Вместе с тобой в мою жизнь приходит весна

Отец кричит и разбивает об ламинат тарелку. Мать не кричит, но отцу поддакивает и обвиняет сына в том, что он родился. Сынмин прикрывает глаза и старается игнорировать громкие отвратительные звуки. Это закончится. Раньше заканчивалось, закончится и сейчас. В глазах отца нет ни грамма осознанности, будто это совсем другой человек, не тот, кого Сынмин помнит. У матери под глазами тёмные круги, будто нанесённая в несколько слоёв тушь потекла и размазалась, на практически мертвецки бледной коже они выглядят ярче, чем могли бы. Сынмин не понимает, из-за чего нелепый скандал начался в этот раз, так же, как не понимает то, откуда берёт корни его самый главный кошмар. Раньше отец был другим. Он любил свою семью, старался провести с женой и единственным сыном как можно больше времени, не пил. Как по щелчку пальцев он преобразился в худшую сторону, с каждым днём становясь похожим на животное всё больше. Раньше у Сынмина была мама, с которой они защищались от отца вместе. Которая прижимала к себе и шептала о любви. В один момент всё переменилось вновь. И теперь парень в одиночку защищается от них обоих. Оскорбления сыпятся на него градом, в лицо брызжет слюна и устойчивый запах перегара. Сынмин морщит нос, отворачивая голову в сторону, из-за чего отец злится сильнее. Парень не понимает ничего, вокруг него разрастается хаос, за которым он не сразу видит, что в лицо летит чужой кулак. Перед глазами темнеет на несколько секунд, и в ушах звенит. Сынмину требуется время, чтобы прийти в себя, прижимая руку к разбитой губе, и услышать, как взвизгивает мать. И уже не разберешь, кричит она на отца или на него. Это всё неважно. Картинка расплывается и двоится, пока парень добирается до своей комнаты, где прислоняется спиной к едва успевшей закрыться двери и медленно дышит. В голове мыслей нет, для них не время и не место, в глазах даже не скапливаются поганые слёзы, такие же ненужные сейчас. Надо валить. Собрать вещи и уйти. Куда угодно, лишь бы подальше от этого безумного пиздеца, где, каким бы прилежным сыном ты не был, всё равно останешься ненужным, нелюбимым. Сынмин скидывает в рюкзак самое необходимое — всего лишь документы, зарядку для телефона и пару книжек. Больше ему ничего не нужно. Губа саднит, но на неё тоже нет ни сил, ни времени. Есть только желание уйти. Пробраться из дальней комнаты к выходу несложно: родители ругаются между собой, бьют посуду и ломают мебель. Ад, который повторяется каждый чёртов день. Ад, из которого смелости выбраться хватает только сейчас. Сынмин тенью шмыгает в коридор и подхватывает двумя пальцами свои конверсы, напоследок хлопая дверью и сбегая по лестнице вниз, будто его кто-то вдруг захочет поймать и вернуть. Если бы. Обувается парень уже на лестничной клетке, долго расшнуровывая и зашнуровывая аккуратные чёрные кеды. Они не выглядят новыми, но остаются опрятными на протяжении двух лет. В них даже нет ни одной дырки, отсутствуют и царапины на носках и подошвах сбоку. Сынмин их бережёт невероятно сильно. Как и большинство своих вещей, купленных на свои деньги. На дворе середина апреля. Ночной воздух порывами прохладного ветра врывается в лёгкие, остужает и отрезвляет постепенно. Сынмин, только выбежав из подъезда, останавливается, наполняя грудь чистым кислородом. Никакого тебе вонючего спирта, лишь запах асфальта и ранних растений. В обшарпанном дворе из последних сил светит, иногда моргая, облезлый фонарь. Недалеко за столом на двух лавочках сидит громкая компания подростков, и Сынмин прикусывает нижнюю губу, страдальчески заламывая брови. Всё, чего ему хочется — тишина и спокойствие. Поэтому он суёт руки в карманы свободных светлых джинс, и направляется в соседний двор, молясь, чтобы там было тихо. Хотя, в задрипанных районах, находящихся далеко от центра города, не стоит тешить себя надеждами на спокойную жизнь. Если вдруг захочется, можно посчитать и выявить, что на каждый десятиэтажный дом приходится хотя бы четыре пьющих этажа, полтора просто неблагополучных, а остальные — либо старые люди, которым уже поздно