Одно новогоднее чудо для Чонина

                           Чонин не помнит, когда у него был последний выходной. Работа поглотила его настолько, что в снятый за городом дом в канун Нового года он поехал прямиком из офиса, так еще и в пятницу, чтобы точно, вот наверняка собрать все пробки в городе. А вдобавок чтобы приехать в темноту и полупустую деревушку в строгом костюме под распахнутым пальто и очках, готовых приморозиться к переносице, так еще и с портфелем, полным рабочих документов, и рюкзаком с пижамой с мишками наперевес. А еще, конечно, оленьими рожками, которые на него нацепили с самого начала рабочего дня коллеги. Для настроения.       Оглядываясь на объем проделанной работы за последние недели уходящего года, у Чонина из настроений только желание упасть в ближайший заботливо наметенный природой сугроб и спать. Просто спать.       Но вместо этого ему любимые друзья придумали занятие повеселее. Точнее один конкретный лучший и любимый друг.             — Джисон?! — Чонин шипит в трубку, боясь, что если повысит голос, то все маньяки сбегутся сюда, в эту крохотную точку света под тусклым фонарем, где он замерзает под падающими снежинками. А помирать Ян не собирался! Он ведь не зря смог пережить рабочую неделю (как и весь год в целом) и представил сегодня еще и проект за пять минут до того… как оказаться в хуево-кукуево… Жалко, что ради такой кончины он положил столько сил на работе. Но голос Джисона вырывает его из вихря мыслей.       — Видишь! От дома с флюгером тебе налево и ещё через четыре дома направо! — голос Джисона перекрикивает музыку, а Чонин вымученно стонет.       — Какой нахер флюгер, хен?! Тут темнота и ни одного нормального фонаря! — Чонин усердно всматривается в черное небо, которое перекрыто контурами черных острых крыш, на которые опускается мягкий пушистый снег. Безнадежно!       — Нашел!? Теперь направо! — Джисон иногда прерывается на смех. Его явно отвлекают. И Чонин искренне рад, что хоть кому-то весело. Но его задницу подмораживает уже конкретно, как и нервы.       — Ты же говорил налево! — но ответа не следует, только смех, поэтому Чонин раздраженно сбрасывает звонок. По идее… Он должен найти их по звуку. Ян прикрывает глаза и старается в звенящей снежной тишине и гуле одиночных машин у далекой дороги распознать музыку или крики Хана. И, кажется, ему улыбается удача.       Чонин крадется в темноте, мягко ступая по белому покрывалу, с удовольствием подмечая, что музыка становится громче. Значит, он на верном пути. Снег приятно ложится на опухшую за рабочий день голову, и Чонин выдыхает холодный воздух, сбрасывая тяжесть дня. Рождество в этом году прозвали белым из-за снега, и Чонин рад, что и Новый год будет таким красивым. Он даже на несколько секунд замирает, оглядывая тихий мягкий мир вокруг. Хуево-кукуево от этого, конечно, никуда не девается, но хотя бы взгляд радуется.       Когда он радостный выскакивает из-за поворота, надеясь уже увидеть злосчастный дом для «грандиозной тусовки на все выходные в честь Нового года» (разумеется, цитата Хан Джисона), то носом бьется обо что-то.       Короткому и писклявому «ой» Чонина вторит чей-то испуганный вскрик.       Сознание Яна успокаивает своего не пришедшего в себя и довольно непутевого хозяина, что маньяки так не кричат, поэтому можно открыть глаза.       — Хен?! — Чонин во все глаза смотрит на кудрявого парня, прижимающего к груди побрякивающий ящик пива.       — Чонин! — Чан тут же ослепляет улыбкой, прогоняя ночь. У Чонина сердце стучит ужасно сильно: серьезный старший менеджер Ян всегда теряется рядом с не менее серьезным Бан Кристофером Чаном, который уже много лет является тайной влюбленностью серьезного и трудолюбивого старшего менеджера Ян Чонина.       — Привет, Чан-хен, — Чонин впервые за последний час радуется темноте: она скрывает его красные щеки. А снег, он очень надеется, не дает Чану разглядеть, как зрачки тут же разъехались до размеров черной дыры от одного лишь присутствия старшего рядом.       — Ты заблудился? — Чан всегда его быстро считывает, поэтому радостно кивает в сторону дома, через окна которого льется радушный желтый свет, а на крыше которого мило мигает разноцветная гирлянда. — Мы все тебя заждались. Даже пиво успели выпить от скуки. Пришлось за новым ходить.       — Джисон-хен? — Чонин сжимает губы и осуждающе качает головой.       — Он, — а вот Чан опять смеется, и Чонин вместе с ним. Никогда не может устоять и воспротивиться этой улыбке старшего...       Они начинают бутылку пива прямо по дороге, посмеиваясь и дразня друг друга, пока по очереди глотают теплый алкоголь. Иногда Чонин отпускает себя, особенно рядом с Чаном, поэтому он легонько пихает его в бок, подталкивая в объятия пушистых сугробов. Но Бан ловкий, сильный и изворотливый, поэтому в сугробе почти что оказывается серьезный и влюбленный старший менеджер господин Ян. "Почти" просто потому что Бан Кристофер Чан умеет абсолютно всё: и держать одной рукой ящик пива, и ловить другой непутевого Ян Чонина, который на ногах не стоит на скользких дорожках, и заставлять сердце непутевого пробивать ребра. Чонин смущенно отхлебывает те остатки пива, которые еще не расплескались, и бурчит тихое "спасибо".       — Всегда, Нин-и, — такое уверенное от Чана, а его ослепительная улыбка и подмигивание плавят сердце на снегу. Но Ян старается, изо всех сил старается не показывать этого, и просто благодарно кивает, снова прижимая горлышко бутылки к губам.       Чонину всегда нравились их отношения: легкие, дружеские, без ощущения разницы в возрасте и лишней формальности. Но Чан всегда нравился ему куда больше.       К сожалению, дорога подходит к концу, разделенная одна на двоих бутылка пива летит в мусорку, а Чонина затаскивает в свои объятия Хан Джисон.        — Ян Чон-и-и-и-и-и-и-и-и-и-н! — Джисон обхватывает его шею сильными руками и притягивает к себе, звонко чмокая в макушку.       — Хен! — Чонин брыкается, даже бросает портфель в снег в борьбе за свою жизнь и кристальную непорочность щек. Поцелуи — это серьезно. И он не готов просто вот так вот раздавать их направо и налево... — Хен!       Чонин кривится сильнее, но Джисон не поддается, продолжая обнимать и оглаживать. А тут еще Хенджин материализуется. И на секунду Чонину кажется, что он спасен, потому что Хван вырывает его из лап надувшегося Джисона, но тут же притягивает к себе, делая длинными пальцами на голове серьезного Ян Чонина гнездо. Он зарывается носом, вдыхая аромат шампуня, и обнимает крепко.       — Очень вкусно пахнешь, Чонин-и, — Хенджин сильнее путает ему волосы и смеется, продолжая удерживать в объятиях.       