С каждой минутой становится всё более душно и неприятно. Хочется сбежать, спрятаться от всей этой фальши в безопасном углу и никогда не высовываться. Головная боль становится такой сильной, что едва не достаёт до идеально ровной, аристократичной спины. Хочется ещё и сгорбиться, перестав поддерживать осанку, но тогда родители вынесут мозг. Ему срочно нужна его тишина.

— Мне нужна сессия. Прямо сейчас, — первое, что слышит Минхо, стоит только Хёнджину перешагнуть порог квартиры. Хван выглядит так, будто вот-вот упадёт и не встанет ближайшие несколько дней, но перед этим разнесёт всё вокруг себя в пух и прах.

Хван, как бы раздражающе не было это признавать, зачаровывает и приковывает к себе внимание. Особенно такой, с изнывающим членом и покусанными губами, с умоляющим взглядом через плечо и умильными хныканьями. И Джисон правда не может перед этими немыми мольбами устоять, устанавливая безумный темп, взбивающий внутренние органы в пену.

В бежевом кардигане тепло, но руки мёрзнут даже в карманах, Сынмин сжимает и разжимает кулаки, надеясь не перестать чувствовать свои пальцы. Пустоту в голове заменяет осознание. Ему некуда идти в такое время. Точно не к друзьям, живущим с родителями, которые вряд ли одобрят Сынмина с его-то положением, не к деду на кладбище и явно не к бабушке в Японию. Или У Сынмина проблемы в семье, а у Чана сострадание ко всему живому

Забыть о себе, чтобы помочь другим — идея, которой Чан придерживается, кажется, всю жизнь. Чаще всего удаётся запихнуть ненужные мысли глубоко внутрь, отложить их на самую дальнюю полочку, снова погружаясь с головой в работу, но бывают такие моменты, когда лавина из ненависти к себе накрывает с головой. Улыбаться на камеру — его работа, улыбаться мемберам — обязанность. Когда рядом нет никого, нуждающегося в заботе, можно наконец-то снять улыбку.