менять жильё, либо студенты, готовые жить где угодно, лишь бы подешевле. В бежевом кардигане тепло, но руки мёрзнут даже в карманах, Сынмин сжимает и разжимает кулаки, надеясь не перестать чувствовать свои пальцы. Пустоту в голове заменяет осознание. Ему некуда идти в такое время. Точно не к друзьям, живущим с родителями, которые вряд ли одобрят Сынмина с его-то положением, не к деду на кладбище и явно не к бабушке в Японию. Домой к вечно пьющим, похожим на самых мерзких животных родителям он не пойдёт. Каждый раз, смотря на них, Сынмин вспоминает время, когда всё было по-другому, когда он их любил. Сейчас ему не грустно, ему уже поебать. Жалеть о прошлом нет времени, когда нужно заботиться о настоящем, находя где-то деньги на банальные потребности. Сынмин не знает, сколько он идёт, где в конченом итоге оказывается, но находит себя сидящим на детских качелях, подвешенных на цепочках. Этот двор не похож на сынминов, он какой-то освещённый, облагороженный и выглядит так, будто днём на этой самой площадке бывает очень много беззаботных детей со своими нормальными родителями. Наверное каждый ребёнок когда-то хотел быстрее вырасти. Сынмин тоже хотел, лет до двенадцати. Хотел, потому что так бы он смог противостоять отцу и защитить маму. А в злополучные двенадцать пришлось взрослеть. Он почти не помнит, что такое детство. Так, небольшими классическими отрывками вроде тех, где вы с родителями идёте по парку, а в твоей руке сладкая вата больше, чем ты сам. Лет в шесть это было. А следующие шесть казались кошмаром, пока мальчик не узнал, что может быть хуже. Потому что, когда думаешь, что хуже некуда, нужно помнить, что всегда есть дно, которое можно пробить. Сынмин пинает носком кеда песок под ногами, делая под качелями небольшую ямку. Он смотрит вверх, туда, где должны быть звёзды, но за ярким светом фонарей не видит ничего. Сбоку слышится какая-то возня, похожая на шорох одежды, после которой следует шумная ухмылка. Сынмин удивлённо раскрывает глаза и поворачивает голову на того, кто производит эти звуки. В поле зрения появляется сначала протянутая расслабленной крепкой рукой, увитой паутиной вен, пачка сигарет, а уже после взгляд поднимается на её обладателя. У него на лице улыбка какая-то совершенно мягкая, глаза, кажется, блестят весело, а по голове рассыпаются белые неаккуратно уложенные кудряшки, в которых теряется свет фонаря, делая их похожими на нимб. Сынмин хмурится и закусывает губу, смотря на красные Мальборо. Незнакомец настойчиво трясёт рукой, не опуская её, пока парень не вытягивает одну сигарету, глядя всё ещё недоверчиво. В кармане совершенно случайно находится почти пустая зажигалка с заедающим колёсиком. Холодные пальцы не слушаются, из-за чего выжечь искру не получается около десятка раз. Сынмин раздражённо дёргает ногой, а потом видит перед глазами огонёк протянутой зип-зажигалки в чёрном металлическом корпусе. У этого парня всё, наверное, чёрное кроме сигарет и волос. — Почему ты был так уверен, что я курю? — Сынмин заговаривает первым, стряхивая тёмную чёлку с глаз в стороны. Он выпускает в воздух клубы дыма и стряхивает пепел, немного раскачивая себя достающими до земли ногами. — Я слежу за тобой около двух недель, и ты то за домом куришь, то по пути в школу, — говорит без тени улыбки, но беззаботно пожимает плечами и подкуривает себе. Рука Сынмина с сигаретой замирает на полпути, и он испуганно смотрит на странного парня, практически не дыша. А потом тот громко прыскает и смеётся, потирая нос рукой. — Шучу. Ты просто выглядишь слишком дерьмово, чтобы не хотеть курить. Подрался с кем-то? Сынмин тянет руку к губе и ногтём скребёт запекшуюся кровь несколько секунд задумчиво, а потом встряхивает тёмными волосами, роняя чёлку на лоб. Он усмехается тускло и молчит, смотря в чужие весёлые глаза. Этот парень подозрительно хмурит брови, но выспросить что-то не пытается. — Да ладно тебе, всё наладится, — делает последнюю затяжку, хоть и закурил позже, и идёт к мусорке, чтобы выбросить окурок. Сынмин всегда долго курит, стараясь растягивать процесс на максимальное время. И сейчас