Чонин лишь вздыхает тяжко и сдается, особенно когда их взгляды с Чаном встречаются, и самый старший в их компании просто разводит руки в стороны, посмеиваясь с рядом стоящими Чанбином и Феликсом, которые жмутся друг к другу и смеются над тем, как Хенджин и Джисон продолжают бороться за серьезного менеджера Ян Чонина.       — Сон-и... — Джисон замирает, когда чьи-то руки оказываются на его талии и отрывают от Чонина. Взгляд его тут же туманится, а щеки краснеют.       — Минхо-хен... — Хан забывает о Яне, поворачиваясь в цепком кольце рук, и тут же виснет на своем парне. А Ли Минхо подмигивает Чонину и уводит Джисона обратно в дом, давая Чонину несколько секунд для свободного дыхания. Но он, конечно, не забывает про Хван Хенджина, с заливистым смехом подбирающегося ближе. Они все обожают своего младшего, но эти двое... Эти два хена еще и тискать его обожают.       — Хенджин, — спокойный ровный голос заставляет Хвана вытянуться по струнке и замереть в жалких сантиметрах от Чонина. Но приблизиться он уже не смеет. — Дай ему зайти в дом после дороги, Хенджин-и.       — Хорошо, Минн-и, — и Хенджин отступает, послушно подходя к Ким Сынмину, радушно сверкающему улыбкой Чонину.       — Спасибо, хен, — Чонин подбирает портфель, стряхивая с него пушистый снег. И краснеет по самые уши, когда вместо ответа Сынмин мычит ему что-то нечленораздельное сквозь страстный поцелуй, в который его уже утащил Хван.       — Хоть бы ребенка постеснялись, — Чанбин тянет хихикающего Феликса за руку в дом и демонстративно громко кашляет, проходя мимо продолжающих целоваться парней.       — Пойдем, Нин-и, — Чан смеется, но остается рядом с ним, иногда поглядывая с задорной улыбкой. Чонин ее тоже зеркалит и заходит в большой дом, который они сняли на все выходные. До полуночи и Нового года еще целых три часа, и Чонин думает, что он даже, может быть, успеет принять душ и привести себя в порядок, но Хан Джисон затаскивает его в гостиную, торжественно вручая новую бутылку пива и не отпуская от себя больше. На Минхо машет рукой, выгоняя его на кухню за чипсами и чем-нибудь существенным для любимого тонсэна.       Чонин закатывает глаза, но остается на месте. Делает глоток пива и проваливается в мягкость диванных подушек и болтовню своих хенов. Он, может, и кривится иногда, но любит их всем сердцем. Поэтому сейчас с горечью пива на языке и улыбкой на губах обводит их всех взглядом и чувствует небывалое тепло. Он очень рад провожать этот год и встречать новый с ними. Спасибо Хан Джисону.       Ян в порыве чувств даже обнимает его мимолетно, вызывая ступор и новый взрыв смеха всех вокруг.       И Чонин смеется вместе с ними.       Феликс жмется к Чанбину, Хенджин препирается с Сынмином, сидя у Кима на бедрах и сжимая воротник его идеальной белой рубашки, а Джисон без умолку болтает, веселя всех, и кутается в объятиях Минхо, который трется носом о его шею, иногда добавляя колкие и забавные детали в его рассказ об их последней поездке в кемпинг. На истории про то, что белка стащила трусы Джисона, которую Минхо любезно рассказывает, перебивая своего парня, все снова громко смеются, а Джисон пыхтит и ерзает, краснея круглыми щеками.       Чонин отпивает уже теплое пиво и морщится, но продолжает улыбаться. Алкоголь приятно скользит по напряженным нервам, плавно и тепло растирая их, помогая отпустить тяжесть последних дней и провалиться в выходные. Он прикрывает глаза, наслаждаясь тем, как вокруг галдят самые близкие для него люди.       А потом Хенджин с Джисоном опять цепляются языками, начиная яростно спорить из-за чего-то, и Хан рядом вскрикивает, отчего Чонин открывает глаза.       — Сон-и... — Минхо шипит, когда Джисон вырывается из его рук, намереваясь подобраться к заливающемуся смехом Хенджину. И, на удивление, Хан вырывается. Хотя, возможно, Минхо просто решает больше не держать его, потому что Хван язык показывает и, по всем показателям, зарывается и нарывается. Поэтому Джисон срывается с места, несясь разъяренно на высокого блондина, тут же убегающего, но продолжающего смеяться.       — Блять! — Хван при всей своей пластичности и грациозности ужасно неуклюжий, поэтому цепляется за ковер и падает с грохотом на пол.       — Ага! — а Хан тут же оказывается на нем, начиная щекотать.       Хенджин верещит, Джисон светится от счастья и продолжает, а Минхо и Сынмин лишь обмениваются спокойными взглядами и скрещивают на груди руки. Их парни как всегда.       Чонин улыбается тоже, а еще ловит взгляд Чана на себе, и начинает улыбаться еще шире.       Может быть, ему кажется, но между ними, возможно, происходит какой-то немой диалог, в котором тепло разливается по всей комнате. Чан будто спрашивает, в порядке ли он. И Чонин в порядке, особенно когда на него смотрят с такой теплотой. И потом улыбается шире, до ямочек. И Чан повторяет эту улыбку, демонстрируя свои.       — Тык, — может быть, это пиво, а, может быть, усталость, но Чонин подползает к нему на другой край мягкого дивана и тыкает пальцем в щеку, туда, где совсем недавно была такая милая ямочка. — Привет, хен.       Чонин улыбается, уплывая сильнее от счастья от того, что они рядом. А Чан подставляет другую щеку, выжидающе смотрит на Чонина.       — Тык, — Ян касается и другой ямочки, чувствуя гладкую теплую кожу под подушечками. Чан тихо смеется, содрогаясь всем телом в мягком вибрирующем смехе. И вся возня Хенджина и Джисона меркнет перед тем, что Чонин слышит его смех. И он совсем не может себя сдерживать, когда подползает ближе и укладывает голову на плечо хену. Просто так удобнее.       Бан еще раз усмехается, передавая вибрацию и телу Чонина, и позволяет остаться рядом, замирая, боясь потревожить прикрывшего глаза Чонина.       Отчаянный вопль прямо в лицо "Ян Чонин" заставляет Чонина подпрыгнуть на месте.       — Ян Чонин! — Хенджин продолжает кричать, а Сынмин рядом лишь со спокойной улыбкой трясет его легонько за плечо, призывая проснуться.       — Хенджин, заткнись, пожалуйста, — Чан рядом сонно потирает глаза, и Чонин краснеет, понимая, что они уснули в обнимку.       — До нового года пять минут, — Сынмин протягивает им по бутылке пива и кивает в сторону часов. Действительно, осталось пять минут.       А затем Ким оставляет их, утаскивая смеющегося Хенджина целоваться под омелой. Правда, перед этим Хван опять начинает потасовку с Джисоном в борьбе за поцелуйное место...       Но Минхо подхватывает своего парня под ягодицы и уносит целоваться в сторону огромной сверкающей елки. Джисон выглядит очень довольным.       — Три!       — Два!       