вика, вике не нравишься ты. - ты прав. но это только наше с ней дело. ты тут при чем? - мне не нравится ходить под кем-то, - матвеев пожал плечами, - но лучше ходить под тобой, чем под ее каблуком, разве нет? активный, костя даже сказал бы гиперактивный, дима снова рассеялся на столе. закинул ногу на ногу, педантично разгладил складки на коленках, не глядя в сторону гецати. константин покачал головой. - врешь. - а ты не такой тупой, как я думал. сразу же потеряв потребность в разглаживании своей ткани, дима резко развернулся к нему вполоборота. оглядел внимательно сверху-вниз, изучая, ушел вглубь себя. самое странное, что костя даже не чувствовал его бегающих глаз - тот смотрел будто бы сквозь. - времени слишком мало, чтобы я тут тебе душу изливал, - подытожил дима, склоняя голову вбок. его растрепанные, выбившиеся из укладки волосы попали на лоб, но длины не хватало, чтобы эти черные проницательные глаза прикрыть. - ты со мной, айболит? с ним договаривался кто-то другой, взрослый и сильный, не дима. или же косте было слишком удобно воспринимать его как вечно зеленого и несмелого подростка. - яиц-то хватит с райдос тягаться? - костя хмыкнул. - я с ней который год воюю, теперь еще ты будешь? - так может, это тебе яиц не хватает? взрослый и сильный, откровенно наглый и хамоватый дима косте нравился меньше. гецати захотелось протянуть руку, чтобы почувствовать на ней эти острые зубы... - и что, вику сместить хочешь? думаешь, лучше нее будешь? - разумеется, костик, - дима оскалился, уже чувствуя, к чему все идет. - как минимум аудитория меня мягче примет. меня все любят. ...чтобы почувствовать на ней эти острые зубы и с легкостью их обломать. до последнего выбить, надавить пальцами на кровавые десна и попросить сказать "а", как делают хорошие доктора.