ему хочется, чтобы незнакомец, как только закончится сигарета, пропал из поля зрения и не раздражал своим ребячеством. — Спасибо за сигарету, конечно, но не мог бы ты оставить меня в покое? Внутри Сынмина потихоньку разрастается недовольство. Это не родители, с которыми бесполезно даже пытаться поговорить. Это какой-то навязчивый прохожий, не способный держать свой язык за зубами. Милый, симпатичный, но до жути раздражающий в высказываниях и поведении. — Хочешь кофе? — Всё никак не угомонится. — Кофе пагубно влияет на нервную систему, сосуды и сердце. А ещё вызывает зависимость, так что нет, не хочу, — Сынмин ковыряет ладони ногтями в карманах кардигана и прикусывает щёку изнутри. Хоть бы этот жизнерадостный блондин отстал уже. — Ты слишком загоняешься. Нужно проще относиться к вещам, и жить станет радостнее. Чай, может? — Он виснет на опорном столбе качелей совсем по-детски и выпячивает нижнюю губу. Очень некстати холодный порыв ветра продувает одежду и приводит в беспорядок волосы. Сынмина это бесит, и он вслепую пытается разложить пряди на предназначенные для них места. А странному парню с растрёпанными волосами только лучше. Он становится похож то ли на облачко, то ли на барана. Ночевать на улице не прельщает, но никто не гарантирует, что незнакомый-новый-знакомый оставит у себя. Впрочем, так Сынмин хотя бы час посидит в тепле и подарит бедному желудку, не видевшему еды с самого утра, хоть что-то. Соглашаться безрассудно. Отказываться глупо. Что потеряет Сынмин, если согласится? Наверное, ничего существенного. Даже если этот парень — маньяк, жизнь для Кима не имеет особого смысла. Как бесконечный тёмный лабиринт без единого выхода. Ему негде жить, некуда идти и нечего терять. Хоть раз в жизни он может поступить легкомысленно. Если так можно назвать отчаянный шаг после долгих раздумий, за которые блондин не теряет надежды и тихо стоит, ожидая, когда же парень примет решение. — Давай свой чай, — поджимает губы Сынмин и встаёт, бесстрастно оглядывая чуть ли не прыгающего от радости парня. Был бы хвост, завилял бы веником, честное слово.                               ••• У, как выяснилось, Чана, квартира небольшая и обставленная по минимуму. И выглядит в сотню раз светлее и уютнее сынминовой. По паркетной доске в отдалении быстро цокают коготки, и секундой позже в проходе показывается небольшая мордочка. Два глаза-пуговки с восторгом смотрят на хозяина, а хвост практически оббивает пушистые бока. Сынмин уверенно может сказать, что это Кинг-Чарльз-спаниель, потому что любит читать чуть ли не всё, что под руку попадётся. Ну, а ещё у него у знакомого такая собака. — Берри! — Радуется Чан так, будто не видит её каждый день в своей квартире. Он приседает на корточки и тянет руки вперёд, а собака несётся ему навстречу и не может сдержать своей радости. Сынмин смотрит на эту картину, и что-то в его сердце тает от того, с какой любовью Чан чешет за ушами и гладит по маленькой спинке. — Она такая хорошая, — задумчиво произносит Ким, тоже садясь на корточки. Сколько бы он ни был холоден к новому знакомому, с собакой он так не может. Её хочется погладить и затискать. — Сколько ей? — Сынмин протягивает руку. — Она не очень любит новых людей, — предупреждает Чан, но с удивлением наблюдает за тем, как Берри обнюхивает руку и тычется в неё мокрым носом. Что ж, это довольно мило. — Около трёх с половиной лет? — Спрашивает сам себя и секундой позже поясняет, — я забрал её с улицы совсем малышкой в начале зимы. Она чуть не замёрзла насмерть. Как выяснилось в ветеринарке, у неё одна лапка чуть короче других. Видимо, заводчики решили избавиться от бракованного экземпляра, — Чан поджимает губы, но собаку гладить не перестаёт. Сынмин видит в его глазах злость и разочарование — эмоции, которые от него кажутся весьма неожиданными, потому что в голове у него уже сложился образ большого наивного ребёнка. Немного глупого и надоедливого. И опять в груди что-то надламывается, трескается и крошится. Чан почему-то уже и не кажется таким противно-раздражающим. Только что рассказанная история о нём много говорит