Чонин стоит в кругу своих друзей и отсчитывает последние секунды ускользающего года. Они все рядом, все улыбаются друг другу, держатся за руки и смеются, выкрикивая цифры. Но за секунду до нового года Чонин слишком остро понимает, что они все парочки и держатся за руки со своими половинками, целуются с ними, встречая окутанные волшебством секунды нового года, а он...       — Один!       Теплая большая ладонь обхватывает его длинные пальцы, и он смотрит глупо вниз, а затем наверх, на ее обладателя. Чан улыбается ему своей солнечной австралийской улыбкой и чокается с ним своей бутылкой. И они все пьют.       — С Новым годом! — смех со всех сторон.       Чонин не выпускает руку, не одергивает, но и не наслаждается этим прикосновением. Хотя сердце, конечно, и пропускает запоздало удар. Но Чан хороший.       Чан добрый и радушный, теплый и милый. Чан общительный и тактильный. Со всеми. Поэтому вряд ли для него это прикосновение значит столько же, сколько и для Чонина, хватающегося за его ладонь всю первую секунду нового года.       Чан держит долго, и Чонин не вырывается, но затем прикосновение всё же распадается. И он не удерживает, лишь убеждаясь, что Чан просто слишком хороший. И это ничего не значит. Как и то, что вместо прикосновений пальцами он теперь обнимает Чонина и шепчет в висок "с Новым годом, Нин-и".       — С Новым годом, хен, — Ян преодолевает дрожь и быстро обнимает в ответ. Даже если ничего и не значит, он все равно прижмется на одну секундочку ближе.       А потом объятия прекратятся. Но Чонин продолжит улыбаться своему любимому хену. Просто потому что по-другому не может.       Как и не может противиться и другому своему любимому хену, когда Феликс робко подходит ближе и тянет его танцевать.       — Пожалуйста, Чонин-и-и, — глаза у Феликса большие-большие, а губу он выпячивает жалостливо. И Чонин, конечно, не выдерживает, соглашается, отрываясь от пространства Чана.       — Чисто сработано, Ликс, — Хван тут же оказывается рядом с ними на импровизированном танцполе и дает "пять" смеющемуся Феликсу.       — Феликс-хен! — но возражения Чонина тонут в музыке и новой волне смеха. И Чонин позволяет себе утонуть, танцуя с ними.       И в какой-то момент, в какой-то робкий и тонкий момент, завладевающий всем его существом, Чонин растворяется в этой вибрации музыки, смехе друзей и танцах. Он хватается за хенов, выплясывая безумные танцы. Повторяет волну всем телом за Хенджином, тут же взрываясь хохотом и падая на пол от приступа смеха, пьет еще бутылку, другую. Они все пьют. И Чан тоже, поблескивая взглядом на него с дивана или же присоединяясь к их сумасшествию. Чонин краснеет сильнее, когда сталкивается с ним глазами, но выгибается круче, стараясь. Возможно, что-то в его спине не особо хорошо хрустит при новом, как ему кажется, изящном движении. Но Чонин видит, как Чан прикусывает губу, хотя и продолжает широко улыбаться. Просто сегодня хочется немного сильнее верить, что так только с ним.       Спустя время Чонин действительно валится на ковер от смеха, и Феликс тоже бросается на него. Они задыхаются в словах песни, а щеки красные. И Чонин даже забывает, что он всё еще в офисном костюме. Ему немного пьяно, но очень-очень счастливо. Правда, голова немного кружится.       — Хочу подышать воздухом, — он жмется губами к мокрому виску Феликса, осторожно снимая его с себя, и выходит на открытую террасу, ведущую во внутренний двор.       Снежинки тут же липнут к горячей коже, отчего Чонин вздрагивает, а влажное от танцев и духоты тело начинает быстро остывать. Это очень приятно, но слечь с простудой в первый же день нового года не хочется, поэтому Ян с большим рвением кутается в заботливо сложенный на большом плетеном кресле плед. А заодно подмечает уличный очаг, оборудованный почти что всем для того, чтобы разжечь огонь. Даже бревнышки рядом сложены аккуратно стопочкой.       Чонин сначала косо смотрит на них, соображая, как бы сделать, потому что из всей дикой природы в его жизни ему приходится сталкиваться только с госпожой Пак из бухгалтерии. Та еще змея. В остальном опыта и навыков выживания у Чонина не то чтобы и очень много. Но ветер пробегается по всей коже, оставляя мурашки, и Чонин решает, что пора разводить костер.       Он решает довериться отсутствующим инстинктам и собирает всё необходимое: начинает с кочерги, которую ставит ровненько у кресла, даже жидкость для розжига находит, а потом переходит к тщательному выбору бревнышек. Он рассматривает каждое полено, крутит его в руках, выбирая самые массивные, чтобы было потеплее и горело подольше. И тоже аккуратно и поплотнее складывает их внутрь очага, стараясь хорошенько прижать друг к другу.       Довольный проделанной работой он улыбается ярко, но поливает дерево жидкостью осторожно, морщась от неприятного запаха, а затем чиркает спичкой, бросая ее вниз. Огонь красиво очерчивает дугу, касаясь дерева, которое тут же начинает гореть.       Сначала всё, кажется, идет неплохо, и Чонин завороженно наблюдает за тем, как жидкость вспыхивает под натиском пламени. Ян почти в ладоши хлопает, немного нетрезво покачиваясь из стороны в сторону от радости, но затем улыбка сползает с его лица точно так же, как огонь сбегает с поленьев куда-то... вниз... Чонин хмурится и тянется к кочерге, тыкая беспомощно деревяшки. Но ничего не меняется: огонь где-то внизу и чуть тлеет. Чонин снова тыкает, но результат всё тот же...       — Огонь должен дышать, — от низкого шепота прямо в ухо Чонин подпрыгивает, замахиваясь от страха кочергой. — Тише, тише, Нин-и!       Чан складывается от смеха, когда Чонин замирает с кочергой в руке и хлопает раскрытыми глазами.       — Чан! — забывается от страха. — Я испугался, хен!       — Прости! Прости, — Чан продолжает смеяться, но кочергу у него из рук забирает. — Нужна помощь?       Он кивает на слабенький костерок и понимающе улыбается. Чонин лишь закатывает глаза, обреченно выпуская воздух из легких, и падает в кресло, кутаясь в плед сильнее.       — Оно вроде хорошо шло, — он смотрит, как Чан аккуратно двигает деревяшки. — А потом раз... И перестало.       — Тут слишком толстые поленья, — Бан аккуратно выкидывает из костра парочку потемневших пухлых брусочков. — Огонь с ними не разгорится, и их нельзя так близко складывать. Нужно место, свобода и время.       — Понятно, — Чонин опирается на колени, подпирая щеки ладонями, и внимательно следит за Чаном. Тот сосредоточенно колдует над костром, чтобы с тихим счастливым возгласом хлопнуть в ладоши.       — Ну вот и готово! — Чан отступает, демонстрируя Чонину разгоревшийся сильный огонь, который с удовольствием облизывает уже распадающиеся под его натиском деревяшки.       — Вау, хен... — Чонин хлопает глазами и восхищенно смотрит на Бана.       — Пустяки, Нин-и, обращайся, — Чан смеется тихо и тепло и опускается в кресло рядом с ним.       — Спасибо, — выставив ладони поближе к огню, Чонин наслаждается теплом, обнимающим заледеневшую кожу.       Он погружается в тишину вокруг и кутается в уют ночи, разрезанный жарким рыжим пламенем, от которого щекам тепло. Он так заворожен этой красотой первой ночи нового года, что даже не замечает сперва внимательного взгляда Чана, который тот с него не сводит.       — Хен, ты чего? — Чонин смущается и ерзает, стараясь спрятаться в большом жарком пледе от пытливого черного взгляда.       — Ничего, просто, — Бан усмехается и отводит глаза, тоже наблюдая за пламенем, кочергой постукивает по полену, чтобы оно быстрее развалилось. — Как на работе?       Чан приподнимает уголки губ, и Чонин расслабляется, окунаясь в дружескую беседу и долго-долго выдыхает.       — Я так заебался... — Ян закидывает голову на спинку стула под смешки Чана и устало смотрит на звездное небо.       — Так всё плохо? — Чан тоже откидывается, наблюдая за сверкающими звездами.       — А у тебя будто не так, начальник отдела господин Бан? — Чонин поворачивается в его сторону. И Чан просто кивает.       — Заебало, — Чан усмехается, и Чонин отражает эту ухмылку.       Они разговаривают о работе. Точнее Чонин откровенно жалуется, выкатывая всё, что так накипело и довело за последние месяцы. Чан понимающе кивает и тоже рассказывает. Они смеются, и Чонин отпускает всю тяжесть, оставляя ее в прошлом году. Сейчас он с Чаном, и ему так хорошо.       — Ты такой красивый.       — Что? — за своими мыслями Чонин упускает нить разговора и вообще не слышит, что сказал ему старший. Поэтому сейчас во все глаза смотрит на почему-то очень серьезного Чана.       — Красивый ты, говорю, — Чан смотрит немного странно, глаза блестят. Но Чонин списывает на алкоголь. Потому что он уж точно выпил много. Правда, про Чана не особо помнит. Но наверняка алкоголь! Потому и говорит такое... всякое.       — Спасибо, хен. Ты тоже, — сердце смущается, но Чонин говорит. Наверное, он вкладывает в эти слова куда больше, чем Чан. Но Чонин всё равно говорит, потому что они же оба пьяные, поэтому не вспомнят. А ему давно хочется, очень хочется завалить хена комплиментами. — Очень.       Добавляет тихо, но Бан всё равно слышит и хмурится.       — Брось, я же знаю, — Чан отмахивается.       И это режет сердце Чонину. Он знает, что Чан много думает такого... неправильного... О себе, своей внешности, талантах, навыках... И Чонин очень злится от этого. Особенно сейчас.       — Хен... — голос, даже на удивление Чонина, становится низким, почти рычащим. Чан тоже это чувствует и вздрагивает. — Не смей так говорить. Ты. Красивый.       — Чонин, — Чан сбрасывает оцепенение, вызванное переменой в поведении младшего, и задорно отмахивается, намереваясь свести всё в шутку. — Перестань.        — Хен... — рычания всё больше, а алкоголь в крови вспыхнул пламенем. — Перестань ты.       — А то что? — Чан смеется, щурится, уже точно шутя и веселясь.       — Я тебя укушу, — первое, что в голову приходит. И Чонин даже не успевает покраснеть, потому что Чан хмыкает вызывающе.       — Ой, страшно! Ну давай, — он сам наклоняется ближе, обнажая шею.       Чонин не знает, почему шею. Почему укусить. Не знает, что он вообще делает и почему это всё делает Чан. Но наклоняется ближе, приближаясь к толстой пульсирующей венке на шее. Он ее видит, а губы уже горят, примагничиваясь к светлой коже. Она такая светлая по сравнению с Чонином. И Яну всегда хотелось узнать, какой будет контраст, если он положит свою ладонь на щеку Чана... Или его шею? Пальцы покалывает от желания, но он помнит про "укусить", поэтому кусает свои губы в нервном напряжении. И всё ближе и ближе приближается.       Чан сглатывает, отчего кожа на шее двигается вслед за кадыком, но не отстраняется. У Чонина даже дыхание перехватывает от осознания, как близко он всё это видит и как вообще близко находится к Чану. Губы сами собой почти что уже добираются до шеи. Еще несколько сантиметров. Чонин чувствует, как его дыхание отскакивает от тела Чана, возвращаясь к нему горячей волной.       В последний раз кусает нижнюю губу, потому что в следующую секунду она уже должна прикоснуться. Прикоснуться к Чану.       — Вот вы где!       Дверь на террасу с грохотом открывается. И они выпрямляются, отстраняясь резко друг от друга. Чонин непонимающе смотрит на Чана, а тот возвращает ему очередной нечитаемый темный взгляд.       "Это всё алкоголь" — Ян успевает убедить себя в этом, прежде чем их находит Хан Джисон и наваливается на Чонина со спины. За ним следуют и все остальные, вытекая из душного дома, плавно перетекая на зимнюю улицу к костру. Они рассаживаются вокруг огня, и постепенно разговоры становятся мягче и приглушеннее, каждый разговаривает в парах или тройках о своем. Чонин иногда ловит взгляд Чана, но вопросов не задает. Внимательно вглядывается вместо всего этого в мир вокруг, слышит журчание беседы и смотрит, как падающие редкие снежинки сгорают в жаре костра.       Тихо, мягко и хорошо.       Вот только Хан Джисон не отлипает, даже когда его парень проходит мимо, после того, как поправил несколько головешек.       — Хен! — Чонин жалобно хнычет, призывая спасти себя. Но Минхо лишь улыбается и вскидывает руки вверх, спокойно присаживаясь рядом с Ханом у импровизированного очага. Греется и фырчит, довольно посматривая на то, как его обожаемый парень становится не его проблемой и виснет на Ян Чонине еще сильнее, в слепом обожании обнимая младшего и не выпуская до глубокой-глубокой ночи, пока не приходит время делить комнаты.       И вот тут Чонина ставят перед шокирующим фактом: его вполне нетрезвое и уставшее тело будет спать в одной комнате с Чаном, потому что… Они единственная не-пара в их компании, а в доме всего четыре комнаты, где можно было бы выспаться и не сломать себе шею.       Они могли бы поспорить, но, во-первых, Хан Джисон был непреклонен, а, во-вторых, все были слишком уставшие и охмеленные, чтобы продолжить делить кровати. Поэтому…       Поэтому Чонин неловко натягивает пижаму с медвежатами, пока Чан в ванной, и ныряет под одеяло, тут же отворачиваясь к стенке и стараясь побыстрее заснуть. Но грохот сердца не дает, особенно когда скрипит дверь и Чан заходит в комнату. Чонину и смотреть не надо — узнает по дыханию.       — Нин-и, — от прозвища мурашки по спине, а пальцы сжимают подушку. Чан вообще редко его так называет, и чаще всего наедине. А сейчас, вспоминая то, как они вели себя у костра... Всё ощущается еще острее. — Нин-и, спишь?       