и Сынмина равнодушным не оставляет. Раздражение понемногу утихает, потому что он больше не мёрзнет, его стараются отвлечь бессмысленными беседами, а ещё парень чувствует себя достаточно спокойно и безопасно по сравнению с тем, как обычно это бывает дома. — Главное, что сейчас с ней всё хорошо, — заключает Сынмин, ласково пропуская шерсть между пальцами. Берри лежит на коленях, пока Чан крутится по кухне от одного шкафчика к другому, то рыская в поисках пакетиков с чаем, то выискивая что-нибудь съедобное типа печенья. Сынмин в его компании чувствует себя расслабленно, но предпочитает это спихивать на эффект от собаки, прикусывающей руки, если перестать её гладить. Чан слишком суетной для двенадцати часов ночи, но это забавно. Парень ему даже благодарен за такую активность, потому что она достаточно хорошо помогает отвлечься от тяготящих мыслей. Телефон лежит на столе рядом, и он иногда бросает на него взгляд, но в итоге лишь разочарованно поджимает губы. Ещё бы они его искали. Возможно, Чан наблюдательный, а может и Сынмин слишком сильно нервничает, но это не так важно как то, что блондин переворачивает его телефон экраном вниз и начинает болтать, а в голове ни единой мысли о том, чтобы его стукнуть, хотя Ким обычно злится, если его вещи трогают без спроса. Чан говорит о чём-то глупом и неважном, о том, о чём Сынмин никогда в жизни бы сам не задумался, и снова отвлекает от безрадостных мыслей. Крекеры — не лучший вариант, чтобы нормально поесть, но и Чан с первого взгляда не выглядит человеком, у которого в пустом холодильнике ветер завывает. — Я просто тут почти не бываю, — смеётся и разводит руками, поджимая губы в неловкой улыбке, — обычно кочую между универом и студией, так что тебе повезло, — на вопрос «а она?» и кивок на свои колени, отвечает просто, — она со мной после универа путешествует. Сынмин задумчиво качает головой и подносит к губам жёлтую кружку с котятами, похожими на какой-нибудь набор стикеров. Чай разливается теплом по организму, греет и успокаивает. И вроде бы даже жить уже можно. — Не хочешь покурить? — Чан отставляет свою, с не менее забавными рисунками, в сторону и дожидается чужого кивка. Берри недовольно фыркает, едва разлепляя сонные веки, когда с нагретых коленей её опускают на пол, и хвостиком следует за парнями, но блондин закрывает перед её носом дверь в комнату, где располагается балкон. Такая глупышка. Она не любит холод до фырчания и чиха, но будет трястись и терпеть, если где-то там маячит хозяин. Поэтому приходится, скрипя сердцем, каждый раз перекрывать для неё вход. — Чего ты от меня хочешь? — Сынмин скуривает примерно половину и начинает ёжиться. По сравнению с квартирой Чана, улица — ледник, а не отапливаемый, спасибо хоть застеклённый, балкон — сущий кошмар, но ядовитый дым наполняет лёгкие приятно. — Что? — Он приподнимает брови, выдыхая сизое облако в раскрытое окно. — Ты стрельнул мне две сигареты, привёл в свой дом, постоянно пытался развеселить и отвлечь, но мы не друзья. Чего ты от меня хочешь? — Флегматично смотрит на пустынный двор, фонари которого спокойно достают своим светом до третьего этажа, не оставляя шанса темноте захватить балкон. — Ничего? — Чан как-то нахохливается и даже будто обижается, по-детски выпячивая нижнюю губу. Сынмин его задевает своими словами, будто блондин не может быть просто хорошим человеком. — Ничего не хочу. Разве я не могу просто быть добрым? — Ты странный, — пожимает плечами и собирается по привычке кинуть окурок в окно, но замечает стоящую в углу пепельницу и меняет направление броска. Чан правда странный. У него взгляд какой-то слишком…невинный? Будто бы ему правда есть дело до незнакомых людей. Добрый настолько, что, кажется, добротой этой способен весь мир объять, не особо трудясь даже. Ему это когда-нибудь аукнется, потому что по-другому не бывает, но всё это будет когда-нибудь потом. Явно после того, как он заварит ещё по кружке чая, чтобы согреть вечно мёрзнущего парня. После того, как расскажет ему тысячу и одну весёлую историю из универа или студии звукозаписи. После шуточно-ревнивого бурчания