Чонин неопределённо мычит и поворачивается на другой бок, чтобы… Чтобы прикусить нижнюю губу: Чан спит в слишком открытой майке, а Чонин слишком влюблен, чтобы перестать пялиться.       Поэтому он... Пялится.       Пялится на Чана, чьи домашние черные штаны почему-то сидят слишком низко на бедрах, демонстрируя резинку боксеров так же хорошо, как и черная очень открытая майка, задравшаяся наверх, открывая кусочек живота, где пресс набухает от каждого движения. Чонин видит косые мышцы и туго сглатывает. Как же у него кружится голова. От алкоголя, конечно, усталости... И мысли, что сейчас Чан ляжет с ним в одну постель. И Чонин с трудом дышит, боясь с каждым новым вдохом слететь с катушек еще сильнее. И, если честно, возбудиться. Потому что Чан перед ним, очень близко. И очень хочется.       Но это точно алкоголь.       Чонин жмурится, прогоняя это глупое терпкое наваждение, напоминает себе, что они друзья. Даже если он не совсем и не всегда уверен, что Чан видит их только как друзей. Тот момент между ними сегодня на улице заставил Чонина задуматься... Он до сих пор не понимает, что это было. Хотя спрашивать, конечно, не будет. Да и не стоит: Чан со всеми добрый, внимательный и открытый. Конечно, иногда Чонину кажется, что он рядом с ним немного другой... Может позволить себе не улыбаться, когда устал, или же улыбается шире чем когда-либо, когда они смеются. И это дает Чонину надежду. Совсем крошечную, ведь с Баном сложно... Сложно, когда ты хороший со всеми, а в отношениях Ян никогда не видел старшего, потому и не знает, как тот проявляет симпатию в романтическом плане...       — Нин-и, ты готов? Я выключаю свет?       Голос Чана заставляет Чонина вздрогнуть и выпасть из своих мыслей, вновь вернувшись в уютную комнату, готовую вот-вот погрузиться в темноту, и Бану, стоящему в этой чертовой открытой майке всего в нескольких шагах от постели, где его ждет Чонин.       Чан улыбается Яну, морщит нос, когда тихо смеется, и на глупый, заторможенный кивок Чонина щелкает выключателем, тоже скользя под одеяло и оказываясь ближе, чем за всю их историю знакомства. Почему-то повисает тишина, а Чонин считает их дыхания.       — Доброй ночи, Нини, — Чан смотрит прямо в глаза в ночной темноте, но благодаря окну его черты видно, и снова улыбается коротко и очень мягко. У Чонина все плывет перед глазами, оставляя только эту улыбку. Они так близко, что он чувствует слова и улыбку кожей. Так тепло и мягко, как сидеть у огня, завернувшись в теплое одеяло.       — Доброй ночи, хен, — непослушный язык не сразу выдает нужную фразу, но все же Ян дарит смущенное подобие улыбки в ответ. А потом наступает тишина. И сон, в который он проваливается под размеренное дыхание Чана.       Так сладко Чонин никогда не спал. И не просыпался тоже. Он довольно урчит и трется носом обо что-то теплое, мягкое и очень вкусно пахнущее. Открыв один глаз, он понимает, что трется о майку Чана прямо на груди. Всё-таки она его приманила...       Ян в панике начинает барахтаться и путаться в одеяле, стараясь отползти и не разбудить Бана, но напрягшаяся рука на его пояснице не дает ему это сделать.       — Нин-и, — бормотания Чана хриплые из-за сна, а кудри непослушные, но он все равно приоткрывает один глаз и возвращает Чонина обратно, ближе к себе. — Можно ещё пять минуточек вот так?       — Хен… — Чонин задыхается, моргает испуганно, но сдается, пододвигаясь ближе. Может быть, Крис ещё спит?       Наверняка спит. Поэтому Чонин позволяет себе провести носом по шее. Вряд ли у него будет ещё такая возможность.       Чан довольно мычит и сильнее обвивает талию, прижимая к себе ближе. Чонин плавится в этом жаре, думая, что он будет вечность жить этим моментом. Он счастливо прикрывает глаза, утыкаясь Чану в грудь носом, и умоляет вселенную не оставлять и миллиметра между ними. Последнее, чего бы он хотел сейчас, — оторваться от Чана и перестать быть рядом.       — Ты мне очень нравишься, хен, — Чонин шепчет это, потому что не может больше держать в себе. Так тяжело быть сильным и серьезным в самых желанных объятиях. А раз Чан спит, то можно дать волю чувствам, а ещё — обнять в ответ.       — Ты мне тоже, Нин-и, — тихий смешок после бодрого и уверенного ответа и удар сердца пронзают Чонина насквозь. — Очень.       Чонин раскрывает рот, пытаясь отстраниться (и сбежать), но ладонь на пояснице не дает ему этого сделать. Как и ясные блестящие глаза, цепляющие всё его существо. Чонин смотрит на то, как Чан немного нервно кусает пухлые губы, скользит выше, по линии носа до маленьких морщинок в уголках глаз, которые тут же собираются, стоит улыбке коснуться мягких губ. Чан сияет теплом, добротой и уверенностью. А Чонин не верит.       Ему всё кажется, что он спит.       — Ты же несерьезно, да? Или ты не понял, хен... — Чонин с грустью вздыхает, догадываясь, что хен наверняка принял его слова опять под дружеским соусом. Все ведь друзья говорят, что нравятся друг другу, сжимая бедра в объятиях, да? Чонин не очень уверен в этой схеме, но Чан наверняка мог со своим добродушием всё так истолковать.       Ян смущенно смотрит на продолжающего молчать Бана, а тот выгибает бровь, ухмыляясь на чужие слова.       — Уверен?       Чан не ждет ответа, не ждет новой волны сомнений, которая может в любую секунду утащить Чонина, а целует сразу. Накрывает тонкие губы своими, прижимаясь жарко, но нежно.       — Это сойдет за ответ? — новая сладкая и хитрая улыбка, открывающая Чана с другой стороны. И у Чонина сердце трепещет, когда он ее видит, а желудок в узел сворачивается, когда ладони укладываются на его поясницу.       — Да, — Ян отвечает скромно, но обвивает руки вокруг шеи и прижимается губами, втаскивая в новый поцелуй, почти что бесстыдно. Красные щеки и трепещущее сердце того требуют, а возражения не принимаются. Поэтому Чонин целует Чана со всей сдерживаемой ранее жадностью, которая теперь как горячая лава из жерла вулкана течет неумолимо, сжигая всё на своем пути. Даже сомнения.       — Хен, а давно? — разве что несколько из них остаются. Поэтому Чонину хочется расспросить Чана обо всем. И он отстраняется, жадно облизывая губы. Хочется, очень хочется обратно, но ответ ждет.       — Довольно давно, — Чан прикусывает щеку изнутри и загадочно улыбается, вновь обнимает и прижимает к себе, чтобы губами к виску прислониться, обнять сильно-сильно. Чонин тонет в безопасности объятий, жмется доверчиво ближе, теряясь в робком и темном зимнем утре, которое будто создано только для них.       — Уже года два, Чонин, — тихий шелест голоса Бана падает на плечи, но Чонин вздрагивает так, будто ему снег за шиворот забросили. Так долго?       — Хен... — он пищит, сжимая тело Чана в объятиях сильнее, целует щеки и линию челюсти, до которой может достать губами. Теперь точно никогда не отпустит. — Так долго...       Ян даже всхлипывает, понимая, как давно он мог получить эти прикосновения и слова, но боялся...       — Ничего, Нин-и, — снова целует, теперь уже ниже опускаясь, но обнимает всё так же крепко. До губ доходит и улыбается между короткими поцелуями. — Мы всё наверстаем. И даже больше.       Чан прижимается в долгом, задыхающемся поцелуе, от сладости которого свербит под ребрами, в районе сердца, намеревающегося выпрыгнуть из груди. Чонин умоляет его остановиться и хотя бы немного успокоиться, потому что вот сейчас покидать тело совсем не выгодно. Они ведь наконец-то заполучили счастье.       — Хочу, — Чонин раскрывает губы в горячем выдохе, стоит Чану прикоснуться к его шее цепочкой поцелуев. Он путается пальцами в кудрях, вжимая в себя сильнее. Хочется, чтобы Чан оставил свои следы, пометил поцелуями и доказал, что это точно взаправду. — Пожалуйста, Чани-хен.       — Жадный, — смех Чана тоже пускает разряды по всем нервам, и Чонин вздрагивает в его руках, но ластится сильнее, упиваясь тем, что Бан его не отпускает, а продолжает покрывать тело поцелуями, лезет ладонями под большую футболку, царапает пальцами поясницу, задевая резинку пижамных штанов. С мишками.       Но Чонину так всё равно, пока он может оттягивать ткань майки на плечах, открывая себе ключицы, прижиматься к ним губами и даже зубами. Последнее вот ему особенно нравится.       — Хен, — Чонин закидывает ногу на бедро Чана, в жарком бреду притираясь ближе. Он напряжен каждой клеточкой, а Чан такой жаркий, но Чонин хочет еще жарче. И ближе. — А мы можем?..       Ян закусывает губу, краснея от смущения, но собственными бедрами сталкивается с телом Чана, надеясь, что натянувшиеся в районе паха мордочки мишек довольно красноречиво говорят о том, что ему надо.       — Вот так? — улыбка Чана становится темнее, напряженнее, и у Чонина кровь готова остановиться от парализующего голода, которым веет от Чана. Внутри у младшего такой же яд течет, который вынуждает выгибаться, стоит горячим ладоням заскользить ниже, под резинку штанов, и накрыть теплые ягодицы, тут же сжимая их.       — Да, пожалуйста, хен, — Чонин жмурится, закусывая губу. — Хен, я никогда не...       — Всё хорошо, Нин-и, — Чан трется носом о шею, скользит ко впадинке ключиц, оставляя за собой прикосновения-поцелуи. — Мы не будем, но я сделаю хорошо.       — Нет, — Чонин распахивает глаза, упирается ладонями в напряженные голые плечи. Ему нужно немного времени, чтобы сформулировать мысль и собрать разбежавшиеся от горячки возбуждения слова, но он с этим справляется. — Я не хочу, чтобы только мне было хорошо, хен. Пожалуйста?       Чонин умоляюще смотрит на него, сердце колотится бешено в груди, мешая слышать мысли, но Чонин, кажется, слишком хорошо знает, чего хочет.       — Ты можешь... — немного стыдно, может быть, очень рано, но Чонин голоден во всём, что касается Чана. Особенно осознавая, что у них могло быть два года. Целых два года для... всякого. — Можешь использовать меня, мое тело, чтобы тебе было тоже хорошо.       — Блять, Ян Чонин... — Чан прикрывает глаза, а его уши краснеют, когда он это слышит. А еще он сильнее прижимает Чонина к себе, отчего тот наконец-то чувствует и чужое напряжение в области промежности. — Черт, Нин-и... Ну что ты... Блять.       Чан падает лбом на его плечо и тяжело дышит, пока Чонин подрагивающими пальцами гладит его по спине. Впервые касается так близко. И тихо стонет, когда длинные пальцы забираются в непослушные с утра кудри. Вчерашняя укладка развалилась, и Чонин бережно распутывает локоны, отделяя вновь завивающиеся пряди друг от друга.       — Пожалуйста, Чани-хен, — всё тело сжимается в спазмах от простреливающего возбуждения, но Чонин так хочет довериться человеку рядом с собой. Хочется, чтобы они были вместе сейчас, во всем. Если есть такая возможность. Если они оба наконец-то ее дождались.       — Чонин... — Чан всё не может отстраниться от него и не справляется с дыханием, отчего в голосе иногда рычание проскальзывает.       — Ты не хочешь, хен? — от внезапного страха Чонин вздрагивает, но Бан быстро оттягивает его от этих чувств, вновь глядя в глаза и втягивая в поцелуй.       — Как я могу не хотеть, Чонин, — язык проскальзывает глубоко, и чувствовать его близко так приятно. — Я мечтаю о тебе больше двух лет. Всегда. Во всём.       — Тогда... — Чонин задерживает дыхание, боясь не справиться ни с собой, ни с волнением, ни с дрожащими руками. Возможно, это должно ощущаться неправильно, ведь они только признались друг другу в чувствах. Хотя и хранят эти чувства давно. Возможно, он должен подождать. Но сейчас он точно знает, что ждать не хочет. И что очень доверяет Чану, и хочет довериться еще больше. Поэтому руки опускаются к кромке собственных штанов. Чонин сжимает пояс в последней секунде неуверенности, чтобы дальше с коротким выдохом потянуть ткань вниз, вместе с бельем тянет под тяжелым и хищным взглядом Чана, оголяясь впервые перед кем-то. Но "кто-то" — Чан. Его Чан. Самый-самый. И Чонин снимает одежду окончательно, открываясь ему, обнажаясь, но смело глядя в глаза. Хотя сердце вот-вот взорвется.       — Такой красивый, с ума сойти, — Чан шепчет пересохшими губами. Боится, что если моргнуть, то всё исчезнет сейчас же. Но Ян сам тянется к грубой ладони, сжимает ее и ведет к мягкому карамельному бедру.       — Прикоснись, — голос тоже шершавый от нервов. — Пожалуйста.       И опускает руку Чана на свою горячую кожу. Старший рефлекторно сжимает, но измученно стонет-воет тихо, смыкая зубы сильно, когда Чонин выгибается, подставляясь под прикосновения.       — Пожалуйста, хен, — Чонин не понимает, почему он звучит так измученно, почему просит так отчаянно, и вообще правильно ли он делает, но то, как Бан накидывается на него с поцелуями, как оглаживает открытые участки тела и шумно дышит, кусая собственные губы, заставляет Чонина чувствовать себя наэлектризованно-хорошо. Возможно, он всё же делает всё правильно.       — Повернись, я всё сделаю, — Чан целует в челюсть, мажет по виску, ненасытно наглаживая округлые ягодицы, и нетерпеливо смотрит в глаза.       — Хен, подожди... — Чонин задыхается от волнения, но всё равно говорит. — Я могу... Посмотреть? Сначала.       