на Кима и собаку, которая вместо своего хозяина выбрала незнакомца. И после всего тепла, подобного солнечному, за которым растения тянутся, потому что жить без него не могут. Сынмин на них, оказывается, похож чем-то. И в Чане он утопает слишком быстро и слишком необратимо. Это странно и пугает, потому что блондин ничего для этого не делал. Потому что Сынмин никогда чего-то подобного не чувствовал и не планировал, но он, видимо, просто неудачник, нуждающийся в заботе. Ну вот он её и получает, не замечая за собственными тяжёлыми для переваривания мыслями, что чужие взгляды всё дольше на нём задерживаются, мечутся по лицу и отдаются покалыванием в груди. Сынмин весь такой красивый с тонкими прямыми бровями, немного косящими совершенно умильно глазами, очаровательной квадратной улыбой и изящными руками. И такой помотанный жизнью, что больно. У него взгляд слишком серьёзный для его возраста, и настрой такой, будто он живёт в антиутопии. Его очень сильно хочется с ног до головы в уют завернуть и, не так сильно, но всё же тоже хочется, поцеловать, вытягивая все проблемы, забирая себе и решая. — Можно тебя поцеловать? — Слова бегут вперёд мыслей после достаточно долгой паузы. Взгляд мечется от губ к глазам и обратно. Чан сглатывает слюну, которой вмиг становится в несколько раз больше, и смотрит выжидающе. Он со сложенными на стуле между ног руками выглядит в несколько раз меньше, чем есть. Мило. — А если я скажу «нет»? — Щурит глаза и губы растягивает в едва заметной улыбке. Вот оно, то, чего Чан на самом деле добивался. Ещё чуть-чуть, и трахаться потащит. Вот она и вся доброта. — Я не буду настаивать, — пожимает плечами и отодвигается назад. Сынмин снова разбивается об него в дребезги на миллионы маленьких кусочков. Нашёл подвох, а его не было. Чтобы описать Чана, слов не хватает даже при наличии богатого словарного запаса. Он очень деликатный и уважающий границы, внимательный и поддерживающий так, будто всегда был глазами Кима, видел его жизнь от первого лица. — Я передумал, — меняет решение, чуть погодя. У блондина губы привлекательные чрезмерно. Они большие и пухлые, наверняка мягкие. Их попробовать хочется. Это на Сынмина не похоже: он обычно думает много, сомневается ещё больше, не доверяет и прячется в свои колючки. А этот блондин какой-то слишком простой. Как будто у него проблем и трудностей в жизни не было, нет и не будет. И его настрой некоторыми частями Киму передаётся, заставляя чувствовать себя спокойно. Чан ласково улыбается и медленно обходит стол, будто бы давая возможность ещё раз подумать. Но Сынмин всё ещё сидит на своём месте и только подбородок вверх приподнимает, следя за чужими движениями. Дыхание почему-то сбивается с привычного ритма, и его приходится восстанавливать вручную. Может быть, Чан просто нечеловечески красивый и чудесный с облаком из волос, глазами, вселяющими доверие и аурой комфорта вокруг. Но Сынмин, конечно же, всё спихивает на запоздалую одышку после курения. Глаза раскрываются широко, когда парень нагибается над ним, кончиками узловатых пальцев придерживая за шею, но веки опускаются сами собой, стоит чужим губам коснуться собственных. Ощущения похожи на наступление весны, с которой на деревьях и кустах распускаются зелёные почки. А чуть позже начинают цвести и пахнуть пыльцой. И поцелуй Чана оседает на губах так же, как утренняя роса капельками остаётся на траве. Сынмину мало, он хочет ещё, поэтому неуверенно тянет за ворот футболки на себя и сам касается мягких губ с остаточным привкусом сигареты. Чан целует бережно и аккуратно, и так же он планирует залечивать израненную душу Кима, наклеивая на неё цветные пластыри с милыми зверушками и фигурками. На улице весна по календарю уже второй месяц идёт, а у Сынмина она только сейчас наступает, позволяя начаться оттепели после суровой морозной зимы, когда его губы сминают чужие неторопливо, немного робко, когда они отрываются друг от друга на секунду, чтобы потом снова ухватиться и целоваться до того момента, пока младший ручейками не начнет растекаться, словно оживающая после глубокого сна природа.