Чан лишь кивает, прослеживая за его взглядом, и сам тянется к своим штанам, резко стягивая их и отшвыривая вместе с боксерами на пол. Тишина не кажется неловкой, только Чонин краснеет щеками. Но не от смущения, а потому что... Нравится. Весь Чан ему нравится. И смех его нравится, и шутки временами глупые, и волосы непослушные, и тело крепкое, и член... Чонин сглатывает, протягивая пальцы к липкой и блестящей от выделившейся смазки головке.       — Можно? — он смотрит на такого же красного по самые уши Бана и улыбается, радуясь, что они разделяют одни и те же эмоции. Рука на его бедре нервно и нетерпеливо сжимается, а собственный член, уже напряженный и тоже влажный, дергается, когда Чан выдыхает хриплое "да".       Чонин осторожно, медленно берет член в руку, обхватывая снизу, проскальзывает по всей длине, отмечая, что он большой и толще, чем у него самого, ощущается совсем по-другому. От основания вновь поднимается к головке, чувствуя жар и предэякулят, снова выступающий из щелки.       — Нин-и... — Чан утыкается в его плечо лбом, горячо дышит в ключицу, а Чонин видит, как его бедра напрягаются в сдерживаемом желании вбиться в руки. Это возбуждает еще сильнее и провоцирует сделать несколько быстрых движений по всему пенису, чтобы просто... Посмотреть. Посмотреть, как Чан заламывает брови, кусает губы и стискивает его талию, дергаясь всё же вперед. А еще повторяет его имя.       "Чонин" звучит так горячо и правильно, когда Чан стонет, откидываясь назад, стоит Чонину найти идеальный темп и двигать устойчиво запястьем.       А еще одно задушенное "Нин-и" вырывает все предохранители, и Чонин тихо-тихо стонет впервые так, как мечтал, рядом с Чаном.       — Повернись, — Кристофер снова просит, и на этот раз Чонин слушается, но перед этим сталкивает губы для поцелуя. Ему это было очень нужно.       Когда он поворачивается на другой бок, спиной к Чану, то ладони тут же обвивают его, а Чан тесно прижимается со спины. Его член трется о поясницу, ягодицы, бедра, оставляя капельки смазки, когда Чан рвется губами к шее и влажно покрывает ее, останавливаясь в некоторых местах, чтобы засосать. И Чонина потряхивает от мысли, что Бан оставит на нем засосы.       Долгий стон срывается с губ, когда всё тело простреливает ошеломляющее удовольствие в секунду, когда Чан смачивает свою ладонь слюной и обхватывает напряженный член Чонина.       — Будь тише, мой хороший, — Чан проводит от головки до основания и обратно, уверенно давит большим пальцем на нежную кожу, раскрывая щель. — Все спят, давай не будем их беспокоить. Пожалуйста.       Чонин лишь кивает, хотя смысл слов доходит не сразу, ведь Чан продолжает ласкать его, оглаживать по всей длине, мнет поджимающиеся яички, перекатывая их в ладони, пока губами без остановки раскрашивает шею и скулы. Чонин даже представить не мог, что поцелуи Бана будут настолько приятны. А ведь он пытался, много раз пытался представить. Но всё это меркнет перед пухлыми нежными губами, залюбливающими каждый кусочек его тела. Это слишком хорошо.       Куда деть руки, Чонин не знает, беспомощно мнет подушку, ерзая от прикосновений. Как и куда деть самого себя, отчаянно дергающегося.       — Ты можешь толкаться в мою руку, — Чан прерывает поцелуи, нашептывает горячими губами подсказки, и Чонин незамедлительно слушается, подаваясь бедрами вперед. Чертовски хорошо, так сильно, что хочется кричать, но он помнит, что нельзя. — Вот так. Молодец, Нин-и.       Чан мычит довольно, но выдохи тяжелые, и Чонин наконец-то чувствует, как иногда он напряженно дергается всем телом за его спиной, а член неровно проезжается между ягодицами. Особенно когда Чонин в погоне за собственным удовольствием толкается в кулак Бана.       Чонин тихо скулит от эмоций и какой-то беспомощности, но вспоминает свою просьбу.       — Пожалуйста, хен, — его потряхивает от возбуждения и шумного дыхания Чана за спиной. — Используй... Я для тебя. Как хочешь... Пожалуйста.       Мысли путаются, стоит неожиданному укусу обжечь плечо. Чан прикусывает кожу, почти что воя от слов Чонина, он сам торопится, сам несдержанно толкается бедрами, проводя членом между мягкими половинками, а рука на возбуждении Чонина замирает, сильнее сдавливая, почти до боли. Но и от этого хорошо.       Чонин замирает, когда всё резко прекращается. Член пульсирует, как и всё его тело, но тепло Чана исчезает.       — Чонин... — если не поворачиваться, то от хриплого голоса колотит еще сильнее. — Чонин, у нас нет смазки.       Чан снова обвивает его руками, и Чонин понимает, что Кристофер полностью голый, когда сам прижимается такой же голой спиной к крепкой груди Бана. А перед лицом появляется ладонь Чана.       — Сплюнь сюда, сокровище, — Чан глубоко дышит, и Чонин пытается подстроиться под его дыхание, потому что голова уже кружится... от всего. — Пожалуйста, скорее.       И Чонин плюет, собирает слюну, чувствуя, как Чан нетерпеливо прижимается к нему, выпускает вязкую жидкость на подставленную ладонь. Обернувшись через плечо, он видит, как и Чан добавляет свою слюну, и от этого у Яна стоит еще крепче. Он и представить не мог даже в самом горячем сне, что первое утро нового года он проведет так.       Но вот они здесь, в одной постели, и Чан смазывает себя их слюной.       — Расслабься здесь немного, — Чан легко касается задней поверхности его бедер, и Чонин послушно раскрывается, оставляя промежуток между ног, который Чан тут же заполняет своим набухшим и влажным членом. — Вот так, Нин-и.       Он снова сплевывает на руку и возвращает ее на изнывающий пенис Яна, мажет неровно, когда сам толкается между сомкнутыми нежными бедрами в поисках трения и давления на собственный стояк.       — Черт, — Чан скулит громко, очень громко, когда эмоции сжирают его, и руку останавливает, лишая Чонина прикосновений. Он матерится, пытается вернуться к дрочке, но снова теряет контроль и сбивается.       — Я сам, хен, — Чонин мягко убирает его руку от себя, заменяя ладонь на свою, тут же выстраивая быстрый темп, почти такой же, в котором член Чана скользит между его ног, задевая мошонку и иногда сталкиваясь с его членом.       — Прости, прости, — Чан звучит расстроенно и обеспокоенно, и от этого у Чонина дергается сердце. О нем заботятся. О нем Чан заботится.       — Всё хорошо, хен, — он водит рукой по собственному стояку быстрее, чувствуя, как узел скручивается, предвещая лучший оргазм в его жизни. Но всё равно выдыхает слова для Чана. — Продолжай, всё хорошо.       Каждый из них двигается в своем темпе. Чонин сбивается, ожесточенно надрачивая себе, уже не в силах сдерживаться. Чувство, что Чан позади него, двигается между его бедер, преследуя собственное удовольствие, оставляя на нем свою смазку, слюну, поцелуи, дыхание в итоге настолько ошеломляет и взрывает изнутри, что он кончает, бурно и долго. С трудом успевая закусить губу и предотвратить стон. Это действительно лучший оргазм в его жизни, за которым он не сразу осознает, что больше не чувствует прикосновений Чана.       Но как только он собирается повернуться, то слышит сбитое дыхание и полустон, тут же сменяющийся горячим прикосновением к пояснице. Чан кончает на него, и от этого Чонину ужасно хочется кончить снова. Просто от одной мысли, что это всё произошло с ним. С ними.       — Прости, прости, прости, Нин-и, — Бан тут же тянется за майкой, чтобы снять остывающую сперму с кожи, но Чонин фырчит и крутится, обхватывая его за шею. Наконец-то он видит его полностью обнаженным и сам жмется своим открытым телом ближе, целуя с новым голодом в движениях, скуля от счастья и начинающей цвести любви. Чонин и не думал, что Чан может нравиться ему еще сильнее.       Но теперь он точно это знает. Потому что Чан теперь не просто нравится. Теперь он любит.       — Надо в душ, Нин-и... — с улыбкой Чан продолжает его целовать, но упорно тянется к краю кровати, подтягивая к себе. Теперь Чонин сидит у него на бедрах. Голый, взъерошенный, с засосами по плечам и шее, но улыбающийся и счастливый.       — Я так счастлив, Чани-хен,— он крепко держится за его плечи и смотрит в глаза, сияя улыбкой до ямочек.       — Ты будешь еще счастливее, когда мы помоемся и уберем сперму с твоей спины, — Чан немного краснеет в смущении, но осторожно трогает поясницу, будто спрашивая, всё ли в порядке.       — Хорошо, — Чонин снова жмется, обнимая всем телом. — Но только в душ вместе.       — Куда угодно и всегда, Нин-и, — Чан посмеивается, целуя в щеку.       Но обещание держит. Душ совместный, как и завтрак, который Чан готовит.       По кухне разносится теплый запах незамысловатой утренней яичницы, но Чонин всё равно не может ее дождаться. Ерзает беспокойно на стуле, похрустывая оставленными чипсами, но глазами пожирает не только выглядывающие со сковородки желтки, но и парня перед собой. Любуется, наслаждается. Хочет.       — Ты дыру во мне прожжешь, — Кристофер накрывает сковородку крышкой и поворачивается к нему. — Что такое?       — Ничего, — Чонин прячет взгляд, губу кусает.       — Чонин, — Чан опирается на столешницу, нависая над ним. И Чонин позорно сводит колени, ломаясь под аурой старшего.       — Просто, — взгляд бегает, но всё же смотрит в шоколадные сладкие глаза. — Нравишься мне, хен. Очень.       — И ты мне, сокровище, тоже, — Чан проводит пальцами по его скуле, гладит нежно, трепетно, пуская весенние цветы под кожу.       — Тогда, получается... — мурашки бегут, когда Чонин понимает, что они это еще не обсудили. Но молчать и быть в неизвестности он не может.       — Получается, мы вместе, Чонин, — Чан наклоняется к нему за поцелуем, которым Чонин тут же отзывается. Конечно, Чан понял.       — Ну наконец-то!       Они дергаются друг от друга, разрывая прикосновение губ, и смотрят тут же в сторону коридора, где радостно шагает немного помятый и растрепанный, но сияющий Хан Джисон.       — Свершилось! Дотянули кота за яйца! Вы посмотрите! — Хан почти что прыгает до потолка, но затем выбирает наброситься на Чонина с затискиванием. Чан лишь усмехается и возвращается к плите. Теперь нужно сделать еще несколько яичниц.       — Что случилось? — в подтверждение его предусмотрительности раздается заспанный голос Хенджина. Он трет сонно глаза и слепо держится за руку такого же лохматого Сынмина, который, правда, выглядит очень даже включенным в реальность и ведет своего парня к столу.       — Чан и Чонин наконец-то вместе! — Джисон не перестает виснуть на Чонине и кричит на всю кухню, отчего Ян морщится, но говорить против ничего не собирается. Ему тоже хочется кричать от счастья.       — Наконец-то! — Хван тут же оставляет Сынмина и бросается к Джисону и Чонину, обоих сгребает в объятия и верещит. — Ура! Сон-и, посмотри на засосы!       Они оба присвистывают, оттягивая ворот футболки. Чонин краснеет до кончиков пальцев ног, но не сопротивляется.       — Почему они уже орут? — Чанбин и Феликс тоже входят на кухню, но тут же перестают хмуриться, понимая всё лишь с одного кивка Сынмина и Минхо в сторону остальных. Они оба смотрят на Чана, который раскладывает тарелки, пряча улыбку, пока Хван и Хан продолжают виться вокруг Чонина. А Ли и Со подходят к самому старшему и обнимают крепко.       — Поздравляю, — Чанбин сжимает его со всей силы, до смешного кряканья, а Феликс гладит по плечу, солнечно улыбаясь. Чан тоже улыбается и, поджав губы, кивает. Глаза блестят.       И Чонин им любуется. Каждым движением.       — Это я их свел! — Джисон угомониться не может даже за завтраком. Опасно размахивает вилкой с куском яичницы, но продолжает болтать.       Он решил, что новая пара — полностью его заслуга.       — Хен! — Чонин закатывает глаза, прижимаясь ближе к Чану, который громко смеется.       — Что? Разве нет?! А кто придумал эту вечеринку?! А кто всё организовал?! А ты еще ехать не хотел! — Джисон сужает глаза и смотрит сердито на младшего.       Чонин уже готов оттаять и признать правоту, потому что кто знает, сколько бы они еще прятались друг от друга, если бы не этот дом, этот Новый год и...       — Сон-и, — Минхо мурлычет ему на ухо, но все слышат. — Не зазнавайся, милый. Они сделали это тогда, когда были готовы.       — Но... — Джисон дуется лишь несколько секунд, но потом соглашается и кивает. — Я очень рад за вас, парни.       Все за столом подхватывают его слова и призывают чокнуться кружками кофе.       И Чонин смеется, когда они продолжают их поздравлять, но льнет к Чану ближе, который без всяких слов сгребает его в объятия и целует. И кажется, что так было всегда. А мысль, что еще прошлой ночью они не касались друг друга вот так, кажется абсурдной.       И Чонин вздрагивает, осознавая это.       Всё так изменилось за новогоднюю ночь. Наверное, для кого-то это и безумие, но для Ян Чонина — настоящее чудо. Чудо, которое он обнимает и целует, и которое целует его в ответ, окутывая теплом и счастьем.       — Я хочу каждый новый год встречать с тобой, — Чонин шепчет это, зная, что для всего мира его слова потонут в общем гомоне друзей, но Чан услышит, конечно, услышит.       — Я тоже, — прижимается губами к виску и улыбается. — Всегда. Это обещание.       — А ты их всегда держишь, — Чонин сверкает глазами, договаривая за Чана его фирменную фразу. И улыбается так широко, что Чан не выдерживает, обнимает его еще крепче, зацеловывая до смеха, но прижимает к себе, отказываясь отпускать. А Чонин никуда и не собирается. Он ведь теперь дома.